– Мама, ты знаешь, я хочу тебе кое-что рассказать, но побаиваюсь …
– А чего именно ты боишься?
– Ну что ты меня заругаешь.
– А я разве на тебя часто ругаюсь?
– Нет. Но если уж ругаешься, то ругаешься…
– Мне жаль, что так бывает.
– Ну, в общем… я иногда обманываю.
– Кого, меня?
– И тебя.
– И тебе с этим плохо?
– Да, мне очень плохо, что я тебя обманываю. Я что же – обманщица?
– Ты знаешь, Саш, все иногда обманывают…
– Все дети?!
Сижу, никого не трогаю. Приходит Сашка.
Саша: – Мам, если что, я на мебель не залезаю!
Я (прищурившись): – Правда? Да ладно!
Саша: – Да… Ну мама, ну откуда ты знаешь?! Я больше не буду…
– Ага.
– Но точно не взрослые, да?
– Да нет, и взрослые тоже.
– Что, и ты обманывала, когда была маленькой?
– Да, обманывала.
– А сейчас уже не обманываешь?
– Бывает, что обманываю.
– Правда?! А я такого не замечала… Может, меня просто не было рядом, когда ты обманывала…
– Может.
– Ты знаешь, я два раза обманывала. Один раз – когда сказала тебе, что боюсь дракона, а на самом деле я просто хотела, чтобы ты мне дала телефон слушать аудиосказку. А второй раз – в лагере, когда все дети говорили, кто в какой стране побывал. А я же нигде не была, и мне было так обидно, что я сказала, что где-то там была. Я даже не помню уже, про какую страну я сказала. И мне было так страшно, что потом выяснится, что я там не была…
– Ты переживаешь до сих пор?
– Да, мне было очень плохо с этим.
– А сейчас? Сейчас тебе стало легче?
– Да-а-а-а. Сейчас наконец мне хорошо.
Этот разговор состоялся недавно, когда мы с дочкой (ей семь лет, в январе будет уже восемь) легли спать. Вернее, обычно я жду, пока она уснет, чтобы уйти работать или общаться с другими членами семьи (Саша рано ложится спать). Дочь боится засыпать одна, поэтому обычно с ней лежу я или, по выходным, папа.
Перед сном она читает мне свою книгу, потом я читаю ей другую. Затем мы поём песню (чаще всего каждый раз разную) и ложимся. И вот тут-то обычно начинается самое интересное. Саша всеми силами пытается завязать разговор. Чтобы оттянуть момент засыпания.
Обычно я сержусь и напоминаю ей, что времени уже много, что мы уже почитали и попели, и пора и честь знать/совесть иметь. Что я требую тишины и засыпания. Но иногда я нутром чувствую, что поговорить ей действительно важно. Что что-то там такое внутри у неё происходит и успокоиться ей не дает. И тогда – бог с ним, со временем – мы с дочкой разговариваем. Вернее, говорит она, а я слушаю и лишь иногда задаю вопросы или вербально подтверждаю, что я здесь, с ней, я её слышу.
Такие разговоры дают мне возможность узнать, что творится на душе у Саши. Понять её глубже. Дать ей уверенность в том, что есть человек, которому она вот так может всё выложить, не боясь осуждения, не боясь быть отвергнутой. А Саше это даёт возможность отреагировать фрустрацию вовне, не носить в себе, не копить. Облегчить душу, освободиться. А ещё – удостовериться (в стопятьсотый раз, да), что мама всё ещё принимает и любит. Что мама всегда принимает и любит. Что мама с ней.
Важность происходящего перекрывает важность своевременного засыпания. Но никак не отменяет его, когда я вижу, что процесс дошёл до логического завершения, и ребёнок, наконец, с облегчением выдохнул. Тут я беру в руки бразды правления, отложенные на время важного разговора, и – всё, спать, поздно уже. Никаких разговоров, поворачивайся на бочок и засыпай. Люблю тебя, солнышко. Давай укрою и положу на тебя руку. Я с тобой. Спи.
Я знаю, каково чувствовать стыд за обман. Каково сжиматься внутри от страха разоблачения, но ещё сильнее – от страха отвержения, если вдруг узнают, какая я: плохой человек, плохая дочь, плохая внучка. Недостойная такой высокоморальной и порядочной семьи, какой была наша.
Я знаю, что лежит порой под таким некрасивым, стыдным, ужасным поступком. Проступком. Я знаю, каковы могут быть причины. Каковы были мои причины. И ни одна из них не про сделать плохо близким любимым людям. Не про подвести их, обмануть их, обвести вокруг пальца, ослушаться.
Я знаю, что в детстве просто не понимала – а как иначе достичь желаемого? Что сделать, чтобы получить вожделенное? И вожделенным была не вещь, не деньги, не что-то эгоистично-материальное. Вожделенным было то, без чего ребёнок не может жить, а именно – любовь, ощущение своей ценности для семьи, своей нужности и значимости.
Заметьте меня! Похвалите меня! Обнимите меня! Я хорошая!
Ну обратите уже на меня внимание наконец! Мне так сложно быть невидимой! Мне так важно быть замеченной и оценённой!
Быть хорошей. А иногда – просто хотя бы не быть плохой. Хотя бы избежать отвержения, отчуждения, презрения.
Расскажу несколько случаев. Все они, кроме, пожалуй, одного, многие годы и десятилетия тяготили меня, заставляли испытывать стыд и телесно сжиматься. Облегчение я почувствовала в психотерапии. Когда рискнула каждый из них рассказать терапевту и пройти через компот эмоций, которые поднимались от этих воспоминаний.
Буду рассказывать в хронологическом порядке, так как вижу в этом определённый смысл.
Эпизод 1. Мне чуть больше четырёх лет, брату чуть больше полугода.
В мои три с половиной года родился мой брат – и я перестала быть единственной малышкой. Внезапно я стала старшей сестрой. Той, которая должна понимать (что у родителей нет времени, нет сил), уступать (потому что «ты старше, уступи братику» и потому что «ты старше, ты должна быть умнее»), помогать родителям, а не тянуть одеяло на себя. Той, которая стала невидимой, не важной, не ценной. Потому что это место занял младенец.
Я пыталась привлечь внимание, но… сами знаете. Кода в семье появляется малыш, маме и правда сложно.
И тогда я попыталась подставить брата. Пусть меня и не заметят и не похвалят, но может хоть его поругают вместо вечных уси-пуси?..
Я вывалила на пол книги с нижней полки книжного шкафа, позвала маму и сказала, что это сделал брат.
Не знаю, мог ли брат в том своём возрасте такое сотворить в принципе.
Не знаю, поверили ли мне.
Не помню реакцию мамы.
Этот эпизод не пронизан стыдом или какими-то другими эмоциями. Он для меня лёгкий. Как небольшое хулиганство. Ничего такого.
Сейчас не вызывает никаких эмоций. Разве что лёгкую грусть, что не было путей побыть для родителей «их малышкой» легитимным путем.
Мотив обмана – хоть ненадолго стать хорошей на фоне «плохого» брата.
Эпизод 2. Мне лет пять-шесть.
В детском саду в нашей группе дети хвастались, у кого сколько есть денег. Кому-то дарили их на праздники, кто-то находил иногда монетки на улице или в магазине (раньше в магазинах и я находила нередко), кому-то уже выдавали немножко карманных денег… Мне ничего не выдавали, и деньги никогда в детстве не дарили. И мне было завидно, что «у всех» есть, а у меня нет.
И тогда я стала таскать монетки у папы из кошелька. Он приходил с работы, клал свой кошелёк на полку книжного шкафа (высоко, мне нужно было подставлять стул и забираться повыше, чтобы достать).
В итоге за какое-то время я натаскала довольно много.
Не помню, куда я их дела. Кажется отдала родителям, сказав, что насобирала на улице и в магазинах, что давно коплю и что так копят многие дети в моём детском саду.
Не знаю, поверили ли мне.
Не помню реакцию родителей.
Не испытывала стыда. Как и радости от того, что стала выглядеть «как все» в среде ровесников.
Что испытывала – так это страх, смешанный с азартом, каждый раз, когда доставала монетки из кошелька, пока была одна в комнате.
Сейчас, вспоминая, чувствую досаду и лёгкое отвращение.
Мотив обмана – быть «как все», не выделяться, быть принятой в группу, в стаю, не чувствовать себя отщепенцем.
Эпизод 3. Мне лет шесть-семь, брату – три-четыре.
Мы с братом ходим в один детский сад. Разумеется, в разные группы.
На прогулке я пришла на площадку, где гуляла его группа, и играла с братом. Он лез руками по лестнице, а я держала его ноги на весу.
Через небольшое время брат стал говорить, что руки устали, и просить, чтобы я его отпустила. Я не отпускала. Не учитывала его (мне его слова не казались правдой, и я не была привычна учитывать границы другого – в нашей семье не особо церемонились с границами детей).
В результате брат упал, разбил губу/подбородок. Да так, что ему в больнице зашивали рану.
Помню дикий страх, но не про его здоровье, а про реакцию родителей, если они узнают, что виновата в происшествии я. В детстве были две фразы, которые пугали до чёртиков: «не знаю, что тебе сделаю» и «родители убьют». Вот комбинацию этого я и чувствовала.
И сколько бы брат тогда ни говорил, что это сделала я, я врала, что он сам просил держать его. Настолько боялась вот этого «родители меня убьют», что не могла поступить иначе.
Как итог – брат всю жизнь сомневался в себе, в правильности своих воспоминаний. Я не знала об этом, иначе поговорила бы с ним о том эпизоде давным-давно. Но лишь несколько лет назад в каком-то разговоре случайно «зацепила» ту ситуацию и выразила сожаление, что не умела слышать его «нет», потому что и моё «нет» родители никогда не слушали. И лишь тогда брат почувствовал облегчение, что с его воспоминаниями, оказывается, всё ок. Всё и правда было так, как он помнил.
Мотив обмана – спасти свою шкуру.
Эпизод 4. Мне примерно семь-восемь.
Я пришла из школы и вышла гулять во двор. Там уже гулял мальчик-ровесник из соседнего дома со своей старшей (сильно старшей) сестрой.
Мы стали играть в «найди клад». Мы выкапывали в земле ямки в надежде найти что-то. Неважно что. Цель – найти.
И мальчик нашёл в выкопанной ямке какой-то камушек. Очень красивый. Или подложил его туда. Точно не знаю. Но он начал не просто хвастаться, а прямо-таки глумиться надо мной. Что он нашёл, а я ни за что не найду. Потому что я неспособна, а ещё я девчонка. И разные другие глупости.
И мне пришла в голову мысль вынести из дома деньги, выкопать ямку, положить их туда, а потом при мальчике начать искать клад, выкопать снова эту же ямку – и обнаружить там деньги. «Найти клад». И утереть ему этим нос.
Ну а деньги, разумеется, положить на место, дома. Речь не шла о воровстве. Речь шла о том, чтобы в игре смухлевать. Да и то из-за того, что мальчик меня довольно сильно задел и разозлил.
Я знала, где бабушка держит свою пенсию. И я прокралась в её комнату, открыла ящик серванта, взяла из конверта первую попавшуюся купюру и побежала на улицу. Сердце бешено колотилось, я очень боялась быть пойманной, но на тот момент ещё не понимала, что я сделала. Не квалифицировала этот поступок как воровство/ кражу. Для меня это пока была игра. Да, я сделала то, что делать было нельзя (я понимала это, конечно). Но масштаб содеянного не понимала, ведь я не собиралась забрать эти деньги себе, я взяла их на время.
Когда я брала деньги, мне показалось, что это пять рублей. Я бы предпочла один рубль, но уж что схватила, то схватила.
А когда стала подкладывать деньги в выкопанную ямку, с ужасом заметила, что это двадцать пять рублей, то есть очень большие по тем временам деньги.
Тут мне уже стало плохо. Но остановить себя я не смогла. Не хватило самоконтроля.
Дальше всё как в тумане. Потому что закопать-то я деньги закопала, а вот найти их потом не смогла.
Я перерыла весь двор – денег не было. Я рыдала белугой, мне пришлось сказать старшей сестре мальчика, что я закопала свои, найденные ранее, деньги, а теперь не могу найти. Девочка мне не верила, и из-за моей истерики начала подозревать, что деньги, если и были, то не мои. Я начала испытывать ещё и страх, что она расскажет моим родителям.
А мальчик… Я до сих пор подозреваю, что он видел, как я закопала деньги, и втихушку выкопал их. И забрал себе. Потому что нереально было потом их не найти. Но я не нашла.
Моя голова была ватная. Я ничего не соображала. Это момент, когда меня накрыло осознанием, ЧТО я натворила. Я лишила семью больших денег. Нам будет нечего есть, и мы все умрём. А если и нет – я буду изгнана.
Я никак не могла успокоиться. И дома тоже. На вопросы взрослых отвечала, что нашла двадцать пять рублей во дворе – и снова их потеряла.
Мне, конечно, никто не поверил. Решили, что я обманываю, чтобы привлечь внимание. И это меня так сильно задело, что я решила: «Ах так?! Я докажу!»
И сделала ещё большую глупость: стащила ещё одну купюру, пошла с ней во двор, а когда вернулась домой, сказала: «Ну вот, я её таки нашла. Вот, убедитесь, я вам не соврала!»
Утёрла всем нос, ага.
Взрослые всполошились и начали предпринимать действия, от которых у меня началась ещё большая истерика. Моя высокоморальная и порядочная семья повесила на дверь подъезда объявление, что во дворе найдены двадцать пять рублей, просьба потерявшего обратиться в нашу квартиру.
Я была в ужасе. Потому что теперь нашей семье грозила потеря пятидесяти рублей вместо двадцати пяти! И человек, который так обчистил семью, – это я.
Но я этого не хотела! Это вообще не то, что я делала. Я не крала. Я играла!
Меня спасло то, что в те времена (советские, идейные) и в нашем конкретном доме жили сплошь да рядом высокоморальные порядочные люди. Никто не пришёл за этими деньгами.
Об этом случае мама и бабушка рассказывали всем своим знакомым. С гордостью и удивлением, с интересом ко мне. Я на какое-то время стала заметной. Но радовало ли меня это? Конечно нет. Я была в жутком стыде. И в страхе разоблачения.
И я не помню, как, но в какой-то момент бабушка сказала: поклянись здоровьем мамы, что ты не брала эти деньги. Я спросила, что это значит. Она ответила, что если я поклянусь здоровьем мамы и при этом совру – мама заболеет и умрёт.
И меня вынесло так, как не выносило даже тогда, когда я ждала, что вот-вот придут соседи забрать «потерянные» ими 25 рублей…
И, конечно, я рассказала правду.
Не помню, так ли подробно или просто, как «я взяла эти деньги». Я вообще мало что помню: я была в ужасе, шоке, меня трясло, и одному богу известно, как я тогда не сошла с ума.
Сейчас, когда я перевожу эти воспоминания в печатные буквы, меня потряхивает, и я чувствую маленькую толику того, что тогда со мной происходило. И недоумеваю: как же я тогда справилась. Как выжила. Как смогла потом смотреть в глаза своим и общаться.
С мамой мы эту историю никогда не обсуждали. Что ж, прочтёт в этой книге…
Сейчас, в свои 50+, я уже не чувствую стыда, вспоминая это. Я понимаю, что и почему происходило. Но вот страх, отголоски того животного ужаса («сейчас случится непоправимое», «боже мой, я вообще не этого хотела!», «мне никто не верит и не поверит, меня исключат из семьи»), я чувствую и сейчас.
Мотив обмана (вернее мотивы серии обманов) – впечатлить детей во дворе; доказать детям во дворе, что я не соврала про найденные и закопанные деньги; доказать домочадцам, что я не придумала ситуацию с потерянными двадцатью пятью рублями.
Эпизод 5. Не помню, сколько мне лет. Младшая школа. Лет восемь-девять, наверное.
Безумно хотелось купить домочадцам подарки – то ли на Новый Год, то ли на 8 Марта. Потому что результаты моего творчества (поделки и рисунки), которые я дарила ранее, впечатления на них не производили. Не помню, как они на них реагировали, но сызмальства знала (думаю, от взрослых, конечно), что у меня руки выросли не из того места и я не умею ни рисовать, ни клеить, ни лепить, ничего такого.
При этом видела, как домочадцы реагируют на подарки друг друга. Хотелось такой же реакции.
Быть оценённой, быть замеченной. Увидеть благодарность, любовь и некую гордость, что вот какая у нас дочь/внучка, вот как о нас заботится (не лишь бы что подарила, а и правда хорошие вещи).
Не помню, что я купила остальным, но бабушке я купила красивый подстаканник (тогда они были в ходу). И этот подарок и правда был оценён. И я и правда почувствовала всё то, ради чего так старалась.
Вот только одно но.
Деньги для покупки этих подарков я таскала из кошельков домочадцев. И однажды меня за этим занятием застали.
Что я чувствую сейчас, вспоминая этот эпизод – смущение, неловкость, стыд от момента пойманности. Хочется сжаться, съёжиться, спрятаться.
Мотив обмана – впечатлить домочадцев, почувствовать их любовь, благодарность, внимание, восхищение. Хоть недолго, но побыть в центре внимания. Почувствовать, что я для них – хорошая.
Дети вверяют себя нам, чтобы мы видели их такими, какие они есть на самом деле, и понимали, что ими движет. Чтобы принимали их со всеми «неправильностями» и «негативностями» – слезами и соплями, истериками и капризами, нытьём и цеплянием за нас, непослушанием и незрелостью.
Чтобы всегда были готовы им помочь. Чтобы всегда были рядом. Всегда. Чтобы принимали решения и несли ответственность.
Чтобы окрасили мир вокруг в нужные ребёнку цвета, населили розовыми пони и радугами, сделав его безопасным и предсказуемым. А на дороге из жёлтого кирпича создали все необходимые ребёнку условия для развития.
Чтобы мы установили ясные границы и чёткие правила, давали обратную связь, комментировали и обсуждали, помогая ребёнку выстраивать свою систему ценностей. Начиная от «хорошо» и «плохо» и заканчивая пониманием, что с одной стороны это хорошо, но с другой…
Чтобы поощряли ребёнка выражать свои желания, мысли, делиться мечтами. Создавали надёжный тыл, благодаря которому он сможет не бояться рисковать, пробовать, ошибаться, падать и – вставать, чтобы идти дальше.
И это бесценное сокровище. Получить его от родителей в подарок – большая удача и невероятное счастье. Не всем так повезло. У тех, кому не досталось в детстве, потребность в чувстве безопасности, в принятии с течением времени никуда не делась, она внутри. И мы невольно ищем того, кто мог бы дать нам сполна. Насытить. Долюбить наконец. Всегда быть рядом. Всегда.
Но только один человек будет всегда со мной – это я сама. С одной стороны, это страшно, это тревожно, но с другой… С другой я уже не беспомощный ребёнок. Я взрослая. Если чего-то не умею – могу научиться. И сделать. Или попросить о помощи, если она нужна. Я-взрослая понимаю, чего мне не хватает, и действую, чтобы эту потребность удовлетворить.
А вот ребёнок этого не может. Он ждёт этого от нас. И правильно ждёт, ведь именно мы его родители! Кто как не мы может дать ему всё это?
Когда Егор учился в четвёртом классе, я как-то дала ему пятьсот рублей, чтобы он помог другому ребёнку: в его школе собирали деньги на операцию девочке.
Однако Егор потратил большую часть этих денег на вкусняшки для одноклассников. И лишь остаток денег положил в ящик для пожертвований.
Я бы никогда об этом не узнала, если бы не звонок классного руководителя. С презрением в голосе она сообщила, что мой сын пытается завоевать дешёвый авторитет среди одноклассников, угощая их в столовой разными вкусняшками. И что, мол, надо ещё разобраться, где он взял на это деньги.
Когда Егор пришёл домой, я рассказала ему о звонке классного руководителя, но он всё отрицал. Говорил, что положил данные мною пятьсот рублей в ящик.
Вот тогда я и рассказала ему, через слёзы, свой детский случай с двадцатью пятью рублями. Сказала, что он даже не представляет, каково это – носить в себе такую тайну. Какой это стыд и ужас. И что я врагу не пожелаю такое чувствовать, а уж собственному сыну – так и подавно. И что прошу его сказать правду – не ради правды, а ради облегчения для него. И что не буду ругать его.
И, пусть и не сразу, но он сказал правду. И объяснил, что у них в классе есть мальчик из очень обеспеченной семьи. Ему каждый день с собой дают тысячу рублей на еду. И он на эти деньги угощает девочек из класса, и к нему поэтому хорошо относятся.
А Егор был в классе новеньким, ему было одиноко, он не знал, как вписаться, как обратить на себя внимание. И решил воспользоваться вполне рабочим инструментом: у мальчика же получается.
Я не ругала его. Обняла и попросила не обманывать меня больше. А лучше – рассказать мне, что есть такая проблема: сложно быть новеньким, хочу подружиться с ребятами, и пока не получается.
И помогла ему вписаться в класс, устроив у нас дома праздник Хеллоуин, пригласив всех, кого он захотел. И со временем всё сложилось, он не был одинок. Но вообще стремление к контакту и страх одиночества – довольно сильные мотиваторы так-то. Чего только не сделаешь порой, чтобы. Особенно когда ты ребёнок. Особенно если нет привычки приходить с проблемами к маме. Особенно когда мама кучу лет была рядом, но не рядом.
Были в нашей жизни и более бытовые, не такие драматичные, но не менее важные случаи, когда Егор скрывал правду. Например, довольно рано он начал взламывать пароли на компьютере. Мы честно пытались «выиграть гонку вооружений», но он каждый раз находил способ обойти запреты. Думаю, в какой-то момент это стало не просто обманом, а таким его способом взрослеть и утверждать себя, отстаивать свои границы.
Бывали и обычные «серые зоны»: врал, чтобы избежать наказания или конфликта. Потому что другим способом избежать их было невозможно. А не делать то, что ему важно, Егор не мог.
Половина девятого вечера. Я закончила читать Саше, мы поговорили о прошедшем дне, о впечатлениях, удачных и неудачных моментах – и я лежу в своей кровати, рядом с Сашиной кроватью, с наушниками в ушах, и слушаю музыку. И думаю о своём. Жду, пока Саша уснёт – и я смогу пойти перекинуться парой слов с мужем, с сыном, почистить зубы и лечь спать. В 22:30 мой отбой.
Сильный стук по кровати. Мгновенно поднимается раздражение. Ну что такое?! Я отработала свой день, он закончился, теперь моё время. Моё. Тишина, музыка, тёмная комната. И никаких стуков, никаких разговоров больше, никаких детей.
«Да что такое, Саш? Спи уже!» – говорю раздраженно, довольно громко, вытаскивая наушники из ушей.
Моё раздражение сменяется удивлением и растерянностью: как только я сняла наушники, меня накрыло потоком Сашиных слёз, рыданий, слов.
«Мама, я так больше не могу. Мамочка! Я тебя обманывала. Мне очень стыдно. Я не знаю, как с этим жить. И я ничего не могу с этим поделать, ничего! Я хотела никогда тебе об этом не рассказывать, мне так стыдно! Но я не могу больше носить это в себе! Я не могу! Мне стыдно, что я тебя обманывала, но я не могу больше с этим. Мамочка! Мамочка!»
Вставить слово нереально, она тараторит, захлёбываясь слезами. Не может остановиться.
Перетащить в свою кровать, прижать к себе. Обнять, укрыть, укутать. Гладить по голове. Целовать в макушку. Шептать: «Всё хорошо. Всё теперь хорошо».
Боже, что ещё я могу сделать для неё сейчас? Я не знаю. Просто быть рядом.
Но ей так плохо…
А мне пока непонятно, что случилось. Понимаю только, что у Саши не получилось хранить какой-то секрет. Какой-то стыдный для неё секрет. Что-то она такое сделала… Что-то, что было нельзя. И ей стыдно, что она сделала это, что нарушила мой запрет. И стыдно, что не сказала, не призналась в этом. Что носила секрет, разделяющий нас на Сашу-которая-обманывает-маму и маму-которая-думает-что-Саша-не-обманывает. На Сашу-плохую-девочку и на маму-которая-думает-что-Саша-хорошая.
Вот так ребёнок, привязанный к маме глубоко, воспринимает тайны и секреты от мамы – как разделяющие. Как мешающие быть близкими, родными. Как тревогу и опасность.
Как мне сейчас быть? Я никуда не провалилась, я уже справилась со своей растерянностью как реакцией на неожиданный Сашин выплеск. Я максимально сосредоточена, собрана. Я взрослая, я всё могу.
Могу-то могу, но что правильно сделать?
«Ну! Ты ж психолог – ну давай, «лечи» ребёнка. – Это включился мой внутренний критик. – Не, нуачё! Ты ж психолог, ты должна сейчас что-то такое умное сделать. Вон у тебя ребёнок бьется в истерике».
«Заткнись».
Так, ок, спокойно. «Пробегусь» по всем шести уровням привязанности.
Обнимашки-целовалки и так полным ходом идут с самого начала инцидента. Первый уровень.
«Ох, солнышко… Как мы с тобой похожи в этом…» – «В чё-о-о-ом?» – завывает Саша. – «В том, как нам трудно носить такое тяжёлое в душе. В том, как тонко воспринимаем мир… Ты ж моя девочка…». Уровень второй – done.
«Малыш, что бы ты там ни натворила, ты всё равно моя любимая доченька. Моё солнышко. А я – твоя мама. Всегда». Третий уровень.
Рыдания усилились, но стали менее «острыми» что ли.
«Мне очень важно, что ты смогла поделиться со мной сейчас своей тяжестью, своей болью. Мне важно, что творится у тебя в душе. Мне важно иметь возможность помочь тебе, когда тебе нелегко. Спасибо, что решилась на этот шаг. Нужно большое мужество, чтобы признаться в чём-то стыдном». Четвёртый.
Самый простой для меня – пятый уровень привязанности, уровень любви. Потому что любовь льётся сама. В моменты, когда Саше плохо, я и есть любовь. Слова, действия, моё присутствие рядом – всё это любовь.
Шестой уровень – уровень познанности. Тот самый, на котором разделяющие нас с детьми секреты и тайны невыносимы. Вернее, разделяющие детей с нами. Саше важно чувствовать, что я её знаю. Знаю о ней. Знаю о её переживаниях, чувствах. О её стремлениях и мечтах. И о действиях. О поведении. О причинах. О том, что в основе всего этого лежит что-то большее. Что-то глубокое.
Нужно убрать разделяющий нас стыдный для Саши секрет. Расспрашивать? Или подождать?
«Мама, я смотрю YouTube. Я знаю, что нельзя. Но я смотрю. И папа один раз даже меня застал за этим, но я соврала и сказала, что слушаю сказку, а он поверил. И мне так стыдно!!!»
«Солнышко моё…»
«Я смотрю плохие видео. Плохие. Такие, которые нельзя. Страшные. Я не знаю, зачем я их смотрю, не знаю. Они меня притягивают! Мне так стыдно от этого! Я понимаю, что они вредные. И что нельзя их смотреть. Что ты не разрешила. И я и сама понимаю, что они плохие. Но они чем-то меня притягивают – и я их смотрю!»
Целую, обнимаю, глажу. Грущу.
«И, помнишь, я не могла никак уснуть, и ты сердилась на меня, что я больше часа не засыпаю никак? А я не могла, потому что мне виделось и казалось всё то, что я насмотрелась в YouTube. И никак не уходило из головы, а оно же страшное!»
«Как же тяжело тебе было, девочка моя!..»
«Да-а-а-а!!! А ещё в какую-то ночь я проснулась среди ночи и сказала, что приснился страшный сон, и обманула тебя, что он был о том, что ты погибла. А на самом деле это было враньё, враньё! Я тебе соврала! На самом деле мне снились эти видео, с окровавленными волосами!»
«Солнышко, сейчас всё хорошо. Я с тобой. Я здесь. Мы вместе. Мы дома. Здесь безопасно. Здесь только наша семья. Здесь тихо и спокойно. Все живы и здоровы. Чувствуешь мою руку? Чувствуешь, мы прижались друг к другу? Вот, мы вместе».
Так. Не забывать самой дышать. Не замирать. Грустить, пугаться, тревожиться – да что угодно, только не замирать, не «отмораживаться» чувствами.
«И я не знала, как тебе сказать. Я никак не могла решиться. Но мне всё трудней носить это в себе, мама. Это так ужасно! Всё это так ужасно!!!»
«Это и правда ужасно, малыш. Это всё не для таких девочек. Не для маленьких. И, честно говоря, я даже не знаю, для кого бы это могло быть…»
«Но почему меня тянет это смотреть, почему?! Оно тянет, и я не могу ничего поделать с собой!»
Так. Голова пустая. Ребёнок задал вопрос. Она ждёт ответ. А я туплю. «Ну, – включается снова мой внутренний глумящийся голос, – ты ж психолог! Ну, давай, расскажи, почему её тянет смотреть ужастики. Что, не знаешь?! Какой же ты тогда психолог? Ты должна знать такие вещи, понимать, как что работает в психике».
«Заткнись».
«Знаешь, как действует сильный страх? Он парализует. Мы не можем здраво рассуждать, когда испытываем ужас. Мы делаем то, что не сделали бы в здравом уме. Мы совершаем какие-то поступки, и нам потом бывает стыдно. Даже взрослые, что уж говорить о детях».
Саша тихонько плачет, слушает.
«Понимаешь, Саша, с детским враньем такая история… непростая… Иногда некоторые соблазны так велики, что ребёнок не может справиться с искушением нарушить запрет родителей, настолько сильно это искушение, настолько ему хочется то, что ему запретили. Вот ты, например. Ты обычно справляешься с тем, что мы говорим про что-то «нет, нельзя». Ты грустишь об этом, плачешь. Ну или злишься, бывает. Но может произойти и такое, как сейчас произошло. Желание смотреть страшилки, которые смотрят более старшие девочки, было так велико, что ты не смогла удержаться. Ну не хватило тебе возможностей самоконтроля. Твой мозг не справляется пока с настолько сложной задачей. И в таких местах очень важна роль родителей. Именно мы с папой должны пока делать то, с чем не справляешься ты. Не справляешься просто потому, что мала ещё, мозг не дозрел. Понимаешь? Родители должны не наругать или наказать, а помочь. Убрать от тебя источник искушения, например. Ты ж понимаешь, что мы с папой теперь сделаем что-то, чтобы ты не смогла смотреть YouTube, даже если снова захочешь?» – «Да. Уберите его от меня, пожалуйста!» – «Уберём. Не знаю как, но папа решит эту проблему».
Мы ещё долго лежали, обнявшись. То разговаривали, то я просто гладила Сашу по голове. Думала. Грустила.
Убрать доступ к YouTube – задача несложная. Но что делать вместо? Я имею в виду, что Саша же почему-то эти страшные ролики смотрела. Есть какая-то причина.
Какая? Я не знаю. Но одно из моих предположений таково, что Саша много времени проводит одна: я много работаю. У меня клиенты, у меня статьи. И даже когда я не пишу и не консультирую, я чаще всего не с ней, потому что мне важно отдохнуть и набрать ресурс. Забота о себе – неотъемлемая часть работы психотерапевта. Иначе я просто не смогу заниматься своей профессией. Не смогу быть полезна клиентам. Выгорю.
И всё это время Саша одна. Она много играет. Рисует, вырезает и клеит, плетёт из резиночек. Иногда играет «по телефону», то есть созванивается с подругой через WhatsApp, и они обе играют, находясь далеко друг от друга, но комментируя свои действия. Такой вот выход нашли. Но на все эти вещи нужна энергия. Которая у ребёнка есть только когда он напитан нашим контактом, нашей любовью, отношениями. А когда нас, родителей, у ребёнка мало (когда мы всё время заняты, у нас нет сил, времени или желания общаться, когда мы вроде бы отвечаем на вопросы ребёнка, но так, «на отвяжись», не вникая глубоко, не давая ребёнку настоящий контакт, себя), то и ресурса на игру, на творчество у ребёнка не так много.
И он начинает скучать, томиться. Если понаблюдать за тем, как что происходит у ребёнка, можно подметить, что в периоды, когда у нас с ним в отношениях всё хорошо, расцветает Творчество. И как оно сходит на нет или как уменьшается его количество, когда мы долгий период времени заняты больше обычного. У ребёнка «заканчивается батарейка». А «зарядное устройство» – это мы. А если мы недоступны, если нас нет, нужно что-то, что поможет ребёнку пережить чувство одиночества.
Что делают взрослые, когда им одиноко, грустно, больно, как-то ещё невыносимо внутри? Кто-то заедает эти эмоции, кто-то «запивает» (имею в виду алкоголь), кто-то уходит в игры, будь то компьютер или игровые автоматы, кто-то подсаживается на сериалы… Да много всего ещё.
Что делать ребёнку? Если в доступе гаджеты – играть. Или смотреть мультики. Или вот – страшные видеоролики. Во-первых, это отвлечение от грустных чувств/мыслей. Во-вторых, чувство страха, ужас вполне себе перебивают чувство одиночества, брошенности, неважности для родителей (обратите внимание, пожалуйста: я не пишу о том, что ребёнок и правда не важен для родителей или они его бросили, я пишу о том, что ребёнок так чувствует, будто он не нужен, не важен, ведь у родителей есть «более важные» дела: работа, быт… Ребёнок по факту часто не может с ними конкурировать).
И вот теперь, отбирая у Саши доступ к YouTube, я должна дать ей взамен себя. Своё время, своё внимание, своё общение. Дать полноценную замену отобранному. И мне грустно. Грустно, что не давала какое-то время столько, сколько ей нужно – и это привело к такой ситуации. Грустно, что давать нужно, а я пока не очень представляю, как. Где мне взять силы, время, иногда – желание. Но дочка мне важна, и я буду как-то решать этот вопрос. Проще всего в такой ситуации зависнуть в чувстве вины. Виноватиться и ничего не менять. А нести ответственность – настоящую, взрослую, зрелую – сложнее. Но именно это и нужно сделать. Изменить то, как всё происходило до сих пор.
Я не знаю, как я это сделаю. Думаю, что зафиксирую в своём рабочем расписании ежедневное время для Саши. Утром или, может, в середине дня, посмотрим.
Я и так с ней ежедневно – вожу её на кружки (по дороге мы болтаем), читаю перед сном, разговариваю в течение дня в перерывах между клиентами, иногда мы вместе смотрим детские фильмы или какие-нибудь программы типа «Голоса» или «Больших гонок». Но, видимо, этого мало.
И, как и в любой ситуации с обманом, в этом случае я имею дело с двумя частями произошедшего: одна из них – то, о чем ребёнок соврал (о нарушенном запрете, о том, что не разрешалось, но ребёнок это сделал), другая – о том, что не смог признаться, сказать правду. А зачастую ребёнок и на прямой вопрос может правду не сказать, может соврать нам в глаза.
Почему Саша не призналась раньше? Почему ей так сложно было сказать мне правду? Ведь у нас глубокие и надёжные отношения. Я всегда помогаю ей. У нас не в ходу наказания в каком-либо виде. Я, конечно, живой человек и периодически сержусь, злюсь, могу повысить голос, когда зла. Но мы всегда потом обсуждаем случившееся. Я могу извиниться. И мы говорим о том, как обходиться с агрессией. И я всегда говорю, что люблю её даже когда злюсь.
Что, что бы она ни сделала, – я всегда люблю её. Почему же Саша не призналась мне раньше?
Саша говорит, что ей было очень стыдно признаваться в таком. Признаваться, что она делала то, что нельзя, хотя понимала, что это не просто так нельзя. Понимала, что я права, запрещая такое смотреть. Понимала здравый смысл запрета и – не смогла удержаться. И тут ей казалось, что с ней что-то не так, раз она смотрит такие видео. И из-за этого она очень боялась. Её страх был о том, что её-не-такую-как-надо отвергнут. Несмотря на то, что у нас хорошие отношения привязанности.
И мне грустно… Это очередное моё столкновение со своим не-всемогуществом. С тем, что я могу стараться сколько угодно, вкладываться в отношения с детьми, давать себя, но в этих отношениях есть не только я. В отношениях с Сашей есть Саша. И значит, не всё зависит от меня. Многое, но – не всё.
У Саши свои внутренние процессы, свои особенности психики, у неё много своего, «заданного». И я не на всё могу повлиять. Это грустно, но это реальность. И на неё важно опираться. В данном случае такая опора позволяет не провалиться в чувство вины. Не брать на себя излишнюю ответственность за то, что Саша не призналась мне раньше. Она просто не смогла.
По каким ещё причинам ребёнок может нарушать запреты и обманывать:
1. Ребёнка сверяют на соответствие огромному списку требований. Этому списку нереально соответствовать. А быть для родителей хорошим – хочется, вот и обманывает…
2. Длинный список запретов. То нельзя, это нельзя, и вон то – тоже нельзя. А что можно-то? На что бы глаз ни загорелся – всё мимо. Не получается у ребёнка отказывать себе так часто и так много. Ведь его задача – исследовать мир, узнавать, как что работает в нём. Вот и узнаёт, познаёт. Порой обманывая, что не делал чего-то, да.
3. Очень хочется получить то, что по каким-то причинам нельзя, и при этом хочется избежать конфликта. «И рыбку съесть, и сковородку не помыть».
О чём взрослому важно себе напоминать, когда ребёнок соврал:
1. Не нужно разыгрывать спектакли, если узнали об обмане. Говорите прямо, не притворяйтесь, что ни о чём не знаете. «Ну как тебе суп?» в ситуации, когда знаете, что суп ребёнок вылил – не годится. Это кривая коммуникация. Манипуляция, призванная загнать ребёнка в угол, словить на нечестности. «Я вижу, ты вылил суп. Почему?» – вот прямая коммуникация, цель которой прояснить ситуацию, а не поставить ребёнка в неловкое положение и пристыдить.
2. Если вы сами не признаёте свои ошибки, если ребёнок не учится этому, то признаться в содеянном ему очень сложно. Ведь права на ошибку как бы и нет.
Пусть ребёнок видит, что вы – обычный живой человек. Неидеальный. Совершающий ошибки. Тогда и ему будет проще принять свои и признаться в них.
3. Реагировать нужно на то, что ребёнок сделал нечто, что было запрещено, а не на факт вранья. Не винить, не стыдить, не ругать за враньё. Но разговаривать о поступке.
4. Помогать ребёнку справиться, а не стыдить, винить, наказывать.
5. У ребёнка не было цели сделать плохо вам. Была цель сделать хорошо себе. Да, иногда эти вещи конфликтуют.
6. Если у нас хорошие отношения с ребёнком, он старается быть для нас хорошим. Ему это важно, и он старается как может. И если в какой-то момент не смог, не выдержал – то не потому, что хотел нас позлить или огорчить, а потому что мозг ещё не дозрел выдерживать такие «испытания на прочность».
О чём бы ни соврал ребёнок, какой бы наш запрет ни нарушил – он сделал это не назло нам, не специально, без злого умысла. Виной тому незрелость ребёнка. Соблазн оказался сильнее самоконтроля.
Всему своё время. То, как он поступил – это вообще не про нас, это про него. Про какое-то его желание или потребность. Про что-то, что ему очень хочется, но нельзя, но хочется так сильно, что он не может себя контролировать.
7. Ребёнок пообещал больше не врать, но соврал? Виной тому незрелость ребёнка. Да, снова. Дайте ребёнку время созреть, повзрослеть.
Если помнить об этом, то спокойно реагировать на обман и на нарушение ребёнком какого-то запрета гораздо проще.
1. Если разделить инцидент на две части (I – ребнок сделал то, что было запрещено, II – соврал об этом), то какой из этих частей касаются ваши чувства? Что это за чувства?
2. Какие эмоции поднимаются, когда вы застаете ребёнка за совершением запрещённого? А если узнаёте об обмане задним числом?
3. Реагируете ли на сам факт обмана или на то, как ребёнок ведет себя, будучи уличённым?
4. Что чувствуете, когда ребёнок врёт в глаза, при этом не видно ни тени стыда, смущения? А какое поведение ребёнка помогает вам чувствовать сочувствие к нему, грусть по поводу происходящего, или гнев?
5. Чего ждёте от ребёнка, когда узнаёте об обмане? Какое его поведение было бы тут желаемым для вас? Как думаете, почему ребёнок ведёт себя иначе? Что он сейчас может чувствовать? Можете ли поставить себя на его место?
6. Помните ли, как сами обманывали своих родителей? Почему вы это делали? Помогает ли вам понимание своих мотивов отнестись легче к проступкам вашего ребёнка?