У нас с Сашей есть ритуал: каждый день перед сном, уже лёжа в кроватях, мы уделяем время подведению итогов дня. Мы называем это «по пять». Потому что сначала она, а затем и я называем по пять хороших событий за день и по пять плохих. Пять – весьма условная цифра. Иногда событий бывает одно-два, а порой – и все десять наберётся. Но название ритуала «по пять» сохранилось с тех пор, когда я впервые предложила его и когда мы старались вспомнить все события дня, чтобы набрать эти пять плохих и пять хороших событий. Когда учишься замечать хорошее и плохое и вспоминать об этом в конце дня, поначалу бывает сложно, пока нет привычки обращать внимание на происходящее. Для выработки такой привычки я и затеяла этот ритуал. Что ещё мне здесь видится полезного:
1. Мы разговариваем вдвоём и лучше узнаём друг друга (а этого много не бывает). Я узнаю о дочке, что её печалит, а что радует. Какие чувства она испытывает от того или иного события. А Саша узнаёт, в свою очередь, какие события были значимыми для меня, иногда очень удивляется: то, что она считает плохим – для меня оказывается хорошим, и наоборот. И мы это обсуждаем.
2. Такие обсуждения дают пищу для развития интеграции. Сейчас уже Саша может одно и то же событие перечислить и в «пять плохого», и в «пять хорошего». Потому что так и правда же бывает, что с одной стороны это хорошо, но с другой – не очень…
3. Я узнаю о каких-то событиях и переживаниях Саши, которые в этот день прошли «мимо меня». Например, если что-то произошло, когда Саша ездила куда-то с папой или была на кружке. Мне интересно и важно узнавать, как и чем живёт моя дочь.
4. У меня есть возможность, слушая Сашу и наблюдая язык её тела, когда она говорит, выловить те моменты, когда она явно не прожила возникшие в ситуации чувства. И я могу задать вопросы. И помочь прожить чувства. Принять их. Побыть в контакте, пока Саша в них. Посочувствовать, посопереживать. Или вместе порадоваться.
5. В таких разговорах я немножко работаю с Сашей про границы. Например, она любит после моих перечислений начать подсказывать. Дополнять мой список чем-то, что я якобы забыла упомянуть. И здесь я ей говорю о том, что мой список – это мой список. Я включила туда те события, которые сочла важными. И может, я и правда забыла о чём-то, но я имею право забыть. Или не захотеть включать что-то в список. И всё, что она может – уважать это моё право. И, казалось бы, она же не настаивает, она лишь подсказывает мне, типа помогает. Однако мне здесь важно обсуждать, что помощь хороша по запросу. И иногда я и правда прошу её помочь вспомнить, если мы вместе провели день. А иногда не прошу – и наблюдаю, как ей удаётся справляться с желанием «спасти» меня и напомнить.
Сейчас так много людей, привыкших причинять добро (помогать, когда им кажется нужным, а не когда их просят об этом), что очень хочется дать Саше какой-то здоровый способ обхождения с вопросами помощи. И да, её право предложить мне помощь, спросив: «Хочешь я тебе помогу/ подскажу?» Предлагать помощь – вполне здорово и здорово. Но если я отвечу «нет» – ей придётся принять это, не проламывая моих границ, даже если ох как хочется подсказать.
Когда я не забываю поблагодарить её за то, что она удержалась от непрошенной или отвергнутой мною помощи, то обязательно делаю это. Иногда забываю, так что мне есть к чему стремиться.
6. Мы учимся (да-да, я тоже учусь) замечать хорошее. Потому что плохое замечать проще, нам вообще транслировали многим в детстве, что радоваться мелочам не стоит. И теперь наша задача – научиться-таки им радоваться. А для этого их сначала нужно подмечать. Этот навык хорошо прокачивается во время вечернего «по пять».
7. Также важно не обесценивать и плохое. Грустное, обидное, страшное. Не «Подумаешь, вон в Африке дети голодают, а ты тут со своим «укусил комар»!», а «Ой, как мне жа-а-а-аль… Больно было, да?» И нет, это не акцентирование на плохом. Не застревание в нём в ущерб хорошему. Это не про нытье и не про пессимизм. Это про принятие всех сторон жизни. Всех возникающих чувств. Всех, а не только хороших или только плохих.
8. Саша учится сопереживать мне, когда я грущу по поводу чего-то не очень приятного, произошедшего днём. Она тоже говорит: «Мне так жаль тебя, мамочка». А я отвечаю: «Спасибо, доченька». И мы обнимаемся.
Первое время я зорко следила, чтобы Саша не брала на себя мои чувства и переживания. Чтобы ненароком не грузануть её этим. Ответственностью за моё состояние. Но нет, вижу, что она не проваливается в моё. Чему я тоже очень рада, ведь далеко не все взрослые умеют оставаться в своём собственном настроении, когда их партнер (например) грустит, или злится, или испытывает ещё какие-то чувства.
«Маме плохо, а ты тут хохочешь и радуешься (носишься, прыгаешь, бегаешь и тдтп)!» – знакомо? Поэтому не озвученное «когда плохо твоему близкому, тебе тоже ДОЛЖНО БЫТЬ плохо» весьма распространено.
Отслеживаю, чтобы не навесить такое на Сашку, потому что и я не избежала таких родительских посланий в своем детстве, а значит, в моменты безресурсья могу транслировать этот багаж и ей.
9. Иногда в таких проговариваниях «по пять» затрагивается случайно какая-то важная/серьёзная тема, или высвечиваются зачатки Сашиного интереса к чему-то. Такое сразу записываю в блокнот в телефоне, чтобы потом подумать над этим и что-то с этим сделать.
10. Если какой-то момент кажется мне отягощённым непрожитыми эмоциями, мы погружаемся в него и уделяем этому столько времени, сколько требуется. Чтобы фрустрация не копилась внутри. Чтобы минимизировать риск возникновения истерик «на пустом месте».
После проговаривания «по пять» мы поём песню или две, обнимаемся и – спать. Обычно «по пять» и песни, благодаря своей регулярности, занимают не более получаса, чаще всего – минут двадцать.
Потом я просто лежу и слушаю в наушниках музыку, пока Саша засыпает. Когда уснёт – ухожу заниматься своими делами с чувством, что сделала то важное, что нужно было. И вот это осознавание, что порой важное занимает всего двадцать – тридцать минут из всего дня, – оно мне кажется очень прикольным. Потому что порой мы столького требуем от себя в стиле #яжемать: огромные списки «я должна». А самое важное упускаем. То важное, что перекрывает с лихвой все эти «я должна». Потому что не знаю, как у вас, а мне на самом деле хочется просто жить вместе, в отношениях. Иметь эти отношения, а не списки, кто что должен.
Путь от «я должна» к «я хочу» (от чужих ограничивающих убеждений к собственным внутренним ценностям) долгий, и я всё ещё его иду (иногда – с откатами) и буду идти всю жизнь.
Когда Егор был маленьким (здесь я имею в виду возраст примерно с трёх до девяти лет), я не умела проговаривать с ним «по пять» перед сном. Я вообще не умела принимать его чувства, разделять с ним его переживания, быть в контакте. Не умела им интересоваться, задавать вопросы, слушать ответы. Не умела жить с ним, без оценивания, без осуждения. Без воспитывания. Не умела быть мамой – такой, какой мне важно быть сейчас.
«Львиная доля усталости от дня, проведённого с ребёнком, у меня от борьбы! От борьбы за отвоёвывание своего пространства, свободного от домогательств ребёнка, от его посягательств на мою свободу и на моё нежелание всё время быть вовлечённой в общение».
Вместо этого я умела многое другое: сравнивать то, что он делает, с тем, что делать должен, читать нотации, отстраняться и становиться холодной и жёсткой (а порой и жестокой), когда он истерил, высмеивать, делать ироничные и саркастические замечания, наказывать, ставя в угол, шлёпая по попе, лишая приятных вещей, угрожать выбросить любимые игрушки, ставить ультиматумы, порицать и осуждать…
Именно это я и считала нелёгкой работой мамы. Вот это вот сущее испытание – быть мамой, жить с ребёнком. Не потому испытание, что не любила Егора, нет. Но потому, что столько всего НАДО сделать, чтобы считаться хорошей мамой! А если ребёнок ну никак не хочет соответствовать образу ребёнка хорошей мамы – то это же просто тяжелейший труд по приведению его в соответствие!
И я такая вся несчастная: этот ребёнок никак не хочет становиться таким, как надо, вести себя как положено, и мне приходится (далее по списку, приведённому выше – наказывать, угрожать, воспитывать…). Ах, посмотрите на него, видите, как мне нелегко с ним? Да, вот так у нас и дома… Уже никаких сил нет с ним справляться. Да, вот такой родился. И все такие цок-цок язычком и головой качают… Разделяют типа. Сочувствуют мне. Порицают ужасного монстра-ребёнка. Тяжела ноша матери.
Всё, что было человеческого в то время у нас, – это звёздное небо над головой. Возможно, это и спасало как-то меня от окончательного превращения в монстромать.
Когда Егору было лет пять, мы купили светящиеся звёзды, много звёзд. И наклеили на потолок в детской. По вечерам я лежала с ним перед сном, и мы смотрели на это звёздное небо. И немножко даже разговаривали про звёзды. Про созвездия. Про планеты. Про кометы.
Надолго меня не хватало. Как можно упустить такой момент, ведь он отлично подходит для воспитательных целей! Поэтому после нескольких минут жизни начиналось «воспитание» ребёнка. Поводов было много, ведь прошел целый день, за который Егор столько раз вёл себя неправильно и не оправдывал наших с мужем ожиданий!
Чтобы выжить, Егор научился защищаться вытеснением. Это такая защита, при которой человек (подсознательно) вытесняет из сознания тяжёлые для него переживания, события, будто и не было ничего.
Егор не помнит своего детства. Вот все эти ужасы, которые помню я и за которые несу ответственность, – он их не помнит. Но он помнит что-то хорошее. В том числе звёздное небо. Это наше с ним общее хорошее воспоминание. Правда, для меня от него всё равно веет грустью.
Когда мой сын был средненьким (здесь я имею в виду возраст от десяти до тринадцати лет), звёздное небо всё ещё было с нами. Плюс к нему добавились и другие приятные моменты, ведь я работала с психологом, ходила на родительские тренинги, училась жить с ребёнком и видеть в нём прежде всего человека, а не функцию.
Тогда я решила, что звёздное небо слишком ценно для нас, чтобы под ним кого-то воспитывать. Поэтому мы просто под ним лежали, иногда говорили о чём-то важном. Чувства не проговаривались почти никогда, потому что у Егора не было доступа к ним. Я была «слишком хорошей яжематерью» – напрочь отучила ребёнка осознавать, что с ним происходит, обращать внимание на эмоции, чувствовать чувства, и уж тем более – доверять их мне.
Но постепенно (очень медленно, но всё же) наши отношения становились лучше. Я много работала (и сейчас работаю) над этим. Эта работа, мой фокус на отношениях с Егором, – и есть та самая моя ответственность, которую я несу за то, как растила его раньше.
Когда мой сын был уже не маленький и даже не средненький, а вполне себе почтивосемнадцатилетний парень, звёздное небо перешло по наследству Саше. И наши с ней «по пять» и всякие задушевные разговоры происходили под теми же звёздами.
С тринадцати лет наши с Егором отношения можно считать вполне себе отношениями. Конечно, подростковый возраст с его гормональными расколбасами сделал период с тринадцати до шестнадцати лет очень непростым для всей семьи. Но прошли мы его именно благодаря тому, что удалось подправить в наших отношениях до начала подростковости.
А Егор, как внезапно оказалось, был рад расставанию со звёздами. Потому что, оказывается, они всегда мешали ему уснуть своим светом.
Высокочувствительным/нейроотличным детям (и взрослым) часто сложно уснуть, нужна полная тишина и темнота (а иногда – «белый шум»). Если бы не важность этих звёзд для меня, я могла бы заметить, что они мешают Егору спать. Но я не замечала. А на моё «Почему же ты не сказал? Я бы давно придумала, как их убрать!» Егор ответил: «Да ла-а-адно… Помнишь, как мы с тобой перед сном лежали под звёздами?»
Сейчас я не считаю тяжким трудом своё материнство. Да, порой бывает непросто. Как и в любых других сферах жизни. Но это «непросто» для меня уравновешивается огромной благодарностью за то, что у меня такие дети, именно эти дети, именно вот такие. И – умилением, как бы по-дурацки, возможно, это ни звучало. Вот это умиление, которое испытываешь, когда твой ребёнок спит, мирно посапывая, – я чувствую его не только когда они спят. И это для меня показатель такой, маркер, что моё материнство – оно всё же больше про удовольствие и удовлетворение, а не про тяжкий труд и #яжемать (хотя и это бывает).
– Мам, знаешь, мне некоторые вещи в себе так не нравятся…
– Да? Какие, например?
– Ну вот то, что я так сильно волнуюсь, когда иду в новое место или к новым людям, что аж плохо мне… Вот как сейчас…
Разговор состоялся в Сашин первый день в семейном классе. В новом для неё месте, с новыми детьми. Мы как раз ехали туда, и Саша, как обычно в таких случаях, переживала.
– Тебе сейчас плохо? В чём это выражается сейчас?
– Ох… У меня побаливает живот, подташнивает. И мне страшно: а вдруг меня вырвет… Я почти уверена, что нет (потому что я знаю, что обычно так себя чувствую, когда волнуюсь, но меня при этом не рвёт), но всё равно страшно. И у меня сейчас трясутся колени.
– Бедный мой заяц… – На ходу прижимаю Сашу к себе. Замечаю, что пальцы рук у неё холодные (при этом на улице тепло). – Смотри-ка, у тебя ещё и руки холодные. Ты заметила?
– Да. А это тоже из-за волнения?
– Ну, похоже, что да. Давай-ка мы их разотрём.
– А бывает, что из-за волнения руки становятся холодными?
Саше важно получить подтверждение, что такое бывает не только с ней.
– Да, бывает. Вообще много проявлений может быть. Холодные конечности (руки, ноги, голова), тряска (в любой части тела, а то и всего тела), расфокусировка зрения, невозможность сосредоточиться, вроде слышишь, что тебе говорят, но не понимаешь толком… Бывает тошнота, боль в желудке или где угодно ещё… Да много всего бывает.
– Но ведь не у всех! Почему именно у меня?
– Ну, каждый переживает по-своему. Ситуация «в новое место к новым людям» волнительна для всех. Кто-то сильно тревожится, кто-то поменьше. Кто-то волнуется, но как будто не чувствует этого. Как будто это происходит не с ним. А зато, например, уснуть не может накануне или потом. Или наоборот – сваливается и спит беспробудным сном. Организм вот так перерабатывает стресс… Или тело выдаёт какие-то симптомы, а человек говорит, что волнения не чувствует.
– Но я же чувствую! Почему же ещё и подташнивает, и руки холодные, и колени трясутся?
– Ты чувствуешь. Но, возможно, частично. А часть отрабатывает тело. Вот давай лучше поговорим с тобой про твою тревогу. О чём именно ты тревожишься? Чего опасаешься?
– Ну, честно говоря, больше всего мне не по себе, что тебя там со мной в первый день не будет. А вдруг ты мне будешь нужна! А тебя нет…
– Да, понимаю…
– А ещё и этот телефон…
Саша обычно на всякие занятия или прогулки носит с собой простенький кнопочный телефон для связи со мной и с папой. В набедренной сумочке. А тут муж случайно унёс эту сумочку вместе с телефоном на работу. Она лежала у него в рюкзаке, так как Саша сняла её накануне, когда была на дне рождения: там она ей мешала. Муж положил в рюкзак, а утром – ушёл с ним на работу. И Саша осталась без средства связи.
– Да, без телефона волнительно… Давай посмотрим, что можно сделать, если телефона у тебя нет, а нужно мне позвонить. Ты сможешь подойти к куратору и попросить позвонить мне. У Эли есть мой номер. Она наберёт меня и даст тебе поговорить со мной. И ты можешь подойти к Лене с таким же результатом.
– Могу. Но я стесняюсь…
– Да, ты пока стесняешься. Позже привыкнешь, и будет проще, но сейчас тебе стеснительно, я понимаю. Но если очень будет нужно – сможешь подойти?
– Да…
– А на прогулке, даже если вдруг как-то так произойдёт, что оглянешься – а все ушли, и ты осталась одна, тоже можно решить ситуацию.
– Но как?
– Я не знаю, где именно вы будете гулять. Но если с места прогулки будет видно библиотеку, в которой вы занимаетесь, то просто дойдёшь до неё сама. Если не будет видно или если будешь сомневаться, тот ли дом видишь, то останешься на площадке. Сядешь на скамейку и будешь ждать, пока за тобой придут. Рано или поздно тебя хватятся и прибегут за тобой. И даже если нет, то я приеду забирать тебя и, не обнаружив на занятиях, во-первых, дам всем по шапке (Саша смеётся), во-вторых, заберу тебя с площадки. Главное – ни с кем оттуда не уходить, даже если скажут, что их послала я или учителя.
– Да, я знаю. Я сразу убегу, если ко мне с таким подойдут!
– Убежишь? Думаешь, взрослый человек при желании не догонит тебя?
– Догонит… А как же тогда?
– Кричать. Громко. «Это не моя мама!», «Это не мой папа!», «Помогите!», «Я не знаю этого дядю/тётю!» Что угодно кричать. Тогда человек испугается лишнего внимания и сам убежит.
– Ой, мама, смотри, а у меня руки уже тёплые!!!
– Да, и правда. Значит, уже не так тревожно?
– Да, не так! И колени не трясутся! Правда, немного всё же ещё подташнивает…
– Ну и ладно. Жить не мешает?
– Нет… Хотя и неприятно.
– Да, согласна. Неприятно.
И вот так каждый раз, когда в новое место или к новым людям. Или когда был перерыв и давно всех не видела. И ничего с этим не поделаешь, кроме как учиться заботиться о себе в такие моменты, поддерживать себя, чувствовать чувства, замечать свою тревогу и проживать её.
Да что там в детстве! Я и сейчас, когда волнуюсь, чувствую в теле много всего. И сейчас тоже первый шаг в таких ситуациях – заметить свою тревогу, признать её наличие и дать ей место. Для этого есть разные техники.
Хорошо, что у Саши есть я, которая помогает с эмоциями – контейнирует, показывает, как мы можем помогать себе проживать эмоции экологично. Чтобы в будущем она смогла самоконтейнироваться, а также контейнировать своих детей, передавая этот навык дальше, новым поколениям.
Вы когда-нибудь замечали, как порой тяжело просто быть рядом? Когда человеку плохо – грустно, печально, обидно, больно?
Не говорить «да ладно, подумаешь, и не такое бывает!» Не подбадривать «всё проходит, пройдёт и это» или «завтра будет новый день». Не убеждать, что в каждой ложке дёгтя есть и бочка мёда, посмотри, мол, на это с другой стороны.
Не отвлекать, не утешать, не обесценивать, не искать позитивное, а просто быть рядом с человеком в его переживании.
Так мало и так много одновременно. Просто быть. Просто плечом к плечу быть в этом. Выносить вместе. Разделять. Сочувствовать.
Это очень, это безумно тяжело.
Беспомощность. Мало кто умеет не сбегать от неё. В юмор, в агрессию, в другую комнату… Подальше от этого пугающего чувства, когда ничем не можешь на самом деле помочь. Когда быть рядом – единственное, что возможно, но ты и этого не можешь. Потому что страшно. Потому что сложно. Потому что невыносимо.
«Мама, я боюсь! Это больно! Я не хочу, я боюсь!» Я везу Сашу к врачу. Ортодонтические вмешательства бывают болезненны, для высокочувствительного ребёнка – так вообще. «Я понимаю, солнышко. Тебе страшно. И может быть, будет неприятно или даже больно. Я не знаю, как будет. Но я буду рядом. Я с тобой, мы вместе как-нибудь справимся».
«Мама, я боююююсь!!!» – стопятьсотый раз одно и то же. Ей страшно до жути. Она ничего не может поделать с этим страхом. А мне так хочется сорваться и заорать: «Ну хватит! Сколько можно?! Я же сказала уже, что буду рядом! Что ты ещё от меня хочешь?!»
Мне невыносимо. Раздражает, что я ничего не могу поделать с её страхом. Я ничего не могу. Не могу помочь. Ничем. Только быть рядом. А это так мало!
Но это и много. Потому что я и правда рядом. Не сбежавшая в злость на ребёнка. Не обесценивающая её переживания по поводу «всего лишь примеривания пластинки на зубы». Не обманывающая, что «точно не будет больно».
Я просто рядом и держу её за руку. И Саша выходит от ортодонта с ощущением, что да, страшно, да, неприятно и даже больновато, но – выносимо. Мама не рассыпалась, мама не испугалась, мама не тряслась от тревоги, а просто была рядом. И мы справились. Саша справилась с моей поддержкой и помощью.
Просто быть рядом не просто. Это требует мужества. И понимания, что не всегда нужно спасать. Что иногда нужно НЕ спасать. Не спасать, а быть рядом.
Что именно делает для ребёнка переносимыми его эмоции в процессе контейнирования?
Ребёнку важно знать, что его эмоции – «правильные», что они нормальны, что это не с ним что-то не так, что все мы испытываем такое периодически. Это раз.
Ребёнку важно знать, что он имеет право эти эмоции выражать, какими бы они ни были. Нет плохих эмоций, они все важные, нужные, равноправные. И их не нужно скрывать от мамы/папы, их можно предъявлять (потому что, если скрывать, куча ресурса уходит на удерживание эмоций внутри и не хватает ресурса тогда на взросление, на процессы становления, адаптации, интеграции[3]). Это два.
Чтобы предъявлять эмоции маме, ребёнок должен быть уверен, что мама выстоит. Что она не разрушится от этих эмоций. Потому что, если таки мама начнёт рушиться (когда мы в энергетическом минусе, это и происходит), ребёнку станет ужасно, жутко страшно и тревожно: взрослый, который вообще-то должен быть его стеной, его опорой, его ВСЕМ, не справляется. И получается тогда, будто ребёнок – сильнее мамы. Он смог вот так повлиять на мамино состояние. И тогда, чтобы выжить в этом мире, ребёнку важно не опираться на маму, а контролировать её, взять власть в свои руки. И как ему тогда слушаться маму? Разве можно? Мама же слабая. Такая вот засада…
Если же мама не разрушается (спокойно принимает эмоции, не заряжается ими, но при этом находится в близком контакте, не дистанцируется от ребёнка), это показывает ребёнку, что он может выражать эмоции, они не опасны для других и не опасны для него и для его отношений с мамой. Это три.
Мама помогает ребёнку осознать, что именно он сейчас чувствует. Даёт название эмоциям/чувствам. Грубо говоря, приклеивает ярлычок к неизведанной зверюшке. Мол, это чебурашка, а не непойми что. И после стопятьсотого испытывания такой эмоции и называния её мамой «я вижу, что у тебя сейчас чебурашка», ребёнок на какой-то раз уже меньше тревожится, что это его так плющит, он знает: «А, это у меня чебурашка. Когда у меня чебурашка, я сначала вот так себя чувствую, а потом мне становится легче. Чебурашка – это нормально, у всех людей время от времени бывает чебурашка. Его не нужно бояться». Это четыре.
Ну и, конечно, мама помогает эту чебурашку прожить. Она гладит по спинке (распределяя эмоции по телесным контейнерам, помогая мышцам ребёнка расслабить зажимы), она обнимает и шепчет всякие слова, утешает, успокаивает, целует и просто находится рядом. Ребёнку легче «делить» свои эмоции с взрослым. И это пять.
– Мам, мам, а я теперь знаю ещё одного психолога, по радио говорили!
– Саш, психологов вообще тьма-тьмущая.
– Ну не тьма-тьмущая…
– Нет, именно тьма-тьмущая.
– Но я-то вообще думала, что ты единственный психолог… На всех детей и взрослых…
Мда, тяжёлая у меня работёнка…
Внезапно обнаружился неожиданный плод моих усилий по работе с дочкиными эмоциями.
По порядку.
В нормальной спокойной жизни (читай – до вынужденного переезда и до ковидной изоляции), то есть году в 2018–2019, у нас с дочкой были ежевечерние посиделки и полежалки перед сном. Мы делились прожитым за день, я выслушивала Сашины фрустрации, контейнировала её эмоции. Иногда (нередко) фрустрация «застревала» внутри, и Саше ну никак не удавалось её проплакать или прозлиться (ну знаете, такое дурацкое ощущение, что что-то там в теле внутри «не то» и «не так» и вообще ужасно и «бродит», но никак наружу не выйдет – ни слезами, ни злостью).
И тогда мы с Сашей делали то же, что я делаю иногда с клиентами: искали, где в теле это «бродит», как оно выглядит, как ощущается, что оно там делает, о чём может рассказать… Устраивали диалог (вслух или молчаливый) с тем, «кто сидит в пруду». С тем, что там внутри.
И приходили в итоге к успокоению, выдоху, «уф, отпустило» или «спасибо, мне стало легче».
И был долгий период, когда такую работу мы с Сашей делали часто и много. А в 2020 году не делали вообще (ну или по пальцам пересчитать было можно), потому что я, к сожалению, не очень справлялась с ролью мамотерапевта для ребёнка. Изоляция, тревога про коронавирус (моя и клиентская) и вынужденная смена места жительства не способствовали моей ресурсности.
Вообще у Саши проблемы со сном. Не засыпает одна. И не спит одна в комнате. И если раньше боялась и потому не спала, то сейчас страха нет, но просто не может уснуть – и всё. И непонятно почему.
При этом ребёнок реально страдает от ситуации. Ей десять, и в её представлении дети её возраста уже могут спать сами (в моём, в общем-то, тоже). Саша переживает, что «все – да, а она – нет».
Я, как могу, принимаю её переживания и рассказываю, что бывает по-разному, и что знаю детей, которые тоже не могут (я и правда знаю).
Но мне это даётся сложно, потому что, чёрт побери, я хочу иметь свободные вечера, а не лежать на соседней кровати, пока она не уснёт, при этом кроме слушать музыку я лишена вариантов времяпрепровождения. А я устала за день, и я хочу принять ванну/выпить чаю/поговорить с мужем/написать текст/потупить в соцсети/что-то ещё. А если с ней лежит мой муж (который её папа), то он делает это вместо своей работы (он любит работать по вечерам и ночам) или своего свободного вечера. И ему тоже это неудобно и злит.
Ну вы понимаете, думаю. Жизненная такая ситуация, просто обычно касающаяся более младших детей.
И вот приходит ко мне как-то раз Саша и приносит лист бумаги. И говорит, что решила обратиться к своему внутреннему голосу, чтобы разузнать, почему же она не может спать одна.
И она с ним поговорила. И делала она это при помощи записывания вопроса, слушания себя и записывания услышанного ответа.
Собственно, вся её беседа с внутренним голосом – на листе, и текст этот прекрасен.
– Привет, внутренний голос.
– Здравствуй.
– Я хотела спросить.
– Что ты хотела?
– Почему я не могу уснуть?
– Я не знаю ответ на этот вопрос.
– Хорошо, но мне это не нравится!
– А это уже другой вопрос. Но ты уверена, что тебе это не нравится?
– Да! Наверное.
– Вот именно наверное!!! Подумай ещё!
– Ну мне нравится, когда папа со мной лежит!
– Вот именно! Сделай выводы! До свидания!
– Пока, и спасибо большое!
И Саша смущена и спрашивает меня, что ей теперь с этим знанием о себе делать. Потому что причина, которую внутренний голос выдал как основную, почему она не может одна уснуть, – эту причину никуда не засунешь, не выбросишь, не развидишь…
Ей просто хочется больше времени с папой. И да, сейчас сложно со временем, уделяемым нами Саше. Объективно сложное времечко сейчас у нас. И вообще-то Саша ещё и высокочувствительный, очень требовательный к родителям и миру ребёнок. Ей много надо, и, конечно, мы не могли и не сможем никогда дать ей всё. Да и не полезно это. Но сейчас и правда ей мало что достается от нас напитывающего.
Однако текст не об этом. Он о том, как Саша внезапно сама с собой провела психологическую технику, выяснила причину проблемы, осознала её и принесла мне.
Честно говоря, я даже немного подзависла, настолько неожиданно Саша это выдала. Ей десять вообще-то. Или почти одиннадцать.
Но как же приятно, что мои постоянные усилия приносят свои плоды! Что теперь у ребёнка есть «удочка», которой она умеет пользоваться!
Не каждый взрослый может.
– Мам, мне кажется, я сегодня не засну.
– Почему, солнышко?
– Я так себя чувствую, будто у меня кошки скребутся…
– Ух! А что же им не так, твоим кошкам? Вроде у тебя день такой хороший был…
– Я сама не понимаю! – Всем своим видом показывает отчаяние.
– Ну хорошо, давай постараемся быстренько подготовиться ко сну, чтобы осталось время разобраться с твоими кошками, хорошо?
Саша несётся переодеваться. Через десять минут, уже лёжа в постели:
– Мам, ну ты обещала, что мы разберёмся, почему мне так плохо.
– Да. Твои кошки всё ещё скребутся?
– Да…
– А как они скребутся?
– Вот так. – Показывает, как кто-то когтями расцарапывает её грудь.
– Ой. Тебе, похоже, жутко неприятно от этого.
– Да!!! И плакать хочется, но я не знаю, почему.
– А кошки знают?
– Наверное, знают…
– Тогда давай у них и спросим.
– А как?!
– Прислушайся к себе, пожалуйста. Где именно ты чувствуешь этих кошек?
– Вот здесь, – показывает на грудь. – И в пятках. И в лице.
– В пятках?! – Смеюсь.
– Да…
– Ну хорошо. Теперь положи руку себе на грудь. Да-да, туда, где кошки скребутся. Прислушайся, как им там, под твоей рукой. Спроси у них, почему они скребутся. Что бы они хотели сказать тебе.
– А как это сделать? Я не понимаю.
– Можешь прямо вслух или про себя задать им вопрос: «Кошки, почему вы скребётесь? Что вам не так?» И послушай, что они тебе скажут. Дело в том, что своих кошек сможешь услышать только ты.
– Я вслух, ладно? Кошечки, почему вы скребётесь? Мама, они ответили, что чтобы услышать их ответ, нужно помолчать тридцать секунд.
– Так давай помолчим.
– Да. Я сосчитаю до трёх, и потом молчим тридцать секунд.
– Окей.
– Кошечки, почему вы скребётесь? Раз-два-три!
Молчим.
– Мама, я их услышала!!! Они, оказывается, скребутся, потому что им очень грустно, что я на танцах сегодня не туда повела… Уже второй раз так ошибаюсь.
Танцы были как раз перед этим, вечером сегодняшнего дня, и впечатления свежи.
– Ммм… Как же нам их успокоить?.. Скажи им, пожалуйста, что кто не ошибается, тот не научается. Что ошибки – важная часть обучения.
– Да?! А Наташа ни разу ещё не ошиблась, когда вела! Ни разу! А я… У меня никогда не получится! – Всхлипывает.
– Ты переживаешь, что не сможешь запомнить, когда куда вести девочек, запутаешься и подведёшь всех?
– Да!!!
– Солнышко, ты всё сможешь. Вот увидишь. Твой мозг сейчас учится, запоминает. А на репетиции и выступлении подскажет тебе, куда когда танцевать. А ещё у нас есть память тела.
– Как это?
– Тело запоминает движения, если много тренироваться. И даже если голова вдруг отключится, ты сможешь довериться телу, и оно само «выведет».
– Ого!
– Да, ого. Поэтому важно тренироваться.
– Мы много танцуем!
– Да, я знаю. Мне очень нравится, как ты относишься к тому, чем занимаешься. Как ты трудишься.
– Я стараюсь…
– Да.
– Но кошки в пятках и в лице всё равно скребутся!
– Так конечно. Мы же их ещё не послушали!
– А как мне – прямо на пятки руки класть?
– Ну раз кошки в пятках, то да.
Саша лёжа задирает ноги к голове, хватается за пятки, лежит враскорячку. Еле сдерживаю улыбку и импульс сфотографировать это.
– Оказывается, они скребутся, потому что им стыдно, что это же они, ноги, не туда меня повели во время танца!
– Скажи этим кошечкам, что указания даёт голова. И они тут ни при чём.
– Знаете, кошки, вы побежали туда, куда вам велел мозг. А мозг же не в пятках!!!
– Именно.
– Мама, они успокоились.
– Класс!
– Но есть ещё кошки в лице…
– Тогда давай скорее спросим, а им-то что не так?
– Мама, они не знают, что им не так. Но зато знают, как им помочь!
– Здорово! И как же?
– Ты должна положить руки мне на голову и просто подержать. А я буду гладить себя по голове. А ещё меня нужно поцеловать вот сюда, – показывает место на голове.
– Как славно! Это ещё и приятно делать! – Обнимаю Сашу, целую, держу руки на голове. Потом глажу. – А давай мы всех кошечек ещё и пожалеем, что им так трудно приходится. И похвалим, как они у тебя замечательно справляются. И потом дадим поплакать, раз им так хочется.
– Я не смогу сейчас поплакать…
– Не сможешь? Ну что ж поделать. Тогда я просто тебя поцелую – и будем спать.
– Хорошо. Только сначала я в туалет сбегаю.
Саша открывает дверь – и прямёхонько себе по пальцу ноги. Хватается за ногу и плачет. Ну вот. Вот тебе и слёзы. Жаль, что для того, чтобы выйти на них, нужно было шандарахнуть себя дверью. Но порой и правда не хватает последней капли, чтобы открылся краник. Жалею Сашу, растираю ножку, целую, обнимаю. Всё, кажется, теперь всё. Спокойной ночи, доченька. Спокойной ночи, кошки.
Когда Сашка злится, я предлагаю ей варианты, как эту злость выразить. Ну вместо швырять, чем под руку попадётся, в брата или папу, хлопать дверью и бить себя по голове.
Главный способ выплеснуть агрессию – ожесточённо рвать бумагу А4 и швырять обрывки. В зависимости от силы гнева на это действо может уйти разное количество времени и бумаги. И я специально приберегаю черновики для этого.
После того как рвать и швырять бумагу надоело (стало легче, уже не так распирает изнутри), Саша сама собирает всё в мусорный пакет, а затем приступает ко второму этапу «злостевыражения». Обычно это рычание, кричание или подушкоколочение.
Для подушкоколочения мы используем большие диванные подушки. Их можно пинать ногами или бить руками.
Рычание всегда сопровождается сжиманием кулаков и напряжением всех частей тела с последующим их расслаблением.
Кричание происходит обычно в моём присутствии (такое впечатление, что самой с собой Сашке делать это страшно – сама себя этим криком пугает), за закрытой дверью (чтобы не особо напрягать домочадцев).
Годятся любые слова и словосочетания, которые Сашка сочтёт оскорбительными и злостевыразительными. Порой слушать её очень забавно. Последний раз, помнится, она кричала так: «Пауки безобидные! Лошади тупые! Ящерицы треногие! Двуногие слоны! Дураки! Тигры саблезубые! Мамонты мохнатые! Носороги безрогие! Иголки без ушек! Верблюды без горбов! Химики дурацкие!»
– Ну и что мне прикажешь делать с этим?! – Саша злится и тычет мне в лицо бумажку, на которой несколько дней назад я нарисовала ей круг фрустрации Ньюфелда. Я подумала, что в почти девять лет она уже вполне сможет понять мои объяснения, почему мы порой агрессируем, атакуем. И какие могут быть варианты вместо этого. И я нарисовала ей мой любимый круг фрустрации Ньюфелда и рассказала попроще и заменяя термины типа «фрустрация» словами, понятными ей.
– Может, погрустить? – предлагаю я.
– Погрустить?! Да я злиться хочу! Бить всех хочу! Всё пинать и ломать! – Саша разошлась не на шутку.
– Ну, значит, злись. Чем я могу тебе тут помочь?
– Я не знаю!!! Я сейчас буду головой биться!
– Саш, давай придумаем что-то другое, пожалуйста. Без самовредительства.
– Что? Я не могу ничего. У меня, похоже, совсем не работает этот твой выход (выход в адаптацию – прочувствование тщетности изменить ситуацию. – Л. П.), я сразу злюсь, когда не получается изменить ситуацию! Сразу злюсь!
– Не всегда, дочь. Иногда ты грустишь. Иногда – злишься. Иногда – сильно злишься. Вот как сейчас.
– Мне плохо! Что мне с этим делать?!
– Иди, я пожалею тебя, солнышко.
– Зачем?! Я же злюсь!
– Но ты сказала, что тебе плохо. Мне хочется тебя пожалеть. Когда тебе плохо, мне так жаль…
У Саши идёт явная внутренняя борьба между злостью и грустью. Продолжить злиться или уйти в слёзы? Она пока не может выбрать, явно колеблется. Нужно бы помочь ей поплакать. Но как сделать так, чтобы не вызвать сопротивление?
– Мне плохо!!! – Она разбегается и врезается головой в диванную подушку.
– Ты ж моя маленькая…
– Я не маленькая!!! Я большая, я почти взрослая, я должна уметь управлять собой!
– Откуда такие идеи?! Не каждый взрослый может…
– А я должна! – перебивает меня.
– Ну… Боюсь, в этом ничем не могу тебе помочь.
– Ах так?! Не хочешь – не помогай!
– Я могу помочь тебе погрустить. Могу обнять, поцеловать, пожалеть, покачать. Но ты говоришь, это тебе не надо. Мне жаль… Пожалуйста, попроси меня о помощи, когда она тебе понадобится, ладно?
– Я не могу просить!!!
– Но а как же я тогда узнаю, что она уже нужна, что ты уже хочешь её? Сейчас же не хочешь…
Через какое-то время Саша кладёт мне на стол записку: «Пожалей меня, пожалуйста!»
– Иди сюда. Моя девочка… Как же тебе тяжело приходится, малыш… Такое состояние непонятное. То ли злиться, то ли плакать… И внутри оно всё бродит и взрывается… И так плохо тебе… Ты ж моя маленькая…
Саша плачет, прижавшись ко мне.
– Мам, я опять забыла, кем ты работаешь…
– Психологом.
– Я опять забыла, как это.
– Ну как… Например, у какой-то мамы не получается не кричать на ребёнка, дружно жить, понять, почему ребёнок как-то так себя ведёт, показывать ребёнку свою любовь… Или человек не понимает, чего он хочет, не чувствует этого. Или всё время ссорится с окружающими и не понимает, почему и как быть. Ну и всякое другое… И тогда этот человек идёт к психологу.
– К тебе идёт?
– Ну да.
– И ты знаешь, что делать?
– Ну как бы да…
– Мам, я не понимаю, ты что, самая умная что ли?
– Мам, и что, ты всем своим клиентам рисуешь этот круг и рассказываешь о нём?
– Ну, тем, у кого сложные отношения с агрессией – да. Тем, кто кричит на детей, злится. Тем, у кого дети злятся или бьют кого-то. Тем, кто не злится вообще.
– А разве такое бывает, чтобы вообще не злиться?!
– Нет, конечно. Но люди иногда думают, что они не злятся.
– Как это?
– Ну вот так. Например, если в детстве родители говорили им, что злиться – это плохо. Что злятся только плохие люди.
– А родители могут такое говорить?!
– Могут. А могут даже не говорить, а просто, знаешь, так смотреть осуждающе. А ребёнку очень страшно, когда мама или папа так смотрят.
– Ой, да, кажется, что не любят!
– Да…
– И что, вот ты даёшь родителям этот круг – и они перестают кричать на детей? Или делают так, чтобы дети не били никого?
– Не совсем так. Они начинают понимать, почему так происходит. Откуда берётся эта злость. И что когда человек злится – ему очень плохо. И когда им удаётся вовремя вспоминать, что когда ребёнок злится – ему очень плохо самому, то они могут начать ребёнка жалеть, сочувствовать ему в том, что ему плохо сейчас.
– Да-да, мне гораздо легче, когда ты меня жалеешь!
– А потом они и про себя могут это увидеть. Что им тоже ведь плохо, когда они злятся. И тогда они и себе могут сочувствовать вместо того, чтобы ругать себя за злость.
– А я вот не жалею себя, когда злюсь…
– Да это ведь не так просто, Саш. Злость, особенно когда она сильная, сложно уравновесить чем-то.
– Я не знаю, что такое уравновесить. Это что-то про весы, но я не понимаю. Но я точно знаю, что когда я сильно злюсь, я ничего другого не могу делать. Я злюсь, и мне хочется крушить всё!
– Да, зайка, я знаю. – Смеюсь.
– Но разве этого хватит – жалеть ребёнка? Или жалеть себя? Разве это помогает не кричать или не бить?
– Нет, это один из необходимых шагов. Но есть ещё много другого… Много работы.
– Например?
– Ну вот по всему этому кругу, что я тебе нарисовала. Прямо начиная с входа в него. И про каждый возможный выход из него. И про возникающие на пути чувства. Про всё это важно понимать: как оно работает именно у тебя? Почему, в какие моменты, что запускает чувства, что останавливает чувства или действия? Там много работы по исследованию себя, по наблюдению, а как это происходит у ребёнка.
– Ух. А им не скучно всё это исследовать?
– По-разному. Но если очень хочется результата, то приходится искать, возрождать в себе интерес к себе. И к ребёнку. И исследовать, как что работает внутри. И это большая работа, правда. Но когда начинает получаться, когда виден результат – это такая радость!
Помню, когда получала психпедобразование, на одном из семинаров на тему воспитания детей не выдержала транслируемого поведенческого подхода («воспитание последствиями», тайм-аутами и прочая дрессировка), молча вышла к доске, нарисовала круг фрустрации Ньюфелда и стояла рассказывала. После моего внезапного выступления преподаватель, в шоке от простоты и наглядности ньюфелдовской модели, взяла контакты Института Ньюфелда. Не знаю, дошла ли она до онлайн-учебы там, но мне ценно, что она хотя бы увидела альтернативу стандартным подходам. Очень хочется донести возможность иначе видеть взаимоотношения с ребёнком до тех, кому это может быть интересно. Круг фрустрации – отличный пример того, как можно по-ньюфелдовски видеть процессы, происходящие у ребёнка, у родителей и в отношениях между ними.
Интересоваться ребёнком, а не его поведением – как это?
А это значит – всё время задавать вопрос: «Каково это – быть тобой?» Стремиться понять, что чувствует ваш ребёнок в той или иной ситуации. Когда он один, когда ему скучно, когда «никого нет дома» (внутри пустота и одиночество) или когда и правда дома никого нет. Когда он в толпе или в тесной компании, когда он дружит или не имеет друзей. Когда он справляется и когда у него раз за разом не получается задуманное. Когда нужно сделать что-то важное для него или приходится делать что-то, чего делать совсем не хочется. Когда его зовут гулять, и он бежит вприпрыжку, или когда не идёт, как бы ни звали. Когда учится с радостью и когда «ничего не хочет».
Каково это – быть тобой? Тебе нравится твоя жизнь? Что именно в ней тебя вдохновляет, завораживает, заставляет задуматься, взгрустнуть или в предвкушении забиться сердце? Как тебе в этой жизни? Что видится сложным, а что, быть может, невозможным? Что – вполне переносимым, а что вообще не замечается из-за своей простоты и лёгкости?
Каково это – быть тобой в детском саду? В школе? В семье?
Каково это – быть тобой?
Чем больше мы фокусируемся на узнавании этого отдельного человека, отдельной личности – уникальной, непохожей ни на кого (и в чём-то похожей на нас, родителей), со своим мнением, стремлениями, выборами, потенциалом, тем меньше наши отношения зависят от поведения ребёнка. Тем важнее для нас он сам. Тем глубже, стабильней, крепче наши отношения привязанности.
Каково это – быть тобой? Простой вопрос, важность и пользу которого сложно переоценить.
«Если что-то получилось – это здорово. Но это произошло не случайно, вы были ответственны за свой успех». (Дженет Дж. Войтиц)
Многие взрослые-по-паспорту люди не чувствуют себя действительно взрослыми – зрелыми, не боящимися ответственности, не бегущими от неё в чувство вины, не застревающими в нём вместо того, чтобы исправлять последствия, изменять деструктивные схемы и сценарии.
Многих из нас в детстве приучили чувствовать себя виноватыми за любую ошибку. И даже за «ошибку» (то есть за то, что вообще от нас не зависело). Приучили так хорошо и крепко, что сейчас мы, будучи взрослыми, сами прекрасно справляемся с обвинением себя, осуждением, порицанием и прочим ругательским антигуманным отношением к себе. Отношением, которое ни разу не про любовь, не про принятие и не про поддержку.
Но об этом, благодаря интернету и всё повышающейся психологической грамотности народонаселения, знают уже многие. А задумывались ли вы о том, что у этой самой ответственности есть и другая сторона? Ведь мы ответственны не только за промахи, ошибки, «косяки». Не только за «недоработал», «не старался», «ну вот опять…». Не только за ужасные последствия наших поступков и «отсутствие воспитания» у ребёнка.
Мы точно таким же образом несём ответственность за всё то хорошее, что происходит в нашей жизни. За наши успехи и достижения. За «получилось» и «ура, я смог!». За свои усилия, старания, вложенный ресурс, время, физические силы, деньги. За всё, что в итоге привело к успеху, маленькому или большому.
Потому что происходит оно не само собой. Мы приложили к этому руку. Или голову. Или сердце. А чаще всего – всё вместе взятое, плюс остальные части тела.
И если даже вы умеете не позором себя клеймить за ошибки, а исправлять их, обратите внимание, умеете ли вы присваивать себе свои успехи? Не «да ладно, чего там…» и «да мне же было не трудно!». Не «само так получилось» и «ничего такого я и не сделал». А вполне себе полноценное «да, я смогла» и «это я сделала». Потому что это и правда ваша ответственность. Которая не бывает односторонней-заточенной-на-вину. Она работает в обе стороны: не получилось – подумай, как в следующий раз сделать иначе, получилось – признай, что ты имеешь к этому успеху самое непосредственное отношение, порадуйся, что справился.
Каким бы ни был урожай (привели ли ваши действия к неудаче или к успеху) – плоды в обоих случаях ваши. И если в случае неудачи мы это как-то признаём, то присвоить себе успех часто гораздо сложнее. Будто мы действительно что-то ценное сделали…
ДА. УСПЕХ – ПРЯМОЕ СЛЕДСТВИЕ ВАШИХ ДЕЙСТВИЙ. Смиритесь с этим.
1. Какие особенности вашего ребёнка вы знаете особенно хорошо? Есть ли у него «тонкая кожа», высокая чувствительность, быстрая утомляемость, потребность во внимании, специфические страхи?
2. Чем обычно «заряжается» ваш ребёнок, что даёт ему силу, радость, энергию (совместные игры, разговоры, одиночество, творчество, движение, что-то ещё)?
3. Как ваш ребёнок обычно выражает эмоции – больше через слова, через телесность, через агрессию, изоляцию, фантазии?
4. Какие методы поддержки и помощи (уже опробованные) работали для него/не работали совсем?
5. Каковы сильные и слабые стороны вашей семейной «эмоциональной экологии»? Есть ли в семье какие-то ритуалы, поддерживающие отношения?
6. Что вам мешает быть ближе друг к другу? Какие семейные привычки, сценарии, слова или «молчания» из прошлого влияют на настоящее?
7. Есть ли в вашей семье пространство (время, привычка) для проговаривания чувств? Или всё больше про дела и обязанности?
8. Что из ваших особенностей (темперамент, настроение, привычки, внутренний критик, склонность к заботе/усталости/ изоляции и т. п.) помогает, а что мешает вам быть «контейнером» для эмоций ребёнка?
9. С какой вашей эмоцией вам труднее всего встречаться – в себе и в ребёнке? Вы злитесь на злость? Пугаетесь страха? Тяготит вина или стыд?
10. Бывают ли моменты, когда вам удаётся по-настоящему принять и поддержать ребёнка, и сколько в этом «настоящей вас»?
11. Если бы вы были ребёнком – хотели бы вы жить с таким взрослым, как вы сами?
12. Есть ли у вас с ребёнком ваш особый ритуал, который работает только у вас и даёт вам силу?