— Папа, ты в порядке?

Дочь смотрела на меня с тревогой. И неудивительно: я сам только что посмотрел на себя в зеркало в туалете и заметил, что выгляжу ужасно бледным.

— А… да. Все нормально.

Я поднялся и тяжело вздохнул.

— Прости, я все-таки не пойду сегодня вечером на поминки. Мне нужно немного прийти в себя и подумать.

Я обратился к жене, лежавшей в гробу:

— До завтра. Увидимся завтра.

— Пап, ты точно в порядке? Не надо себя пересиливать. Поминальная речь может быть самой обычной. Если ты будешь слишком усердствовать и сам свалишься, всем будет только хуже.

— Ну зато можно будет обойтись одними похоронами на двоих. Удобно же.

Дочь вздохнула так, будто ей оставалось только развести руками, и тихо покачала головой.

— Ран-тян и Жасмин тебя отругают. В общем, смотри не переусердствуй. Похороны ведь будут скромные: мы позвали только родственников и самых близких друзей.

— Что, маминых коллег не приглашали?

— Нет. Мама сказала: «Я уже больше десяти лет как ушла на пенсию, не нужно их звать». Да и если бы все дошло до того, что пришлось бы арендовать большой траурный зал и устраивать совместные похороны с компанией, представляешь, сколько было бы хлопот? Она не хотела нас обременять.

— Как это на нее похоже…

Я снова невольно вздохнул. До самого конца она только и делала, что думала об окружающих… И почему она никогда не поступала так, как хотелось ей самой?

— К тому же, если бы церемония получилась слишком официальная, разве бывший муж смог бы читать траурную речь?[131] А ведь это было ее главным желанием — чтобы траурную речь прочитал именно ты.

— Странная, конечно, история. Но если это единственное завещание, которое она мне оставила, ничего не поделаешь. Только вы-то сами правда не против, чтобы это был я?

— Да. Сейчас траурную речь вообще часто пропускают. Обычно ведущий зачитывает несколько соболезнований, и на этом все. Поэтому мы не собираемся искажать мамино желание и просить читать речь кого-то другого.

— …Вот как.

В глубине души я надеялся, что дочери будут против. Постыдная мысль, но она мелькнула. Однако, похоже, пора было смириться.

Я тихо кашлянул и направился к выходу. Дочь пошла следом и еще раз напомнила:

— Пожалуйста. Сегодня по возможности отдохни и ляг спать пораньше. Завтрашняя церемония прощания начнется в десять, но тебе, папа, лучше приехать примерно к девяти.

— Понял.

Я сел в такси, которое мне вызвали в похоронном зале, и назвал ближайшую станцию. Водителем оказался молодой мужчина. На мгновение я подумал, что не хотелось бы нарваться на лихача, но, вопреки ожиданиям, он вел машину аккуратно и спокойно. Я с облегчением выдохнул и откинулся на спинку сиденья.

Когда машина тронулась, я посмотрел в окно. Небо было ясным, синим, без единого облака.

— Жена умерла, а тут такая безупречная японская ясная погода…

Слова сами сорвались с губ. Не то чтобы я хотел ливня, но хотя бы мелкий осенний дождь мог пойти, подумал я.

Вдруг мне кое-что пришло в голову, и я обратился к водителю:

— Простите, вы не могли бы отвезти меня в Гиндзу?

— Э… да, конечно. Сейчас только включу навигатор.

Водитель прижал машину к обочине и стал вводить маршрут на экране навигации. Я тоже достал смартфон, выбрал один из сохраненных контактов и позвонил.

Дорога заняла, наверное, минут сорок. Водитель, хорошо знающий токийские дороги, скорее всего, добрался бы меньше чем за полчаса. Но сегодня аккуратная езда моего таксиста была для меня в самый раз.

— Как будете платить?

Я достал из кошелька десятитысячную купюру и протянул ему.

— Сдачу оставьте себе.

Молодой водитель удивился и поспешно сказал:

— Это слишком много.

— Все в порядке. Оставьте себе.

Оставив смущенного водителя позади, я вышел на тротуар, обсаженный ивами. Видимо, он уже ждал меня у входа: почти сразу из магазина канцтоваров «Сиходо» вышел его хозяин, Кэн-тян.

— А, Кэн-тян. Прости, что так внезапно.

— Что вы, что вы. Добро пожаловать.

С Кэн-тяном мы, кажется, не виделись около месяца. В прошлый раз я заходил обсудить новогодние открытки, которые заказываю у него каждый год. Но теперь нужно было подумать, что делать и с ними. Обычно к середине ноября я получал уже отпечатанные открытки и на каждой от руки добавлял несколько приветственных строк. Но как быть в этом году?.. Хоть мы и развелись несколько десятков лет назад, можно ли спокойно рассылать новогодние поздравления, когда бывшая жена умерла?

Я прошел через стеклянную дверь, которую Кэн-тян открыл для меня, и вошел в магазин. Обычно я сначала неторопливо бродил по первому этажу, рассматривал сезонные открытки и новые письменные принадлежности, но сегодня, конечно, был совсем не в том настроении.

Закрыв дверь, Кэн-тян повернулся ко мне и глубоко поклонился.

— Примите мои соболезнования. Искренне скорблю вместе с вами.

— …Спасибо. Хотя знаешь… Когда мне говорят такие слова, это как-то совсем выбивает из колеи.

— П-простите.

Кэн-тян торопливо снова склонил голову.

— Да нет, что ты. Это я сам на себя не похож, растерялся. Тебе не за что извиняться.

Сказав это, я прошел вглубь магазина.

— Можно я сразу поднимусь на второй этаж?

Обычно я, пользуясь привилегией давнего постоянного клиента, который уже больше полувека ходит в этот магазин, самовольно поднимался на второй этаж. Но сегодня я пришел внезапно, и почему-то мне показалось, что нужно как следует спросить разрешения.

— Конечно. Сегодня мастер-классов нет, так что второй этаж полностью в вашем распоряжении.

— Это хорошо. Только вот среди преподавательниц, которые проводят здесь занятия, так много красавиц. Жаль, что сегодня никого не увижу.

Я заставил себя отпустить шутку. Но, видимо, прозвучал не так, как обычно: выражение лица Кэна-тян осталось напряженным. Я слегка покачал головой и начал подниматься по лестнице на второй этаж.

Как всегда, я остановился на лестничной площадке и посмотрел вниз, на торговый зал. Сам не заметив, я пробормотал:

— Здесь все как обычно… Слава богу.

— Слава богу? Что именно?

Кэн-тян подхватил мои случайно сорвавшиеся слова:

— А? Да нет, ничего особенного. Как бы сказать… Просто атмосфера магазина такая же, как всегда. Я это понял и немного успокоился. Обычно мы ведь сами для себя решаем: здесь все устроено вот так, а этот человек всегда делает вот так… Но на самом деле все ведь совсем по-другому. Просто я сейчас как-то заново, по-своему это прочувствовал.

— Вот как…

Да. Сейчас я был больше всего благодарен за то, что здесь ничего не изменилось.

Я сел на стул, стоявший в углу лестничной площадки, и перевел взгляд на кофейный столик рядом. На столике стояла маленькая вазочка с одним цветком, в ней была темно-красная роза. Казалось, ее поставили туда только этим утром: каждый лепесток держался свежо и прямо.

Я легко коснулся кончиком пальца лепестка и тихо кивнул.

— Вообще-то я бы сейчас с удовольствием просто посидел здесь, выпил чаю и рассеянно наблюдал бы за городом в окно. Но сегодня так не получится. Как-никак мне нужно написать такую вещь, как траурная речь.

Кэн-тян молча коротко кивнул.

На втором этаже жалюзи были подняты, и солнечный свет, проходя между окружающими зданиями, заливал комнату ярким сиянием. В правом дальнем углу находилась приподнятая площадка с татами, примерно в четыре с половиной татами. С противоположной стороны, у окна в левом углу, стоял старый письменный стол, который вполне можно было назвать хозяином этого магазина.

Я направился прямо к столу и сел на стул с довольно жесткой подушкой. Кэн-тян, последовавший за мной, открыл один из ящиков, встроенных вдоль левой стены от пола до потолка, и достал оттуда футляр для письменных принадлежностей. Футляр, который я хранил в этом магазине.

— После вашего звонка я сразу проверил чернила. Думаю, все в порядке. Бумагу для письма взять ту, которой вы обычно пользуетесь?

Кэн-тян спросил это, ставя футляр на стол.

— Да. Главное, чтобы человек, который будет переписывать речь, смог ее прочесть, верно?

— Да. Там работают профессионалы, так что подойдет что угодно.

— Вот и хорошо. Тогда привычной бумаги будет достаточно.

— Хотя сейчас, думаю, уже редко кто передает рукописный черновик… Если хотите, я могу набрать текст вашей речи в Word. Но в таком случае вам все-таки нужно будет поделиться со мной содержанием, Сё-тян.

— …Да, пожалуй. Если честно, я не был уверен, что смогу написать речь один. Так что, если ты поможешь, я буду благодарен. Но как же магазин?

— Все в порядке. Я уже позвал Ёсико. Сегодня в «Ходзуэ», похоже, спокойно, так что заодно с доставкой кофе она согласилась помочь мне с магазином до вечера. Вот-вот должна прийти.

Кэн-тян передвинул письменный футляр в угол стола, вернулся к стене и достал из другого ящика ноутбук и мышку. Потом снял стоппер с одного из рабочих столов и подвинул его ко мне. Сев напротив, через стол, он включил ноутбук и кивнул, глядя мне в лицо.

— Тогда начнем. Рассказывайте, пожалуйста.

Я выпрямился, положил левую руку на столешницу и легко провел кончиками пальцев по шероховатому узору дерева, словно стараясь почувствовать его поверхность.

— …Хм.

С чего начать? Пока я думал об этом, рот сам собой начал рассказывать о том, как мы познакомились с моей женой.

С женой я встретился в Сингапуре. Благодаря деньгам, которые я успел скопить, работая в компании, и тем связям, что мне удалось завезти, я тогда только основал небольшую торговую компанию. Мне было тридцать. Жена работала в киоске при отеле, где я остановился. Она свободно говорила по-английски, по-малайски и на китайском, поэтому сначала я решил, что она сингапурка. У нее было круглое лицо, и она очень мило выглядела, когда улыбалась.

В те годы заграничные поездки еще не были привычным делом, а потому деловые партнеры очень радовались, когда я отправлял им открытки из очередной командировки. По этой причине я почти каждый день покупал открытки в гостиничном киоске. Видимо, из-за того, что я ежедневно покупал одни открытки, она решила, что я какой-то странный.

Однажды, заворачивая открытки в бумажный пакет, жена вдруг сказала:

— И кому вы отправляете их в таком количестве?

Я удивился: она неожиданно заговорила со мной по-японски.

— Ты говоришь по-японски?

Вместо того чтобы ответить на ее вопрос, я задал свой. Жена коротко кивнула, с трудом сдерживая смущенную улыбку, словно ребенок, чью шалость раскрыли.

— Ну… моя мама японка.

— …Вот как.

— Так кому вы их отправляете? Каждый день покупаете по пять, а то и по шесть штук. Наверняка разным женщинам по всему свету, да? Плохой вы человек.

Она сказала это, пристально глядя мне в глаза. И в тот самый миг я подумал: «А, все. Пропал. Я точно влюблюсь в эту девушку»

— Что ты такое говоришь? Я отправляю их японским деловым партнерам. Заодно сообщаю: «Я здесь в Сингапуре стараюсь изо всех сил!» Я ведь уже несколько месяцев не появляюсь в Японии, и они, наверное, беспокоятся: «Все ли в порядке с этой компанией? Их директор вообще чем занимается?» Вот я и посылаю открытки как доказательство, что действительно работаю.

— Поэтому вам нужны открытки, на которых прямо видно: это Сингапур?

— Именно. Если наклеить на них сингапурские марки и отнести на почту, на них поставят настоящий почтовый штемпель, верно? Более убедительного и при этом дешевого доказательства просто не найти.

— Хм, вот оно как… А? Постойте. Вы сейчас назвали себя директором?

Жена сказала это так, словно только что заметила. Вопрос был довольно бесцеремонный, но, странно, я совсем не рассердился. К тому же мне было чуть за тридцать, лицо у меня было мальчишеское, никакой солидности не имелось, и даже в Японии меня редко воспринимали как директора. Так что удивляться было нечему.

— Ну… да. Правда, компания у меня маленькая. Если считать меня самого, всех сотрудников едва хватит на бейсбольную команду.

Я достал из кармана визитку и протянул ей одну. На лицевой стороне по-японски, вертикальным письмом, было написано: «Акционерная компания “Охаси Сёдзи”. Президент и представитель компании Минатогава Сётаро». На обороте то же самое было указано по-английски.

— Надо же, какая солидная визитка. Я слышала, что после поражения в войне Японии пришлось очень тяжело, а сейчас молодые директора уже могут носить с собой такие впечатляющие визитки.

— Ну да. Я, честно говоря, сильно потратился и заказал их в старом магазине канцтоваров в Гиндзе, самом оживленном торговом районе Японии. Ты права, я молодой, и, когда говорю, что я директор компании, люди неохотно верят, и мне бывает не так-то просто заслужить доверие. Поэтому на вещах, которые передаешь партнеру, экономить нельзя.

— Ой, а компания у вас называется «Охаси Сёдзи»?[132] Хотя вы Минатогава-сан.

— Да. Я хотел, чтобы компания стала большим мостом, соединяющим людей и страны, поэтому и назвал ее «Охаси Сёдзи». Иногда встречаются люди вроде тебя, которые это замечают, а еще такое название помогает запомниться: «Вот странный человек». Думаю, я правильно сделал, что не стал просто называть компанию по своей фамилии.

— Надо же, вы о многом думаете.

Сказав это, жена вернула мне визитку, которую я только что ей протянул.

— Я ее вам верну. Жалко без особой нужды тратить такие хорошие визитки, правда? Мне достаточно знать ваше имя, Минатогава-сан.

— Как-то это некрасиво с моей стороны… Я постараюсь как можно скорее сделать компанию достойной, чтобы уж хотя бы визитки люди могли принимать от меня без стеснения.

С этими словами я взял у нее визитку обратно. Она написала на лежавшем под рукой листке свое имя, а следом добавила номер телефона.

— Зовите меня Фудзико. Все японцы и люди японского происхождения зовут меня так.

— Фудзико-тян, значит. Тогда меня, пожалуйста, зови Сё-тян. Это номер твоего дома?

Жена слегка нахмурилась и покачала головой.

— Это номер магазина. Если домой начнет звонить мужчина, отец поднимет страшный шум. Если что-нибудь понадобится, звоните сюда.

Как раз в этот момент подошел другой покупатель, и она начала обслуживать его по-английски. Это был по-настоящему красивый Queen’s English, и по сравнению с моим ломаным английским с сильным американским акцентом — просто небо и земля. Когда я выходил из магазина, жена украдкой мне подмигнула. С тех пор я потерял голову.

На следующий день я снова пошел в гостиничный киоск. В конце концов, у меня был прекрасный предлог: купить открытки, так что заходить было легко. Стоило мне войти, как она сразу приветствовала меня по-японски: «Охаё» или «Коннитива». С другими покупателями она говорила по-английски, и мне было приятно думать, что для меня она делает исключение.

Дня через три после нашего разговора о визитках я первым делом с утра зашел к ней в магазин и пригласил ее на ужин.

— Я рада, но у меня «комендантский час», вечером нужно быть дома… И потом, у нас принято ужинать всей семьей. Если я во что бы то ни стало хочу поесть с другом, мне велено приглашать его домой. Мне неловко это говорить, но я никогда не ужинала с мужчиной в ресторане. Максимум в старшей школе обедала с кем-нибудь в кафе.

Тогда я подумал, что она, видимо, очень бережно воспитанная дочь из строгой семьи.

— Тогда давай так: будем вместе обедать во время твоего перерыва.

— Но меня обеденный перерыв каждый раз в разное время. Тебе правда подойдет?

— Конечно. Как-никак я президент компании.

Я, конечно, больше выпендривался, называя себя директором, но в командировку приехал один, так что, если подстроить встречи и переговоры, все как-нибудь устраивалось. Так мы стали обедать вместе, подстраиваясь под ее перерывы. Постепенно я узнавал жену все лучше, и она тоже узнавала обо мне все больше. Но, как ни крути, обеденный перерыв длился всего шестьдесят минут. Спокойно поговорить получалось самое большее минут тридцать. Каждый раз, когда разговор наконец оживлялся, время заканчивалось. Это было досадно, и я с нетерпением ждал следующего дня. Когда расстояние между нами как-то незаметно сократилось и мы уже без неловкости называли друг друга Фудзико-тян и Сё-тян, моя запланированная командировка тоже стала подходить к концу. За день до отлета в Японию я сказал жене:

— Мне пора возвращаться в Японию. Завтра рейс обратно.

В ее глазах промелькнула тень грусти, но жена все равно улыбнулась изо всех сил.

— Я думала, командировка на целый месяц — это так долго, а теперь кажется, что все пролетело в одно мгновение. С работой все прошло хорошо?

— Да, благодаря тебе. Все переговоры, которые я планировал, удалось довести до соглашения. Когда вернусь в Японию, нужно будет заняться отправкой товаров по заключенным договорам. Да и переговоры внутри страны я все это время оставлял на сотрудников, которые держали оборону в офисе, так что придется заняться и этим. Здесь я мог спокойно обедать с тобой, а вернусь в Японию, и, наверное, снова начнутся дни, когда лапшу соба приходится проглатывать за пять минут.

— Но ведь у тебя и здесь не было времени спокойно пообедать, правда? Прости, что заставляла тебя подстраиваться. Но было очень весело. Спасибо.

Я взял жену за руку.

— Что ты такое говоришь? Это же я тебя насильно приглашал. Это я должен тебя благодарить. Спасибо. Есть что-нибудь, что ты хочешь из Японии? Месяца через три я снова собираюсь приехать сюда. Тогда и привезу.

Жена накрыла другой рукой мою руку, которую я держал в своей, и сказала:

— …Ничего. Мне ничего не нужно. Если ты будешь здоров, этого достаточно.

Я был уверен, что она попросит косметику или какой-нибудь бытовой прибор, и потому немного растерялся.

— Правда ничего не нужно?

— Угу. Если через три месяца ты снова приедешь ко мне живой и здоровый, мне этого хватит.

Для меня, человека, который дошел до основания собственной компании почти на одном только жадном, голодном стремлении выбраться наверх, ее слова были чем-то новым. Тут я сдался окончательно и влюбился в нее всем сердцем.

Я не находил слов и молча продолжал держать ее за руку. Тогда жена легонько хлопнула меня по руке и решительно кивнула.

— Точно! Я придумала кое-что хорошее. Можно я все-таки кое о чем попрошу?

— Конечно, проси что угодно!

Жена пристально посмотрела мне в глаза и сказала:

— А присылай мне открытки. Не обязательно каждый день, но… пожалуй, одну в неделю я бы хотела получать. За три месяца это будет двенадцать штук примерно, так? Ты ведь говорил, что и в Японии часто ездишь в командировки. Даже в одном Токио, наверное, есть самые разные открытки. А еще Осака, Киото… и, кажется, Хоккайдо с Кюсю? Я ведь никогда не видела тех мест, о которых ты мне рассказывал. Мне было бы очень радостно получить оттуда открытки.

С этими словами она вырвала страницу из записной книжки и написала мне свой адрес.

— Хорошо, понял. Я обязательно буду выбирать самые красивые открытки и присылать тебе.

Тогда я впервые поцеловал жену. Пока нас обдувал легкий, приятный ветер.

— Хорошая история, но вы же ее немного приукрасили, да?

Сказав это, Кэн-тян перестал стучать по клавиатуре.

— Ни капли. Будь у меня талант сочинять такие сценарии, я бы не стал так морочиться с торговой компанией, а открыл бы кинокомпанию. В общем, в те времена я был еще невинным мальчиком и отчаянно старался привлечь ее внимание.

— Вот как. Зная ваше поведение, Сё-тян, мне в это трудно поверить с ходу. Кстати, та визитка, о которой вы рассказывали, была сделана у нас?

— Да, у вас. Потом компания выросла, и твой дедушка, Кенсуй-сан, сказал, что уже не сможет брать на себя визитки для всех сотрудников, так что мы перестали их заказывать. Кажется, это было, когда сотрудников стало больше трехсот. Визитки были великолепные: хорошая бумага, высококачественная печать. Где бы я их ни показывал, все сразу делали лицо: «Ого!» Они мне очень помогли, эти визитки Кенсуя-сан.

— Уже довольно давно мы не печатаем их у себя в магазине, но в подвале все еще остались печатный станок для высокой печати и литеры. Я думаю, что когда-нибудь надо бы привести их в порядок и снова начать самим печатать визитки, пусть и небольшими партиями… — сказал Кэн-тян, приложив руку к подбородку и тихо кивнул.

— Очень надеюсь, что так и будет. Буду ждать.

— И что, вы отправляли открытки, как обещали?

— Конечно.

Да. Даже по пути в Японию я отправил по одной открытке из Хошимина, Макао и Гонконга, куда наш корабль заходил по дороге, а едва прибыл в Иокогаму, тут же послал еще одну. Есть такое выражение — «монах на три дня[133]», о тех, кого хватает ненадолго. Но если продержаться до четвертого раза, превратить это в привычку уже нетрудно. Вернувшись в Японию, я продолжал покупать открытки днем, в местах, куда приезжал по делам, а перед сном, как в дневнике, писал на них то, что случилось за день. Так это стало моим ежедневным занятием. До этого я почти каждый день пил до полного отруба. Но когда я думал, что должен написать открытку жене, темп выпивки сам собой становился спокойнее, и я перестал пускаться во все тяжкие. Сейчас, оглядываясь назад, я думаю, что в холостые годы не посадил печень именно благодаря этой привычке писать открытки.

В те времена у меня было много командировок в Кансай: Осаку, Киото, Нару. Поэтому среди открыток было много рассчитанных на туристов видов вроде Осакского замка, Золотого храма или Большого Будды в Тодайдзи. Они были совсем как обычные туристические сувениры и не отличались особой изысканностью, но я думал, что жене, никогда не видевшей Японию, они, может быть, понравятся. Хотя, если подумать, удивительно, что меня не покарали небеса за то, что на обороте фотографий с буддами я писал всякое вроде «люблю тебя» и «хочу увидеть тебя прямо сейчас». Немало открыток я отправил и с Хоккайдо, Кюсю, Сикоку и других мест. Конечно, и из Токио тоже: почти все основные достопримечательности, вроде Каминаримона в Асакусе или моста Нидзюбаси у Императорского дворца, я ей тоже отправил. Так, за всеми этими делами, три месяца пролетели в одно мгновение. Примерно за две недели до отъезда из Японии я окончательно подтвердил рейс и стал писать на открытках день, когда должен прибыть в Сингапур.

Трудно описать, что я почувствовал, когда после нескольких дней пути я сошел с корабля и наконец-то увидел жену, стоящую по ту сторону зоны иммиграционного контроля. Словами тех чувств не передать. В порту было полно людей, все вокруг кишело толпой, но людской поток словно исчез из моего поля зрения, и я видел только ее. Я бросил чемодан, набитый образцами, контрактами и другими важными вещами, и побежал. Жена тоже бросилась ко мне и припала мне на грудь. Мы обнялись и еще долго не могли сдвинуться с места. В ту командировку я взял с собой двух подчиненных, и они, конечно, стали свидетелями этой сцены. Потом какое-то время мне от них здорово доставалось: «Вы были прямо что-то! Прямо как сцена из фильма».

В тот вечер мы с женой впервые поужинали вместе и всю ночь до утра были вместе.

— М-м… Кажется, я понимаю ваших подчиненных. Правда, как в кино.

Кэн-тян с выражением легкого недоумения покачал головой.

— Ну… может быть. Если ты продолжишь смотреть на меня таким лицом, рассказывать дальше мне будет трудновато, — смущенно почесал я голову.

Кэн-тян тихо усмехнулся и подтолкнул меня:

— Ну все-все, рассказывайте, пожалуйста, дальше.

Во время второй командировки в Сингапур переговоры тоже шли гладко. Однажды, за день до того, как мне нужно было возвращаться в Японию, мы, как обычно, обедали вместе, и жена сказала:

— Слушай, сегодня вечером приходи ко мне домой. Отец велел пригласить тебя на ужин.

В тот вечер я пораньше свернул работу, тщательно принял душ, надел свой лучший костюм и направился в гостиничный холл. Я подумал было о каком-нибудь гостинце, но вкусов хозяев не знал, а неудачный подарок мог оказаться невежливым, так что решил ничего не брать. Как выяснилось позже, это решение было правильным.

Я спустился в холл чуть раньше назначенного времени. Жена уже ждала меня там, одетая так элегантно и сдержанно, что казалась совсем другим человеком. Я остановился посреди лестницы и просто смотрел на нее словно зачарованный. Она была так красива, что мне хотелось еще какое-то время вот так на нее смотреть. Видимо, заметив мой взгляд, она помахала рукой.

— Прости, что заставил ждать. Сегодня ты особенно красива. Даже подойти страшно, такая ты великолепная.

— Ну не нужно мне льстить.

Смеясь, жена вставила ярко-красную розу в петлицу моего пиджака.

— Это что такое?

— А, ты не знаешь? Ты ведь все равно не привез с собой смокинг, правда? Даже деловой костюм выглядит наряднее, если вот так вставить цветок. Ну, пойдем.

Она взяла меня под руку, и мы вышли из гостиницы. У подъезда стояла большая машина, а водитель в форме уже ждал, открыв дверь.

— А это что за машина?

— Это машина отца. Он одолжил ее, чтобы нас подвезли.

Усадив меня первым, жена села рядом и сказала по-английски: «Поехали». Машина неспешно двинулась по дороге вдоль моря.

— Еще рано, так что я подумала: поедем в объезд, по дороге, откуда видно море и заходящее солнце.

Водитель что-то сказал по-малайски и рассмеялся. Жена вспыхнула до ушей и что-то быстро ответила. Оба говорили так быстро, что я ничего не разобрал.

— Джимми говорит: «В честь красивого заката я закрою глаза, так что можете взяться за руки. Господину я ничего не скажу». Издевается надо мной.

Немолодой водитель вел машину, довольно улыбаясь.

— Джимми был водителем папы еще до моего рождения. Он ни разу не попадал в аварию, а во время войны защитил папу, когда тот едва не оказался в опасности. Для нашей семьи он очень важный человек. И этот самый Джимми сказал, что ты прошел проверку.

Наверное, она сказала это, заботясь обо мне, потому что я сидел напряженный, как доска. Совсем немного, но я все-таки расслабился. Вскоре мы свернули с прибрежной дороги в сторону холмов. По пути у дороги стояли большие каменные столбы, похожие на остатки ворот, но после них встречных машин не стало совсем.

— Машин совсем нет…

На дороге не было ни одного фонаря, солнце уже село, вокруг стало темно, и мне было немного не по себе.

— Ну конечно. Это ведь наша земля. По дороге были остатки ворот, помнишь? Створки ворот исчезли во время бомбежек, а папа, кажется, не собирается их восстанавливать, так как соседям стало так удобнее ходить.

Вот что значит «потерять дар речи от изумления», подумал я тогда. Машина проехала через тихий лес, и вдруг впереди открылось пространство. Перед глазами возник дом в колониальном стиле. Его наружные стены были ослепительно-белыми, и казалось, будто он парит в воздухе. У подъезда стоял дворецкий во фраке. Он открыл дверцу машины рукой в белой перчатке. Мы прошли через большую двустворчатую дверь внутрь, и я оказался в великолепном особняке, похожем на декорации к фильму.

Стыдно признаться, но до того самого момента я совершенно не знал, что жена была дочерью господина Чэня, одного из самых успешных предпринимателей Сингапура. Господин Чэнь встретил меня в смокинге и угостил полным ужином в столовой с великолепным столом, за который легко могли сесть человек двадцать. Весь разговор шел по-английски. Говорили в основном об искусстве, музыке, театре и тому подобном, и тогдашний я совершенно не мог за ними поспеть.

Когда ужин закончился, господин Чэнь пригласил меня в свой кабинет. Я слегка подмигнул жене, смотревшей на меня с тревогой, и пошел за ним. В кабинете мне предложили сигару, а затем подали стакан виски со льдом.

— Итак, как давно ты знаком с моей дочерью?

Когда мы оба устроились в креслах, господин Чэнь сразу перешел к делу.

— Мы познакомились около четырех месяцев назад. Я управляю небольшой торговой компанией в Токио и приехал сюда по делам. Пока мы только переписывались и иногда обедали вместе. До отношений, о которых вам бы стоило беспокоиться, дело еще не дошло.

Всю правду я, конечно, сказать не мог. Достав визитку, протянул ее господину Чэню.

— Охаси Сёдзи… Прошу прощения, но слышу впервые.

Это было неудивительно. Передо мной сидел человек такого масштаба, что даже директор филиала крупной компании не смог бы просто так добиться с ним встречи. Он не обязан был знать какого-то мелкого торговца, открывшего свою фирму всего несколько лет назад. Я рассказал, что потерял отца и мать во время войны, научился работать, помогая перепродавать товары с черного рынка, на заработанные деньги окончил университет, несколько лет проработал в крупной торговой компании и после открыл свое дело. Честно сказал и то, что в Сингапуре нахожусь второй раз и завтра возвращаюсь в Японию.

Господин Чэнь слушал молча, не перебивая. Когда я рассказал все до конца, он пристально посмотрел мне в лицо и глубоко кивнул.

— Думаю, ты добьешься успеха в торговле. У меня есть что-то вроде интуиции в таких делах, и мое чутье почти никогда меня не подводило. Но твое трудолюбие, боюсь, обернется тем, что спокойной семьи ты построить не сможешь. Возможно, это предубеждение, но ты рано потерял родителей и, к несчастью, вырос, не зная, что такое семья. Иными словами, ты вырос, не зная, что значит быть отцом и что значит быть матерью. А значит, вы с Фудзико, скорее всего, будете ждать от семьи разного. Прости, но я вынужден просить тебя остаться с Фудзико друзьями. Скажу прямо: я не хочу, чтобы ты больше с ней встречался.

Мне нечего было ответить. В двадцать с лишним лет у меня, конечно, были отношения с женщинами, но, как и сказал господин Чэнь, я всегда ставил работу на первое место. Отчасти поэтому дело так ни разу не дошло до брака.

— А ее чувства для вас не имеют значения?

Я спросил это скорее от отчаяния, и господин Чэнь тихо покачал головой.

— Я считаю, что позволял ей достаточно. Хотела учиться — я дал ей учиться. Хотела поработать — я разрешил и это. Закрыл даже глаза на то, что она стала работать в месте, не имевшем никакой связи с нашей семьей. Но отношения с мужчиной ведут к браку. А значит, она должна выбрать человека, достойного стать членом семьи Чэнь. Прости, но, хотя в тебе, безусловно, есть задатки достойного бизнесмена, успеха, достаточного для того, чтобы доверить тебе мою дочь, ты еще не добился. Впрочем, если ты готов войти в нашу семью как зять, тогда разговор другой. В таком случае тебе придется ликвидировать свою компанию и приехать сюда с решимостью навсегда остаться в Сингапуре.

Сказав это, он поднялся, словно давая понять, что разговор окончен, подошел к стоявшему у окна граммофону и опустил иглу. Вскоре в комнате тихо зазвучала фортепианная соната. Я низко поклонился и вышел из кабинета.

В коридоре меня ждала жена. К моему удивлению, она уже переоделась из вечернего платья в повседневную одежду, будто собралась в дорогу. Взявшись за руки, мы вышли из дома. Там нас ждал Джимми. Он тоже сменил форму на простую рубашку и джинсы, а вместо роскошной машины, которая привезла нас сюда, стоял старый «Шевроле». По его приглашению я сел в машину, и жена, приблизившись, прошептала мне на ухо:

— Увези меня. Я поеду с тобой в Японию.

Я едва не вскрикнул от изумления, но жена остановила меня поцелуем. Джимми присвистнул и нарочно качнул руль.

— Джимми по доброте своей одолжил нам свою машину. Все-таки сбегать с любимым, используя машину отца, было бы как-то неловко, правда?

Мы проехали по темной частной дороге и выбрались к побережью. В небе ярко-белым светом сияла луна.

Глядя на нее, Джимми что-то пробормотал.

— Джимми говорит: «Не знаю, как господин, а вот луна этих двоих благословляет».

На обратный путь в Японию я раскошелился и взял каюту первого класса. Потом я узнал, что из-за побега жены в семье Чэнь поднялся страшный переполох. Впрочем, сам господин Чэнь, кажется, сохранял полное спокойствие и только сказал: «Оставьте ее». Возможно, он верил, что когда-нибудь она вернется.

Путешествие в каюте первого класса было по-настоящему великолепным. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю: это был первый и последний раз, когда я по-настоящему сделал что-то для жены. Тогда еще, главным образом в Европе, сохранялась культура путешествий на роскошных пассажирских лайнерах. Ужин был устроен по всем правилам: каждый вечер требовалось надевать костюм. На борту даже был портной, и именно тогда я заказал себе свой первый смокинг. Но после прибытия в Японию я только и делал, что заставлял ее помогать мне с работой. Нормальной супружеской жизни я ей дать так и не смог. Жена прекрасно владела языками и, как и положено дочери господина Чэня, отлично понимала саму суть торговли. Поэтому я поручил ей руководить продажами на азиатском направлении. Из-за этого наши отношения все больше напоминали не отношения мужа и жены, а отношения начальника и подчиненной. Похоже, работа ей тоже была не противна, и я, пользуясь этим, стал все больше и больше на нее перекладывать.

И все же мы были молоды. Уже на следующий год после свадьбы родилась старшая дочь, а еще через год мы были благословлены второй. Но и воспитание детей я целиком взвалил на жену, а сам все глубже погружался в работу. Нет, скорее, бежал в работу. У меня почти не было воспоминаний о жизни с отцом. Поэтому я не понимал, как должен вести себя в семье как отец. Все было ровно так, как тогда предвидел господин Чэнь. Когда я возвращался домой, меня ждали жена и дочери. Но о чем с ними говорить, я совершенно не понимал. В итоге я только бесконечно обсуждал с женой рабочие дела. Сейчас я думаю: надо было больше слушать дочерей. Просто спросить: «Как у вас прошел день?» Но мне даже это не приходило в голову. И все же жена, несмотря на мою полную ненадежность, никогда не жаловалась. Она следила за домом и продолжала работать. Наверное, она от природы была очень ответственной, да и к тому же в те годы у нас в семье уже неплохо водились деньги: мы наняли няню и домработницу. Нам очень помогали люди вокруг.

— Звучит как смесь истории успеха семьи предпринимателей эпохи бурного экономического роста и юношеской любовной драмы. Но все-таки, если ваша жена была настолько замечательной, почему вы расстались? У вас ведь была такая большая любовь, что вы даже сбежали вместе.

Кэн-тян посмотрел на меня с недоумением.

— …М-м. Тут мне и возразить нечего. Как бы это объяснить… Такому безалаберному человеку, как я, становится тяжело, когда рядом слишком идеальная женщина.

Я совсем не думал о семье, в компании только и делал, что требовал невозможного, а потом жена узнала, что я потерял голову из-за другой женщины. Наверное, это было лет через восемь после свадьбы. Но жена ничего не сказала. Она улыбалась и обращалась со мной как обычно: и в компании, и дома. Тогда для меня это оказалось невыносимым.

В конце концов в тот год, когда младшая дочь должна была пойти в начальную школу, я предложил развестись. Жена долго сопротивлялась, но, после того как мы вчетвером, всей семьей, сделали фотографию перед вывеской на школьной церемонии поступления, она все-таки поставила печать на заявлении о разводе. Тогда жена заявила, что уходит и из компании. Вот тут я, честно говоря, оказался в затруднении. Как-никак она была ответственна за все азиатское направление, входила в совет директоров и руководила больше чем сотней подчиненных…В день, когда она уходила с должности директора, старые члены правления и сотрудники меня как следует отчитали.

— Это президент должен уйти!

И ведь они были правы, так что мне нечего было возразить.

Мне тогда было тридцать восемь. Развод я переживал тяжело и решил тогда, что больше никогда не женюсь. Но в сорок лет женился снова. Ее звали Ран[134]. После Фудзико снова было цветочное имя. Фудзико была младше меня на три года, а Ран — на целых двенадцать.

Опираясь на прошлые ошибки, Ран к делам компании я не подпускал вовсе. Возможно, поэтому сотрудники сами собой стали называть ее просто «оку-сан», «жена хозяина». Как говорили старые члены правления и сотрудники:

— Называть кого-то другого «оками-сан» все-таки как-то не по себе.

Что ж, я вполне понимаю, что им хотелось таким образом меня немного уколоть.

Позже жена рассказала мне, что незадолго до нашей регистрации брака бывшая жена специально пришла с ней встретиться.

— Сё-тян хороший человек, но он добр ко всем. Если сказать прямо, с женщинами он распущен. Конечно, он умеет работать и зарабатывает неплохо, но как муж и отец он худший вариант. Ты все равно готова выйти за него замуж?

По словам жены, она начала разговор именно с этого. И все же, убедившись, что решение моей будущей жены твердое, она сказала: «Понятно. Тогда поздравляю» — и тут же вручила ей свадебный подарок. Причем на такую сумму, что глаза на лоб лезли. А потом добавила:

— Если что-нибудь случится, ты всегда можешь обратиться ко мне за советом. Давай дружить. У меня в Японии совсем нет родных. Станешь моей младшей сестрой, хорошо?

Услышав эту историю, я подумал: да, она человек куда лучше, чем я. И я тогда невольно восхитился ею. Обычный человек, по-моему, так бы не смог.

Кстати, после развода жена на полученную при разделе имущества долю купила небольшую косметическую компанию. Бизнес-модель оказалась успешной: натуральная косметика из органического сырья, без добавок делалась женщинами и продавалась исключительно женщинами. Теперь эта компания выросла в один из ведущих японских глобальных брендов. Тут уж ясно: как предприниматель жена была на голову, а то и на две выше меня.

Пытаясь исправить свою первую ошибку, я стал по возможности проводить больше времени дома. Так у нас с Ран тоже родились две дочери, одна за другой. Я удивлялся, почему у меня рождаются одни девочки, а один мой приятель сказал:

— У мужчины, который заставлял женщин плакать, рождаются одни дочери.

Возразить я не мог: звучало справедливо.

Первые лет пять все шло гладко, и я даже думал, что умение сделать из прошлой ошибки урок и использовать его в следующий раз применимо ко всему. Но как раз в те годы компания вышла на биржу, мы открывали все больше филиалов в Японии и за рубежом, и дел становилось все больше. Приходилось то принимать деловых партнеров, то самому быть приглашенным, так что ночная «клубная деятельность» тоже процветала… И как результат — в сорок семь лет я развелся во второй раз. В этот раз бывшая жена молчать не стала, и это было по-настоящему страшно. Когда дело касалось ее самой, она, пусть и с тихой яростью внутри, держалась спокойно. Но почему-то в тот раз была вне себя от гнева. Она вызвала меня в лаунж отеля неподалеку от компании. Когда я пришел, там меня ждала жена в костюме Chanel. Она была красива, но за ее спиной будто колыхалось пламя, и мне стало по-настоящему страшно. После развода она уже несколько раз вызывала меня и читала нотации, когда слышала дурные слухи обо мне или о компании. Но этот раз был особенным. В лаунже кондиционер работал так сильно, что было почти холодно, а я все равно ясно чувствовал, как по спине катятся струи пота.

Кстати, во время второго развода сотрудники уже не смотрели на меня с упреком. Зато дочери от первого брака стали ко мне очень холодны. У меня не было родственников, да и у жены в Японии никого из братьев и сестер не было, так что, естественно, у наших дочерей не было племянников. Возможно, именно поэтому дочери жены и дочери второй жены общались между собой почти как кузины. Так, выбравшись из этой истории едва живым и став дважды разведенным, я начал наслаждаться холостяцкой жизнью и еще глубже ушел в работу. В компании имелись немалые денежные средства, на дворе была эпоха экономического пузыря[135], и бизнес рос с невероятной скоростью. Но недаром говорят: удача часто притягивает беду. Я заболел. Я всегда считал, что крепкое здоровье — мое единственное достоинство, поэтому сильно пал духом. Но, возможно, если бы я тогда не заболел, я бы погубил компанию. Из-за болезни мне пришлось ограничить работу и отказаться от нескольких инвестиционных проектов. Среди них были развитие курортов, гольф-поля, покупка зарубежных шахт, и все они требовали огромных вложений. В те годы банковские кредиты одобряли довольно легко, и можно было занять сумму, во много раз превышавшую годовую выручку. Если подумать, очевидно, это было безумием, но тогда никто этого не замечал и не хотел замечать. Пока я лежал в больнице, экономический пузырь лопнул, и Япония вступила в эпоху, которую потом назовут потерянным десятилетием. Моя компания не успела набрать сомнительных долгов: основой бизнеса по-прежнему оставалась давно налаженная торговля реальными товарами. Благодаря этому мне удалось не оставить сотрудников без средств к существованию. Скорее наоборот: компания росла, принимая на себя работу других фирм из той же отрасли, которые разорялись и закрывались. Вот так, никогда не знаешь, что обернется удачей.

Медсестра, которая тогда была закреплена за моей палатой, стала моей третьей женой. Мне как раз было пятьдесят. Ее звали Жасмин. Фудзико, Ран, а теперь Жасмин. Я в очередной раз подумал, что мне удивительно везет на женщин с цветочными именами.

Она приехала из Филиппин учиться сестринскому делу, и, поскольку японский у нее был еще не очень, в пациенты ей выбрали меня, хорошо говорившего по-английски. Если подумать, странная история… Молодая медсестра и я, немолодой пациент, который из осторожности разговаривает с ней по-английски. Так я жил, наверное, около полугода. Сначала наши разговоры были скованными, как и положено пациенту и медсестре, потом мы стали друзьями с большой разницей в возрасте, а по мере того, как ее японский становился лучше, между нами возникли романтические отношения. Она была младше меня больше чем на два круга зодиака[136] и ровесницей моей старшей дочери от первого брака. Уж тут-то, думал я, все четыре дочери наверняка с землей меня сравняют, но, вопреки ожиданиям, они нас поздравили. Наверное, это Фудзико и Ран создали такую атмосферу.

Первую жену я называл ками-сан, вторую — оку-сан, поэтому третью решил называть wife. Я подумал, что так и ей, родившейся на Филиппинах, будет понятней. Так я женился в третий раз. Но семейная жизнь, похоже, все равно была не для меня, и к шестидесятилетию я развелся в третий раз. Во время обсуждения условий развода Фудзико и Ран встали на сторону Жасмин, так что я с самого начала поднял белый флаг. Я потерял всякую волю к борьбе, до такой степени, что даже мой адвокат удивлялся: «Вы не обязаны соглашаться на все условия другой стороны…»

Но мне, даже если бы я остался без гроша, хотелось просто поскорее покончить с этим. И тогда я решил: «Теперь, что бы ни случилось, до самой смерти останусь холостым».

— Простите, что так задержалась…

Вдруг со стороны лестницы донесся мягкий голос. Я сразу понял, кто это.

— А, Ёсико-тян, добрый день.

Похоже, она принесла кофе.

— А, спасибо. Ну что, может, немного отдохнем? — сказал Кэн-тян.

— Да, пожалуй. Давай сделаем перерыв.

Я поднялся со стула и потянулся. Ёсико-тян поставила на один из рабочих столов плетеную корзинку и термос, подошла ко мне и глубоко поклонилась.

— Сё-тян, примите мои соболезнования. Искренне скорблю вместе с вами.

— …Спасибо.

Я тоже выпрямился и поклонился.

— Куда все поставить?

Когда Ёсико-тян спросила об этом, Кэн-тян указал на площадку с татами.

— Поставь где-нибудь там, пожалуйста.

Ёсико-тян коротко ответила: «Хорошо» — и поставила плетеную корзинку у края площадки. Потом из основания этой площадки, устроенного как выдвижные ящики, достала тябудай[137] и дзабутоны[138].

— Я помогу.

Кэн-тян взял у нее тябудай, разложил ножки и поставил его на татами. Глядя, как слаженно они действуют, я почувствовал, что на душе немного теплеет.

Ёсико-тян разложила дзабутоны, достала из корзинки белоснежную скатерть и накрыла ею тябудай. Потом расставила чашки с блюдцами, маленькие тарелки и вилки, следом поставила сахарницу, молочник и подставку с целой стопкой бумажных салфеток. В конце положила на подставку влажное полотенце. На глазах все превратилось в такую сервировку, будто кофейня «Ходзуэ» приехала сюда с командировкой.

Передвинув корзинку и термос поближе к дзабутону у нижнего места, Ёсико-тян опустилась на татами.

— В корзинке есть угощение от мастера. Он сказал: «Сё-тян наверняка твердит, что у него кусок в горло не лезет, и пьет одно спиртное». Ну ладно, я тогда буду внизу присматривать за магазином. Кэн-тян, оставляю Сё-тян на тебя, ладно?

— Угу, спасибо.

Кэн-тян коротко ответил. Я выпрямился и поклонился Ёсико-тян.

— Спасибо. С удовольствием угощусь. И передай мастеру, что я благодарен.

— Да, и еще. Понимаю, что какое-то время будет трудно, но, когда все немного уляжется, заходите к нам в гости.

— Да, обязательно зайду. Хотя с мастером мы иногда видимся в Юсиме.

Я сделал движение, будто ударяю кием по шару. В Юсиме был бильярдный зал, куда мы давно ходили.

— Похоже на то. Когда погода плохая и посетителей мало, он иногда говорит: «Я ненадолго выйду», а потом полдня не возвращается. Я подозревала, что это бильярд, но теперь все ясно.

Затем Ёсико-тян добавила:

— Ну, тогда до встречи. — И спустилась на первый этаж.

Когда фигура Ёсико-тян скрылась за лестницей, я присел на край площадки, развязал шнурки и поднялся на татами. Напряжение немного отпустило, и я почувствовал облегчение.

— Сегодня я вроде как гость, так что позволю себе занять почетное место.

Сказав это, я первым сел на дальний дзабутон. Следом сел и Кэн-тян.

— И все-таки, Кэн-тян, долго ты еще будешь держать Ёсико-тян одну?

Я прямо спросил о том, что давно меня беспокоило. Кэн-тян, похоже, был застигнут врасплох и не сразу нашел слова для ответа.

— …Держать одну? Да Ёсико просто моя подруга детства.

— Хм, ну если так, тогда ладно. Только она девушка редкая. Наверняка со всех сторон зовут, да и мастер говорит, что у ней очередь из женихов выстроилась. Так что смотри, чтобы однажды ты не оглянулся, а ее уже увел кто-нибудь другой.

Я подумал, что, может, сказал лишнее, но слова уже были произнесены.

— М-м…

Уклончиво ответив, Кэн-тян достал из плетеной корзинки коробку с пирожными, открыл крышку и показал мне, что внутри. Там лежали один эклер, одно пирожное с заварным кремом и два плотных пудинга, как следует запеченных в духовке.

— О-о, как аппетитно.

Слова сами сорвались с губ. Забота мастера тронула меня до глубины души.

— Вам эклер, наверное, Сё-тян? Или сегодня, для разнообразия попробуете пирожное с кремом?

— Дай подумать… Пирожное, конечно, выглядит аппетитно, но сегодня все-таки эклер.

И тут я вспомнил, что мы ушли от темы.

— Возвращаясь к тому, о чем я говорил: если твоей спутницей будет Ёсико-тян, я буду спокоен. Она-то уж точно сможет приглядывать за таким рассеянным парнем, как ты. Понимаю, что лезу не в свое дело, но советую тебе как следует об этом подумать.

— …М-м.

Все так же уклончиво ответив, Кэн-тян протянул мне тарелку с эклером.

— Тогда не буду отказываться.

Сказав это, я взял эклер руками и откусил большой кусок. Потом сделал глоток только что налитого кофе, черного, без сахара и молока.

— …Вкусно.

Кэн-тян коротко кивнул и, так же как я, взял пирожное с заварным кремом руками и откусил. После этого мы оба некоторое время молча ели сладости и пили кофе. Я был по-настоящему благодарен Кэну-тян за то, что он просто тихо сидел рядом со мной и молчал.

Когда эклер и кофе немного вернули мне силы, вдруг в голове всплыла одна мысль. И я, сам того не заметив, произнес ее вслух:

— …Знаешь, после всего, что я тут рассказал, может, странно так говорить, но… — Я вытер испачканные пальцы влажным полотенцем, выпрямился и повернулся к Кэну-тян. — Думаю, все-таки траурную речь лучше сделать самой обычной.

Кэн-тян слегка удивленно посмотрел мне в глаза.

— …Понимаешь, слишком личный текст… Мне будет слишком неловко читать такое перед Ран, Жасмин и дочерьми… Не смогу я… Прости, что заставил тебя все это выслушивать.

— Об этом не беспокойтесь. Но… вы правда считаете, что так будет лучше?

Я коротко ответил: «Да». И сам удивился, насколько слабым прозвучал мой голос.

Кэн-тян немного растерянно посмотрел на меня, потом сказал: «Подождите минуту», поднялся к рабочему столу за ноутбуком и сразу вернулся.

— Хорошо, тогда… обычно такие речи начинаются примерно так: «Госпожа такая-то, вы покинули нас и отправились в свой последний путь…»

Говоря это, он показал мне несколько шаблонов.

Некоторое время мы вдвоем переходили с одного сайта на другой и сравнивали разные примеры. Потом выбрали два текста, не слишком жестких, но и не слишком мягких, и я попросил Кэна-тян смешать их и сделать что-то среднее на их основе.

— Вы правда уверены? Выберите совсем нейтральный вариант? Может, немного переработать? Добавить, например, историю о том, как вы встретились в Сингапуре, она, ведь, очень романтичная.

— Нет-нет… Я не смогу читать такое, глядя на траурный портрет. Просто попроси, чтобы к иероглифам добавили фуригану[139]. И еще чтобы буквы были покрупнее. Без очков я мелкий текст не прочту. Не хочу перед микрофоном возиться с очками.

Я выдавил из себя улыбку. Наверное, лицо у меня при этом было перекошенное и оттого еще более жуткое.

— Понял. Тогда я договорюсь с компанией «Цукуси-кай», с которой мы давно работаем и которая занимается чистовым письмом. Они уже несколько раз принимали ваши заказы, Сё-тян. Думаю, в этот раз смогут все устроить так, чтобы текст написал тот же человек, который и раньше занимался вашими заказами. В этом смысле они работают очень внимательно и деликатно, так что можете не беспокоиться.

— Поручаю это тебе. Только попроси, чтобы писали нормальным шрифтом, без всяких странных трудночитаемых изощрений.

Когда-то, в годы, когда я еще активно участвовал в жизни компании, какое-то время мне выдалось быть председателем отраслевой ассоциации. Однажды в день мероприятия мне вручили поздравительную речь, но почерк оказался слишком искусным, и читать ее было ужасно трудно. К сложным иероглифам не было фуриганы, и я то и дело запинался и чувствовал себя страшно неловко. Даже иероглифы, которые в обычной жизни читаешь без труда, перед большой аудиторией от волнения могут начисто вылететь из головы. Тот, кто сам этого не испытывал, вряд ли поймет.

— Разумеется.

Я достал бумажник из внутреннего кармана пиджака.

— Не хочу потом в суматохе забыть оплатить. Давай я сразу оплачу заранее.

Кэн-тян на мгновение задумался, но тут же покачал головой.

— Нет-нет, все в порядке. При таком объеме текста сумма будет совсем небольшой. Достаточно будет рассчитаться, когда зайдете к нам в следующий раз.

— Правда? Извини.

— Не беспокойтесь. С «Цукуси-кай» мы, конечно, рассчитаемся заранее, так что за это можете быть спокойны. Думаю, именно это вас больше всего тревожит, Сё-тян, но такую сумму «Сиходо» вполне может временно покрыть.

— …Так ты помнишь?

Когда компания была маленькой, мне пришлось немало намучиться с оборотными средствами, поэтому я старался, если сам кому-то платил, передавать деньги наличными, и как можно скорее. Кэн-тян помнил даже такую мою мелкую привычку, и от этого он показался мне особенно ответственным.

— Тогда надеюсь на тебя.

— Да, принято. Завтра я тоже буду присутствовать на церемонии, поэтому привезу готовую речь прямо на место. Начало в десять, верно? Постараюсь быть к половине десятого.

— Нет-нет, можно прямо в последний момент. Если текст примерно такой, как ты сейчас показал, я и без предварительного чтения справлюсь. Не хочу заставлять тебя приезжать так рано. Давай к девяти пятидесяти пяти.

— Разумеется.

Я допил оставшийся кофе и обулся.

— Вы ведь сейчас не собираетесь идти пить? — окликнул меня Кэн-тян в спину.

— М-м, даже не знаю… А, кстати, как удачно все сложилось с той девушкой у мамы «Фуми»… как же ее звали? Точно, Юри-тян.

Я вспомнил, как недавно Кэн-тян неожиданно позвонил мне и сказал, что хочет связаться с хозяйкой клуба «Фуми».

— Ах, точно!

Кэн-тян тоже обулся, выпрямился и поклонился.

— Благодаря вам, похоже, все удалось уладить. Спасибо вам большое.

— Вот видишь, если моя «клубная деятельность» кому-то помогает, значит, она все-таки не совсем бесполезна.

— Ну… да, но…

Увидев тревожное лицо Кэна-тян, я не удержался и рассмеялся.

— Не переживай. Сегодня я пойду прямиком домой. Приму ванну и лягу спать пораньше.

— Уж пожалуйста, так и сделайте. А возьмите с собой пудинг. Понимаю, будет лишний багаж, но у вас дома наверняка все равно из запасов только алкоголь да чай.

Кэн-тян заново упаковал коробку, положил ее в бумажный пакет и протянул мне.

— Ложка лежит в коробке. Когда будете убирать пудинг в холодильник, не забудьте вынуть хладагент.

— Спасибо. Кстати, пудинг из «Ходзуэ» отлично сочетается с бренди.

— Да, сочетается. Но сегодня вечером много пить строго запрещено. Завтра у вас важная работа.

Я послушно кивнул на слова Кэна-тян и сразу отправился домой.

После ванны я съел пудинг, понемногу прихлебывая бренди, и на какое-то время лег в постель. И хоть я и должен был устать, но сон никак не шел.

Около полуночи я одну за другой ставил играть старые пластинки и рассеянно смотрел в окно. Из моей комнаты на третьем этаже хорошо было видно людей, проходящих по улице. Громко смеясь и держась за руки, мимо проходила молодая пара. Чуть позже показалась мужчина и женщина с серьезными лицами, они шли, прижавшись плечами друг к другу, словно между ними было что-то непростое. Я вздохнул, закрыл шторы и оглянулся на комнату. В пустой, безжизненной комнате, где не висело ни одной картины и не стояло ни одного цветка, тихо звучало пианино Билла Эванса. Вдруг мой взгляд остановился на единственной открытке, стоявшей на книжной полке. Мы сделали ее в Камакуре вскоре после свадьбы. Я нашел ее случайно по время переезда, почувствовал ностальгию и поставил на полку.

— Давай попросим нас сфотографировать.

В те годы почти в каждом туристическом месте были уличные фотографы. Они делали снимок, проявляли его, печатали и потом отправляли готовую фотографию по почте. Такой был у них промысел.

— Если нужна фотография, я сам сниму. У меня ведь даже автоспуск есть, — сказал я, но жена покачала головой.

— Ну что ты, нет. Посмотри внимательно на вывеску. Здесь написано, что они сделают из фотографии открытку. А ведь я никого не предупредила, ни друзей, ни людей, что обо мне заботились, просто убежала из дома. Хочу хотя бы открытку с сообщением о свадьбе отправить.

Так и появилась эта открытка.

На снимке жена была в платье в горошек с белоснежным воротником, а я — в льняном костюме-тройке, с канотье в руке. Фотография была черно-белой, но я отчетливо помню яркий синий цвет ее платья. Сколько открыток мы тогда заказали, я уже не вспомню, но ту единственную, что осталась у меня, я прижал к груди и лег с ней в постель.

— Простите, что заставил ждать.

Кэн-тян появился в зале, когда часы показывали девять пятьдесят. Найдя меня взглядом, он достал из бумажного пакета траурную речь и передал мне.

— Прости, что доставил тебе столько хлопот.

Я взял речь, убрал ее во внутренний карман и поклонился.

— Что вы, ничего. Ну тогда… до встречи.

Покачав головой, Кэн-тян торопливо отошел на задние ряды. Обычно он задержался бы со мной еще немного, и это показалось мне странным.

После того как монах закончил читать сутры, настала очередь траурной речи. Я застегнул пуговицу пиджака и выпрямился.

— Теперь мы просим произнести траурную речь. По настоятельному желанию покойной, речь произнесет ее давний друг, господин Минатогава Сётаро. Господин Минатогава, пожалуйста.

Ведущий, сотрудник похоронного зала, пригласил меня, и я направился к микрофонной стойке, установленной перед алтарем. По пути я поклонился дочерям, сидевшим среди родственников, и всем присутствующим. Дочь говорила, что похороны будут скромными, но гостей собралось больше двухсот человек. Хотя жена уже больше десяти лет как отошла от делового мира, я снова почувствовал, каким уважением она пользовалась.

Когда я встал перед микрофоном, прямо передо мной оказался ее погребальный портрет. С тех пор как я вошел в зал, я видел его уже много раз, но теперь, когда стоял перед ним официально, лицом к лицу, меня охватило волнение. Я открыл конверт с траурной речью, который подготовил Кэн-тян, и вынул аккуратно сложенный листок. Убрав конверт в карман, и приблизился к микрофону.

— Траурная речь…

Но дальше я сказать ничего не мог. Лист был пуст. И только на приклеенном к нему маленьком стикере было выведено:

Сё-тян!

Я прошу прощения. Но все-таки шаблонная траурная речь вам совсем не подходит, да и оками-сан, думаю, этого бы не позволила. Проститесь с ней своими словами.

— …Вот ведь подставил.

Помню только, как пробормотал эти слова, а что именно я говорил дальше — как в тумане. Единственное, помню еще, что где-то посреди речи по щекам потекли слезы и остановить их я уже не мог. Кэн-тян, закончив возложение благовоний, прошел мимо меня и, тихо шепнув «простите», сразу вернулся на задний ряд. Честно сказать, мне хотелось выругаться, но голос тогда плохо меня слушался.

— Теперь мы подготовимся к выносу гроба. Просим вас возложить к покойной цветы, которые были преподнесены всеми присутствующими.

Под голос ведущего сотрудники цветочной службы начали коротко подрезать цветы из траурных композиций и передавать их присутствующим. Алтарь, еще недавно утопавший в цветах, в мгновение ока стал пустым и одиноким. Зато все тело жены в гробу, кроме лица, оказалось окутано цветами.

— Пап, можно тебя на минутку?

Дочь с красными, опухшими от слез глазами потянула меня за рукав. В руках у нее была жестяная банка, похожая на коробку из-под сладостей.

— Речь была очень хорошей. Мне кажется, я впервые услышала, что ты на самом деле чувствовал к маме. И еще я была рада узнать о вашей истории до того, как мы родились. Когда я услышала, что вы так полюбили друг друга, что даже сбежали вдвоем, и как потом у вас появились мы, я уже не могла остановить слезы.

— …Вот как.

Наверное, можно было сказать что-то получше, но мне ничего не приходило в голову.

— Знаешь, я всегда думала, что Ран-тян и Жасмин ты любил больше, чем маму. Но оказалось, что это не так. Я поняла, что маму ты тоже по-настоящему любил. И мне стало немного радостно. Спасибо.

— А… вот как.

— И еще… Я хочу, чтобы ты это увидел.

Дочь подняла жестяную банку, которую держала в руках, на уровень лица.

— Знаешь, о чем мама попросила меня первым делом, когда в больнице ее состояние немного стабилизировалось?

— …Нет. О чем?

— Принести вот эту банку. Она была спрятана в самом дальнем углу шкафа в маминой комнате. Мне было ужасно трудно ее оттуда вытащить. Но когда я ее принесла, мама так обрадовалась… Честно говоря, я даже немного рассердилась. Потому что этой старой потертой банке она, кажется, радовалась больше, чем цветам, которые мы ей подарили.

Я внимательно посмотрел на банку. Но совершенно ее не узнавал.

— Ну и я спросила: «Что это за банка? Мне было так трудно ее принести, так скажи хотя бы, что внутри». И тогда, хотя ей было плохо и лицо у нее было совсем бледное, она вдруг покраснела… А потом сказав: «Это секрет. Никому не говори», показала, что внутри. «Это мое сокровище», — сказала она.

Я, совершенно не понимая, о чем речь, склонил голову набок.

— Открой.

С этими словами дочь передала мне банку. Она была очень старая: кое-где помятая, местами потускневшая, покрытая мелкими царапинами.

Я открыл ее. Внутри лежала открытка с нашей фотографией, сделанной в Камакуре. А под ней — открытки, которые я отправлял жене.

Хошимин, Макао, Гонконг — те, что я послал по дороге обратно в Японию. Иокогамский порт, Осакский замок, киотские Кинкакудзи и храм Ясака, майко, часовая башня на Хоккайдо и памятник доктору Кларку, Хаката, водовороты Наруто, китайский квартал Нагасаки, сад Гловера, Большой Будда в Наре, ночной вид Кобе, мост Нидзюбаси у Императорского дворца, Токийский вокзал… Все до одной были открытками, которые я посылал жене.

— Это открытки, которые ты до свадьбы отправлял маме из Японии в Сингапур, да? Помнишь, сколько всего ты их отправил?

Я молча покачал головой.

— Девяносто девять. А если прибавить открытку с фотографией, которую вы сделали в Камакуре, чтобы сообщить о свадьбе, получается ровно сто. Мама сказала, что это ее сокровище.

Дочь потрясла меня за плечо.

— Пап, положи их к маме. Своими руками. Она наверняка захочет взять их с собой.

Я понял, что все оставшиеся смотрят на меня с поддержкой. Молча кивнув, я подошел к гробу.

Лицо жены было спокойным, и она была так же прекрасна, как в тот день, когда я впервые встретил ее в гостиничном киоске. Дрожащими руками я одну за другой осторожно положил открытки ей на грудь. Слезы капали на них, но буквы, написанные шариковой ручкой с масляными чернилами, чтобы не расплылись даже в пути через широкое море, стойко отталкивали их от себя.

Последней я оставил открытку, сделанную в Камакуре. Я осторожно положил ее обеими руками. Может быть, это было из-за слез, застилавших глаза, но мне показалось, что жена улыбается.

— Слушай, сколько ты еще собираешься стоять?

— Правда, так и простудиться можно.

За спиной послышались голоса Ран и Жасмин. Когда я пришел в себя, я стоял перед печью в крематории.

— Все нормально. Оставьте меня еще немного, — ответил недовольным голосом.

— Что ты такое говоришь? Слез ты уже достаточно выплакал. А голос как охрип, ничего же не разобрать, — сказала Ран с усталым раздражением.

— Знаешь, а я с какого-то момента так страшно начала ревновать. Фудзико-тян, прости, конечно, но я ведь ни одной открытки от него не получила. Как же я ей завидую. Слушай, когда в следующий раз куда-нибудь поедешь, пришли и мне открытку.

С этими словами Жасмин зацепила мой мизинец своим и самовольно начала клятву на мизинцах.

— Да уж, я тоже ни одной не получила. Хотя мне, пожалуй, открытка не нужна. Мне лучше траурную речь. Все-таки траурная речь, с которой бывший муж обращается к тебе, рыдая навзрыд, это как-то… трогает, правда? Слушай, на моих похоронах тоже прочитай речь. И не вздумай самовольно умереть раньше меня, не прощу.

Сказав это, Ран ущипнула меня за щеку.

— Эй, ну-ка не щипать.

— Молчи! Это вместо Фудзико-тян. Ну правда, какой же ты дурак!

— Точно! Так его, Ран-тян!

С этими словами Ран и Жасмин бросились ко мне и обняли.

— Фудзико-тян! Почему тебя здесь нет? Я так соскучилась, Фудзико-тян… — произнесла Ран, и Жасмин зарыдала.

Не знаю, как долго я гладил их по спинам.

— Успокоились?

Когда я окликнул их, обе кивнули.

— Да… немного полегчало, — сказала Ран, Жасмин кивнула и вдруг рассмеялась.

— Ран-тян, у тебя весь макияж поплыл.

— На себя посмотри, Жасмин, у тебя тоже ужас что.

Они обе начали показывать друг на друга пальцами и хохотать, держась за животы. Я тоже невольно рассмеялся вместе с ними. Наверное, жена, поднимаясь сейчас на небеса, тоже смеялась.

— Ну все, пойдемте в комнату ожидания. Если он заболеет в таком холодном месте, Фудзико-тян нас отругает.

— Точно, точно! Ну же, держись крепче.

Поддерживаемый с обеих сторон Ран и Жасмин, я двинулся в сторону комнаты ожидания.

* * *

За несколько дней до Рождества в старый магазин канцтоваров «Сиходо» в Гиндзе пришло заказное письмо.

— Merry Christmas!

Немолодой почтальон, смеясь, протянул письмо.

— Да-да, Merry Christmas. Вы теперь еще и Сантой подрабатываете?

Хозяин «Сиходо», Такарада Кэн, с улыбкой принял заказное письмо.

— Вот скоро все равно Новый год, и тогда придется уже танец льва изображать, — с улыбкой сказал почтальон и торопливо вышел из магазина.

Кэн проверил имя отправителя, с недоуменным видом достал ножницы и вскрыл конверт. Внутри лежали письмо и бумажный футляр с напечатанным на нем словом GIFT, похожий на те, в которые кладут подарочные каталоги.

Внутри конверта был лист бумаги, исписанный аккуратным почерком.

Без вступительных приветствий.

Кэн-тян, на днях ты мне очень помог. Когда я развернул траурную речь, я, конечно, подумал: «Вот ведь подставил!» Но результат, как говорится, оказался хорошим, так что я тебя прощаю.

Речь была сплошной импровизацией и, наверное, вышла ужасной, но благодаря тебе я смог как следует проститься с женой. Дочери и многие другие, кто присутствовал на церемонии, сказали: «Хорошая речь. Я невольно расплакался вместе с вами». Даже похвалили.

Хотя, признаться, я и сам не знаю, как реагировать, когда хвалят за речь, придуманную на ходу. Как бы там ни было, все это благодаря тебе, Кэн-тян. Спасибо.

В знак благодарности, а заодно и в качестве ответной мести посылаю тебе подарок. Прими его с улыбкой и обязательно используй.

Я трижды женился и трижды развелся, но все-таки брак — вещь хорошая. Так что, Кэн-тян, тебе тоже обязательно стоит хотя бы раз попробовать.

А, конечно, попробовать стоит именно брак. Разводиться не советую.

В конце года и на Новый год у вас в магазине наверняка будет много дел, но когда мацу-но ути[140] закончится и все немного уляжется, обязательно найди время и выберись куда-нибудь с Ёсико-тян. Если нужно будет присмотреть за магазином, я сам этим займусь. Возможно, нескромно так говорить, но я считаю, что торговать умею лучше тебя. Ну а если выручка упадет, я возмещу тебе убытки.

В общем, не стоит думать, что важные для тебя люди всегда будет рядом. Вот это я могу сказать с полной уверенностью.

Если человек тебе дорог, его нужно крепко держать в объятиях, иначе однажды он куда-нибудь уйдет.

И точно так же, если дорогой человек захочет на тебя опереться, обязательно прими это. Не сбегай, как это делал я. Это говорит человек, который трижды совершил одну и ту же ошибку. Так что тут я точно не ошибаюсь.

Сейчас сезон гриппа, так что, пожалуйста, береги себя. До встречи.

С почтением.

В футляре лежал подарочный сертификат на сто тысяч иен и явно самодельная листовка с заголовком: «Строгий выбор Сё-тян! Рекомендованные гостиницы в окрестностях Канто».

Кэн тихо улыбнулся и слегка покачал головой.

— Сё-тян, ну это уже какое-то бесцеремонное вмешательство в чужие дела… Но спасибо.

Он пробормотал это себе под нос, и тут в магазин вошла Ёсико, девушка-лицо кофейни «Ходзуэ».

— Кэн-тян, мне тут от Сё-тян кое-что пришло…

В руках у Ёсико были письмо и футляр для билетов, очень похожие на те, что получил Кэн. Кэн указал на футляр.

— А в этом что?

— В этом? Туристические сертификаты на сто тысяч иен. Тут написано, что ими можно оплатить самолет, корабль, поезд, автобус и даже такси.

Кэн слегка склонил голову, будто задумался. Через некоторое время на его губах появилась тихая улыбка.

— А мне вот что пришло. Сертификат на проживание. Сумма та же, сто тысяч.

— Что? А… и правда!

Ёсико взяла футляр из рук Кэна и стала внимательно его рассматривать.

— Слушай, а нам правда можно это принять?

— Ну… думаю, да. Раз уж нам его прислали.

Услышав ответ Кэна, Ёсико расплылась в счастливой улыбке и достала смартфон.

— Слушай, куда поедем? Хотя подожди, а ты сможешь закрыть магазин на выходной?

В магазине канцтоваров «Сиходо», стоявшем в уголке токийской Гиндзы, хозяин и его подруга детства пытались понемногу сократить хрупкое расстояние между ними. А сам магазин был словно укутан любовью людей, осторожно присматривавших за ним.