Чайник, в котором было целых две полных кружки, опустел до дна. В кофейне «Хоходзуэ» в Гиндзе, должно быть, из-за того, что дело было во вторник после полудня, оказалось безлюдно. Я смотрела на улицу из окна у столика на двоих; все прохожие выглядели занятыми, и только я одна бесцельно сидела без дела.

Эта кофейня, «Хоходзуэ», была местом, где мои родители в молодости назначали свидания. К тому же мы дружили семьями с хозяевами. Поэтому, когда мы всей семьей выбирались в Гиндзу, почти всегда заходили сюда. Но это было, когда я училась в начальной школе. Если подумать, я не была здесь целых шесть лет.

Однако Ёсико-тян узнала меня.

— Ты ведь Нанами-тян? Да? — окликнула она. — Как же я удивилась! Потому что ты вылитая Руми в старшей школе! Ты хоть не носи эти формы! — шутливо возмутилась она. — Но ведь это твоя собственная форма, правда?

Да, я хожу в ту же старшую школу, которую окончили мои родители. И кстати, Ёсико-тян тоже наша выпускница. Поэтому она со смешанным чувством долго и пристально разглядывала мою форму.

— Ностальгия по этой ничем не примечательной школьной форме… Значит, наша школа форму до сих пор не сменила. Такая форма была редкостью даже в мои времена, а сейчас она, наверное, уже уровня национального сокровища[112]. Десятки лет одна и та же форма для девочек, — покачала Ёсико-сан головой, тихо цокнув. — А мальчики по-прежнему в тужурках-цумээри[113]? Ого, ничего не меняется? А мне почему-то приятно.

Прошел уже час с того момента, как мы заговорили. Потом еще некоторое время подтягивались запоздавшие обедать посетители, а теперь я осталась пить чай в одиночестве. За другими столиками гости сменяли друг друга. Один за другим сыпались заказы на неаполитанские спагетти, карри, сэндвичи, хот-доги — Ёсико-тян была страшно занята.

Я, смакуя молочный чай, перебирала десять тетрадей, которые достала из сумки, и вздыхала. Когда я закончила, было уже за два часа дня. «Пожалуй, пора выходить», — подумала я.

— Вот, это комплимент. До вечера у нас свободно, так что не торопись. — С этими словами Ёсико-тян поставила передо мной большую чашку. — Это фирменный кафе-о-ле[114] с сахаром. Твои папа и мама его обожали.

На Ёсико-тян была белоснежная блузка, черный галстук-бабочка, жилет, облегающая юбка и туфли-лодочки на низком каблуке. Стрижка короткая, макияж сдержанный, но черты лица были такими, что всякий сразу признал бы в ней красавицу. Мама говорила: «Ёсико была первой красавицей в школе, на школьном фестивале к ней толпами приходили парни даже из других школ!»

— Ах, спасибо большое!

Я вскочила и поклонилась. Но Ёсико-тян, смеясь, сказала:

— Ой, не надо, не надо! Если я заставлю клиента так кланяться, боги меня накажут.

Затем она поставила пустые чашку и чайник на поднос и села на стул напротив.

— Слушай, а почему ты все время вздыхаешь и смотришь на это? — Ёсико-тян посмотрела на разложенные на столе тетради.

— Ах, это… мои дневники тренировок. Но я уже ушла из клуба, так что они больше не нужны… — Я вздохнула.

— Рукописные дневники тренировок? Для клуба? Я думала, современные школьники все в специальных приложениях делают… так, на раз-два. Немного неожиданно. Ах да, в каком ты клубе?

— В стрельбе из лука — кюдо[115].

— Ого, кюдо! Ну надо же. Что именно «надо же» сама не пойму, но почему-то кажется, что это хорошо сочетается с рукописными тетрадями. Но ты сказала, что уже ушла, а уход в середине июня… — Ёсико ненадолго задумалась. — Разве не рановато?

— Да, недавно прошли официальные соревнования, и мы проиграли, на межшкольные не попали. Поэтому я уже закончила.

Ёсико-тян сказала:

— Вон оно что, жаль. — И продолжила: — А что, в кюдо каждый день тренировки после уроков? У нас, кажется, так было. Сейчас тоже так? — Услышав ответ, она часто закивала. — Ах, в этом мире ничего не меняется. И раз у тебя появилось свободное время после ухода, ты решила сделать крюк по пути домой?

— Ну, что-то в этом роде, — пожала я плечами.

В некоторых клубах тренировки проходят по-разному: большинство собирается три раза в неделю, но кюдо — один из немногих, где занимаются каждый день. Пока я была в клубе, я завидовала подругам из других клубов, потому что они задерживались по пути в Харадзюку или Сибуя. Но теперь, когда у меня появилось свободное время, настроение куда-то пропало. Утром у нас не было уроков, и я могла никуда не спешить, но вместо удовольствия испытывала только чувство потери и досады.

Наконец я свернула с привычной дороги в школу на пересадке и побрела по улицам Гиндзы. А дальше просто пошла, куда ноги несут, и вдруг вспомнила о кафе «Хоходзуэ» — так я до него и добралась.

— Сколько у тебя этих тетрадей? — Ёсико кивнула на небольшую стопку.

— Десять. В среднем по одной в месяц получается.

— Хм. Каждый день-то писать рукой, наверное, тяжело? Ты одна все это ведешь?

— Нет, мы с капитаном чередуемся.

Ёсико-тян, казалось, было очень интересно. Она забрасывала меня вопросами, но ни капли высокомерия или чего-то неприятного я не испытывала, а словно разговаривала со старшей родственницей, двоюродной сестрой, которая старше на много лет.

— Я была вице-капитаном. Раньше, говорят, была традиция, чтобы капитаном был юноша, а вице-капитаном — девушка. Но несколько лет назад стали выбирать по чистой стрелковой силе. Кстати, мой напарник, с которым мы вместе были, юноша, но это просто совпадение. Для капитана со следующим номером и капитан, и вице-капитан были девушки. А еще раньше капитан был девушкой, а вице-капитан юношей, — рассказывала я, видя интерес в ее глазах.

— А, гендерный принцип, значит? Время такое, что поделать…

Мы бы говорили и дальше, но тут вошли новые посетители, потому Ёсико-сан пришлось отвлечься.

— Добро пожаловать! — крикнула она звонко, а потом тише обратилась уже ко мне: — Ну, правда, отдыхай и никуда не торопись. — С этими словами она встала и ушла с подносом.

Из моей чашки поднимался теплый пар, пахло кофе, молоком и сахаром. Мягкий, сладкий аромат. Я подула на него, сделала глоток. Оказалось слаще, чем я ожидала, и молока чувствовалось больше, чем кофе. В этот миг почему-то вспомнился один вкус.

Вкус банки с кофе, который мы пили с Такуми после тренировки, сидя на скамейке у булочной перед школьными воротами. Тот кофе, которым часто угощал меня Такуми, когда мы бились об заклад: «Кто проиграет в “Камень, ножницы, бумага”, тот угощает».

Я не заметила, как потекли слезы; капли скатывались по щекам и падали на обложки тетрадей. Я быстро вытерла тетради платком, промокнула веки. Но, возможно, это было ошибкой, потому что меня прорвало на рыдания. Сколько же минут прошло? Ёсико-тян подошла к столу с кувшином холодной воды.

— Успокоилась?

— Простите, что доставила хлопоты.

Ёсико-тян слегка покачала головой и села напротив.

— Ничего страшного. Сейчас время тихое, остались только постоянные клиенты. Все они добрые дедушки и бабушки, не переживай. Но что случилось?

Я не знала, что ответить, и молчала.

— А-а, это, кажется, называется дежавю? — задумчиво произнесла Ёсико-тян. — Помню, очень давно твоя мама тоже плакала в нашем кафе, когда возвращалась из школы. У вас в роду, что ли, генетическая привычка приходить сюда в матроске и рыдать?

От ее насмешливого тона я невольно прыснула.

— Ну, рассказывай. Это связано с этими тетрадями? В своих делах я полная растеряша, а вот в чужих романах чутье у меня острое. Давай, выкладывай.

Я слегка кивнула.

— Капитана зовут Морикава Такуми.

— Такуми-кун, значит. Какими иероглифами пишется?

— Таку — первый иероглиф — «открывать» (как «открывать дорогу»), второй — «море», — ответила я, а перед глазами сразу предстало его имя.

— Ничего себе, Такуми-кун и Нанами-тян? По крайней мере, имена звучат как-то созвучно.

— Совсем нет!.. Такуми популярный. Скромная я не чета ему, — отрицательно помотала я головой.

— Интересно, а фотографии есть?

Я достала из сумки смартфон, показала несколько снимков, сделанных во время летнего лагеря.

— Ого, красавчик! Неудивительно, что популярен. И в тренировочной форме выглядит достойно, и нет в нем никакой карикатурной развязности. Это радует, — деловито кивнула Ёсико-сан. — По одной фотографии характер, конечно, не угадаешь, не настолько я натренирована, но по внешности — твердый «зачет», пожалуй.

На самом деле была у меня одна фотография еще лучше, с соревнований, но мне стало как-то неловко, и я не стала ее показывать.

— Итак, этот Такуми-кун и Нанами-тян вместе вели дневники тренировок. Прямо-таки аромат эпохи Сёва[116].

— …Да, пожалуй. Похоже, еще прежние сэмпаи[117] вели такие же тетради, и несколько штук осталось в зале для тренировок. Но уже много лет назад появились специальные программы и приложения, и, когда мы только вступили в клуб, мы пользовались ими.

— Ну что ж, время. Сейчас даже младшим школьникам в школе раздают планшеты и компьютеры…

Ёсико-тян в нужных местах вставляла реплики, задавала вопросы. Это было удивительно приятно, и слова сами собой лились у меня изо рта.

— Конечно, то, что лучше записывать в цифровом виде, мы тоже делали с помощью приложений. Количество попаданий, результаты соревнований. Или снимали свою стойку на видео, чтобы проверить ошибки… — Заметив непонимающий взгляд, я поспешила добавить: — Ах, извините, стойка — это положение тела при выстреле из лука.

Ёсико-тян коротко вставила «Хм» и взглядом подтолкнула меня продолжать.

— В июне прошлого года ушли третьекурсники, и с июля мы приняли руководство клубом. Сначала мы просто копировали методы старших, но многие члены клуба никак не могли добиться успеха, и мы с Такуми очень переживали.

— Но руководитель клуба по кюдо, кажется…

— Раньше командой руководил учитель с опытом участия в общенациональных соревнованиях, но, говорят, он вышел на пенсию за несколько лет до нашего поступления. Последние несколько лет учитель математики числится нашим руководителем, но никаких тренировок не проводит. Все держится на самостоятельной работе самих членов клуба.

— Вот как… тяжело, наверное. — Ёсико покивала. — Ответственность у капитана и вице-капитана, должно быть, огромная.

Да, было действительно тяжело. Первый месяц после того, как мы приняли бразды правления, я была в каком-то забытье и почти ничего не помню. В августе стало чуть полегче, но результаты контрольных игр не радовали. Нас встречали одни провалы.

И вот в один из дней после тренировки Такуми меня окликнул:

— Ты не боишься опоздать?

Дни стали длиннее. Вечером, отправив остальных по домам, мы сидели на скамейке перед булочной у школьных ворот. Такуми купил в автомате две банки кофе и одну протянул мне.

— Сегодня я угощаю. Следующий раз давай на «Камень, ножницы, бумага» — кто проиграл, тот платит.

Объявив это и не дождавшись моего согласия, он с шумом начал пить, и выглядело это так, будто ему было очень вкусно. Я тоже открыла банку, попробовала. Помню, как меня передернуло от сладости.

— Слушай, на днях я убирал на складе в тренировочном зале и нашел старые дневники тренировок. Ну, их вели еще те сэмпаи больше тридцати лет назад. Вот один из них.

Такуми протянул мне тетрадь. На синей обложке маркером было написано название школы и «Тетрадь дневника тренировок по кюдо», а ниже были имена капитана и вице-капитана.

Это была тетрадь Kokuyo Campus[118]. Синяя обложка, формат B5, расположение логотипа не такое, как я привыкла, наверное, потому, что она очень старая.

— Посмотри сюда. Они подробно записали недостатки каждого члена команды и даже методы, как их исправить. Здорово, правда? А я вот прочитал и пристыдился. Я думал, неужели они так серьезно относились к каждому, вот так вот?

Такуми сел рядом со мной, листал страницы и комментировал:

— И здесь! Смотри, они фотографировали захват руки, хороший и плохой! Когда появлялась дурная привычка, они рано замечали и советовали… Вот что значит «вовремя». Потрясающе.

Или:

— За неделю до соревнований они вообще запрещали становиться к мишени до основной тренировки, а готовили к бою и имитировали реальную ситуацию. Нам в нашем поколении надо обязательно перенять эту идею. Интересно, почему такой хороший метод не передали дальше?

Короче, в тот день час пролетел незаметно. Я начала переживать, что мы нарушим комендантский час, но все же спросила у Такуми:

— Значит, ты хочешь сделать то же, что и те сэмпаи?

— Да, примерно. Ну, тетради я уже купил!

Такуми достал из сумки новенькую тетрадь Campus, даже цвет тот же — синий. На ней уже было написано название школы и «Тетрадь дневника тренировок по кюдо».

— Ну, раз я предложил, я первый напишу свое имя.

Он написал на обложке «Капитан: Морикава Такуми» и, не закрывая маркер, протянул мне.

— Давай, Савамура, пиши и ты.

Я, взяв маркер, спросила его:

— Тебе ведь все равно меня записывать, мое имя и так будет. Может, не надо?

— Чего ты говоришь? — тут же возмутился Такуми. — Ты мой вице-капитан. Мне без тебя не обойтись.

Не выдержав его настойчивого взгляда, я маленькими буквами написала: «Вице-капитан: Савамура Нанами».

— Ну что ты так мелко!.. Ладно, все равно через месяц новую брать будем. В следующей пиши покрупнее, ладно?

Такуми аккуратно убрал тетрадь в сумку, встал со скамейки:

— Ну, пошли домой.

Так все и началось.

— Хм, значит, Такуми-кун довольно пробивной тип. Слушай, Нанами-тян. Мне даже как-то неудобно уточнять, но ты ведь ему не признавалась, что он тебе нравится? — Ёсико-сан подвинулась поближе, понизив голос.

Я только начала рассказывать, как появились наши дневники тренировок, а Ёсико-тян уже вон о чем спросила.

— Э… — Я не нашлась что ответить. Вот что значит «онеметь от неожиданности».

— Ну, знаешь, в этом ты тоже вылитая Руми.

Я только молча кивнула. Ёсико-тян театрально вздохнула и уронила голову.

— Мать и дочь, чьи любовные переживания я выслушиваю в двух поколениях… — вздохнула Ёсико-тян. — Вот это честь, конечно. Но нельзя ли хоть немного эволюционировать? Или ДНК такая сильная штука? Ах, я, кажется, уже говорила нечто подобное? Слышала, что если начинаешь повторять одно и то же, то это первый шаг к старости… Ой, не хочу, не хочу. — Она рассмеялась сухо, звонко. Я невольно улыбнулась в ответ.

— Почему ты не признаешься? Я не в курсе современных нравов старшеклассников, так что не совсем понимаю. Но возможностей, наверное, было полно?

Я слегка покачала головой. Он нравится мне уже почти три года, но признаться… нет, такого шанса не было. Нет, может, и был, но у меня не хватало смелости.

В первом семестре девятого класса я вместе с мамой пошла на день открытых дверей в ее школу, которая стала и моей будущей. Там я и встретила Такуми. Мама, неимоверно возбужденная оттого, что снова попала в родные стены, как только закончилась лекция в актовом зале, бросила мне: «Осматривать клубы ты и одна справишься? Когда нагуляешься, напиши в LINE» — и отправилась в учительскую навещать своего бывшего наставника.

Делать нечего. Я побрела по школьному двору с буклетом, который дали на лекции, заглянула в спортзал, в музыкальную комнату. И в конце концов, без особой цели, подошла к тренировочному залу кюдо, стоявшему в углу территории. У входа первокурсники наперебой зазывали: «Заходите, посмотрите!» — и я поддалась на их уговоры.

На входе лежала регистрационная книга, где нужно было вписать школу и имя. Я нацарапала что-то в ней, и меня проводили в комнату ожидания за стрельбищем. Далеко-далеко, за распахнутыми настежь дверями, виднелась маленькая мишень. На стрельбище старшеклассники натягивали луки. Как раз в тот момент, когда один из них натянул тетиву до предела и пустил стрелу под красивым звуком, я и вошла. (Позже, уже вступив в клуб, я узнала, что звук, который издает лук при пуске стрелы, называется «дзурунэ» — «звук тетивы». Настолько знаменитая вещь, что даже стала названием популярного аниме.)[119] Этот звук и напряженная, собранная атмосфера зала очаровали меня.

— Фу-ух… — выдохнул кто-то рядом.

Я мельком взглянула в сторону и увидела мальчика, который пристально, серьезно смотрел на стрельбище. Похоже, он тоже затаил дыхание. Его лицо было загорелым, и в сочетании с короткострижеными волосами он казался скорее бейсболистом или футболистом, чем лучником. Мне стыдно это говорить, но я влюбилась в него с первого взгляда…

Сначала я думала: «Посмотрю минут пять-десять и пойду». Но мой сосед не двигался, и я тоже осталась на месте. Вернее, мне не хотелось уходить. К счастью, из-за того, что тренировочный зал стоял в дальнем углу школьного двора, других посетителей, кроме нас двоих, не было.

— Я решил. Пойду в эту школу, вступлю в клуб кюдо. А ты что решила? — спросил он вдруг минут через тридцать после того, как мы присели рядом друг с другом.

— А?.. — удивилась я, услышав его голос. — Ну, я… я не знаю. Я еще даже не уверена, смогу ли поступить.

Сейчас я понимаю, что он, может быть, и не ждал от меня ответа.

— Не «если смогу», а «поступлю». Я поступлю в эту школу и вступлю в клуб кюдо.

Слова самоуверенные, взрослые не по годам — «упрямый парень, каких мало», — но почему-то они звучали чертовски здорово.

— Ну, я пойду. Увидимся в апреле.

Бросив это с таким видом, будто он все за меня решил, он встал, молча поклонился старшеклассникам и вышел из додзе. Оставшись одна, я упустила момент, чтобы уйти, и просидела еще минут пятнадцать. Наконец пришла семья с ребенком, и только тогда я смогла подняться.

В книге регистрации у входа прямо над моими каракулями было аккуратно вписано: «Морикава Такуми». Такие взрослые, красивые, чистые иероглифы! Даже не верилось, что их написал мальчик того же возраста, что и я. Так мое сердце было пронзено Такуми.

Я и сама удивилась, но у меня появилась цель: поступить в ту же школу, что и Такуми, и вступить в клуб кюдо. Я упорно готовилась к экзаменам. И поступила. Сейчас я понимаю: у него тогда не было никаких гарантий, что он поступит именно в нашу старшую школу, а я поверила ему без тени сомнения. И он, как и обещал, поступил.

После церемонии поступления меня почему-то потянуло в зал для тренировок. Я испытывала такое чувство, будто Такуми ждал меня там. Так и оказалось: он стоял у окна и наблюдал за тренировкой старшеклассников. В тот год весна пришла поздно, и сакура, которая обычно уже давно осыпается, все еще цвела. Как передать то волнение, которое охватило меня, когда я увидела его спину на фоне кружащихся лепестков? Я не знаю.

Когда я тихонько подошла, Такуми обернулся.

— Здравствуй, — сказала я.

Такуми молча кивнул. А потом пристально посмотрел на меня и спросил:

— Сколько же месяцев прошло? С того самого дня в школе, да?

— …Ты запомнил?

Такуми кивнул.

— Ага. Потому что в тот день здесь, кроме тебя, никого не было. А зовут тебя, кажется, Нанами? Пишется так же, как «семь морей». Когда я уходил, я посмотрел в книге регистрации, и там так и было написано. Меня самого зовут Такуми, так что подумал, что у нас похожие имена, да.

— …Ага, вот как, — кивнула я как можно более спокойно.

За моим сдержанным ответом поднималась волна радости. Он запомнил мое имя.

— Ну, и что ты решила? Я, как и сказал тогда, вступаю в клуб. Просто не хочу высовываться, так что подожду до дня пробного вступления. А ты?

— Пока думаю.

Дура! Почему ты не можешь сказать прямо: «Я поступила в эту школу и пришла в этот клуб только потому, что ты поступил и пришел сюда!»

— Понятно. Ну, всякие бывают кружки. Нормально сомневаться, выбирать, — ответил Такуми, выдержав паузу.

— …Да, наверное.

И так я упустила свой первый шанс. А потом, пока мы не стали капитаном и вице-капитаном, было еще много возможностей — и все я проворонила.

— Слушай, Такуми. Мне опять девчонки из класса сказали: «Дай нам его LINE».

Это случилось примерно за неделю до летнего лагеря, сразу после собрания, на которое собрались только старшие ученики. Когда все уже собирались расходиться, один из парней обратился к Такуми.

— …Ну, и что ты им ответил? — безжизненным голосом спросил Такуми.

— Не волнуйся, я сказал, что нет. И разболтал, что ты ужасно необщительный и скучный. Заодно порекомендовал себя, мол, я отвечаю быстрее и вообще интересный собеседник.

— Ну и правильно.

— Ну ты даешь… — тихо присвистнул парень. — Тебе вообще неинтересно, кто это был?

Такуми кивнул.

— Скорее не «не интересно», а «интересоваться бесполезно». Я решил, что, пока я капитан клуба кюдо, ни с кем встречаться не буду, — пожал он плечами. — Даже если мы выйдем на межшкольные соревнования в следующем году, осталось только чуть больше года. Я хочу целиком посвятить себя клубу. Поэтому, даже если бы я с кем-то встречался, я бы не мог водить ее на свидания, не мог бы подолгу болтать по телефону или переписываться в LINE. Это было бы неуважением к ней.

Услышав эти слова, я испытала очень сложные чувства. С одной стороны, можно было не бояться, что кто-то уведет у меня Такуми. Но с другой — это означало, что у меня самой нет никаких шансов. Я горько пожалела, что не призналась ему еще на первом курсе. И все же наряду с этим сожалением во мне отчаянно жила и уверенность: «Такая, как я, ему не пара. Наверняка он считает меня только товарищем по клубу, не больше. Лучше уж промолчать, чем признаться и все испортить». Так мое сердце металось из стороны в сторону.

— Хм… Серьезный парень этот Такуми-кун. Не знаю, почему я так подумала, но мне казалось, что нынешние старшеклассники относятся к этому проще. Неожиданно, — хмыкнула Ёсико-сан тихо.

— По-разному бывает. У нас в клубе тоже есть пары.

Тут я мельком взглянула на хозяина кафе; он нахмурился, вздохнул и покачал головой.

— Нанами-тян, извини, что перебиваю. Ёсико, ты же совсем забыла про доставку для Кэна-тян? Он же с голоду помрет. — С этими словами он протянул ей термос и корзинку.

— Ах, черт! Совсем забыла… — Ёсико поспешно встала и потянула меня за руку. — Слушай, пошли со мной! Тут рядом, магазин называется «Сиходо». Мне нужно туда доставить заказ. Если я пойду одна, он начнет меня пилить за то, что опоздала. Ну пожалуйста, прошу!

— Не говори ерунды, особенно с Кэном-тян, — вздохнул хозяин, качая головой. — Да, кстати, Кэн-тян тоже выпускник твоей школы. Он учился в одном классе с твоими родителями и Ёсико. Он, наверное, удивится, так что покажись ему. А за сегодня с тебя плата не берется, все бесплатно.

— Бесплатно? — переспросила я, не подумав.

— То есть «за так», — пояснила Ёсико-сан. — Ну, пошли, скорее!

Ёсико-тян поставила термос и корзинку на стойку, накинула темно-синий кардиган, который достала из шкафа. Я тоже поспешно побросала тетради и телефон в сумку и вышла вслед за Ёсико-тян из «Хоходзуэ».

— Осторожнее там, передавай привет Кэну-тян! — крикнул нам вслед хозяин.

Мы зашагали по переулку, где ветви ивы мягко покачивались на ветру. Минут через пять мы увидели цилиндрический почтовый ящик, точь-в-точь как на картинках, а напротив него оказался тот самый магазин письменных принадлежностей.

— Кэн-тян, прости-прости! — Еще на пороге «Сиходо» Ёсико-тян сложила ладони в молитвенном жесте. Хозяин, которого она назвала «Кэн-тян», стоял сразу у входа.

— …Не прощу! В наказание будешь торчать здесь и сторожить магазин, пока я не доем!

Его театрально-преувеличенный тон явно был просто шуткой, чувствовалось, что они с Ёсико-тян давние приятели.

— Ах! Д-добро пожаловать… — произнес он торопливо, увидев меня (я пряталась за спиной Ёсико-сан). Хозяин магазина поспешно разжал руки, которые были скрещены на груди, и попытался поздороваться. Но тут же замер, а потом выпалил: — Э-э-э! Ру-Руми?

— Да, правда? — подхватила Ёсико-тян. — Похожа, да? Но это дочка Руми и Савамуры, Нанами-тян.

— Здравствуйте. Я Савамура Нанами…

Когда я поздоровалась, он растерянно забормотал:

— Ах, ну вот… Извините, это я так, растерялся от неожиданности. Приношу извинения. Меня зовут Такарада Кэн, я владелец магазина «Сиходо». Будем знакомы, прошу любить и жаловать, — и низко поклонился.

Мы с Ёсико-тян невольно рассмеялись.

— Ну вот. Если так, могла бы хоть в LINE предупредить, прежде чем идти… — проворчал он, но тут же добавил: — Ладно, да, это дочка Руми. Ах, меня можете называть просто Кэн-тян.

— М-да, точно, — кивнула уверенно Ёсико-сан. — Руми же вышла замуж за Савамуру.

— Ага. Сразу после школы она переехала к нему, и вскоре родилась Нанами-тян. Встретились в старшей школе, сразу поженились, родили ребенка еще до двадцати — довольно редко, правда? Но настолько они друг друга любили… В каком-то смысле даже завидую.

— В каком смысле «в каком-то смысле»?

— Ну… Не важно, — повел плечом Такарада-сан.

Болтая так, Ёсико-тян расстелила скатерть на маленьком столике у кассы, поставила овальное блюдо из нержавейки и белую кофейную чашку. На блюде лежали сэндвичи из поджаренного хлеба и картошка фри. Затем она положила влажное полотенце на бамбуковую подставку, поставила сахарницу и молочник, напоследок налила кофе из термоса в чашку.

— Простите за ожидание. Ну, приятного аппетита.

— Извините, что при гостях… неудобно получилось, простите, — обратился ко мне Кэн-тян, придвинул складной стул, вытер руки полотенцем, сказал «Приятного аппетита!» и в ту же секунду впился зубами в сэндвич.

— Ой-ой, если так жадно есть, рубашку испачкаешь, — смеясь, предупредила его Ёсико-сан.

— Но я же заказал доставку к половине второго, а она опоздала больше чем на час. Я уже проголодался. Хотя, если честно, до этого я так крутился, что, даже если бы мне принесли вовремя, я бы все равно не смог есть. — Кэн-тян показал язык. — Ах да, Нанами-тян, ты, получается, дочка Савамуры, вылитая Руми. Как это ты вместе с Ёсико оказалась на доставке? Нет-нет, я не жалуюсь, даже рад. Все-таки школьницы — самые активные покупатели канцтоваров!

Ёсико-тян вздохнула.

— Хорошо быть предпринимателем. Не слишком ли рьяно ты продаешь даже старшеклассницам?

— Нанами-тян, мир взрослых суров… да ладно, шучу. Кстати, как там Савамура и Руми, живы-здоровы?

Я вкратце рассказала, что отец уже три года в командировке в Осаке, а мать работает медицинским секретарем в больнице.

— Можно я немного посмотрю магазин? — спросила я, закончив короткий рассказ.

— Конечно! Пожалуйста-пожалуйста, смотрите не торопясь.

Голос Кэна-тян вдруг стал вежливым. Он в мгновение ока переключился на рабочий лад.

— Не надо покупать то, что не нужно, даже если уговаривают! — засмеялась Ёсико-тян.

— Могла бы и не говорить лишнего, — буркнул Кэн-тян.

Как же я завидовала их теплым отношениям…

…Прямо перед официальными соревнованиями мы с Такуми впервые серьезно поругались из-за порядка стрельбы в мужской командной стрельбе. Это было в ноябре. На октябрьском турнире Такуми пробился в пятерку личников, но в тройку призеров не попал. В командных соревнованиях (стрельба из трех луков) мы выставили четыре мужские и четыре женские команды, и все вылетели в предварительных заездах. Результатами похвастаться не могли.

— Я хочу поставить на «даймаэ»[120] того, кто не мажет первый выстрел. Самая высокая точность с первого раза у меня, поэтому в даймаэ встаю я, — сказал он тоном, не терпящим возражений.

Мы сидели тогда на нашей обычной скамейке. В тот раз я опять проиграла в «Камень, ножницы, бумага» и как раз отхлебнула горячего кофе из банки. На этот раз в команде было пять стрелков. Каждая школа выставляла только по одной мужской и одной женской команде, и участвовать могли только семь человек от каждой, включая запасных, которых регистрировали заранее. Отбор зарегистрированных стрелков все второкурсники проводили вместе, а вот порядок был полностью предоставлен на усмотрение капитана и вице-капитана.

— Но тогда кто будет стрелять последним?

Во многих командах капитан занимает последнюю позицию, чтобы руководить командой сзади. А Такуми, капитан, заявил, что хочет стрелять первым. (Кстати, меня довольно быстро назначили последней в женской команде, почти без споров.)

— Пусть Кихара стреляет последним.

Кихара-кун был единственным парнем из первого курса, кого отобрали в командные соревнования.

— Он же впервые участвует в официальных командных и сразу последний… — удивилась я. — Это невозможно.

Я возражала. На самом деле в борьбе за семь мест участвовало семнадцать человек: восемь со второго курса и девять с первого. Мы отбирали, исходя из результатов за последние две недели «обычных тренировок», куда записывались попадания, и результатов официальных турниров. И здесь Такуми сильно пропихивал Кихару-кун, втиснул его в заявку. Из-за этого двое второкурсников не попали в команду.

— Может, ему и тяжело, но, если поставить его в середину, толку не будет. В Кихаре-кун я вижу будущего капитана после меня. И хочу, чтобы он уже сейчас привыкал к большой ответственности.

— Ему и так тяжело! Он один среди первокурсников, все вокруг завидуют ему, а ты еще такую ответственность на него перекладываешь!

— Кихара не из тех, кто сломается от такой мелочи. А если сломается, значит, такой уж он человек, — отрезал Такуми холодно.

— Это на тебя не похоже, Морикава-кун… Никто не согласился бы на такой «порядок».

— Сегодня ведь твоя очередь заполнять тетрадь, Савамура? Попробуй записать туда порядок выступления юношей так, как ты считаешь правильным. Я посмотрю и еще немного подумаю… — сказал Такуми, смотря прямо перед собой. — Я знаю, как много ты берешь на себя ради клуба. И я понимаю, что наш клуб, который был на грани распада, все еще как-то держится вместе именно потому, что ты всех поддерживаешь… Прости меня. Я все время веду себя как эгоист.

У меня снова чуть не выступили слезы, и я поспешно прижала платок к глазам.

— Что такое? Опять линза съехала?

— Д-да все нормально! — выдавила из себя я, изо всех сил стараясь держаться как можно естественнее.

В тот вечер я от корки до корки перечитала уже четвертую и почти до конца исписанную тетрадь. От самого начала первой тетради до последних страниц четвертой я заново проследила записи о состоянии каждого стрелка и постепенно начала понимать, что именно хотел сказать Такуми.

Когда я еще раз сравнила дни, в которые записи вел Такуми, с теми днями, за которые отвечала я, стало ясно: мы концентрировались на совершенно разных вещах. Такуми очень внимательно наблюдал за техникой выстрела.

Техника стрельбы из японского лука немного различается в зависимости от школы, но в основе лежит так называемое сяхо-хассэцу, восемь этапов выстрела.

Сначала идет асибуми, когда стрелок определяет место и расставляет ноги. Затем додзукури, когда он накладывает стрелу и выстраивает корпус. Потом югамаэ — подготовка лука, при которой пальцы правой руки ложатся на тетиву. За ним следует утиокоси, подъем лука над головой, и хикивакэ, когда происходит равномерное натягивание тетивы. Далее — кай, полное натяжение, в котором стрелок окончательно выбирает цель. Затем ханарэ — выпуск стрелы с широко раскрытой грудью. И наконец, дзансин, когда стрелок, не нарушая позы, следит за тем, куда ушла стрела. Основываясь на этих восьми этапах, Такуми пристально следил за каждым членом клуба, подмечая разницу в технике выполнения во время свободных тренировок, обычных тренировок и тренировочных матчах. Было видно, как одни участники показывали хорошие результаты во время свободных тренировок, но стоило начать вести счет, как процент попаданий падал. Другие участники уверенно себя чувствовали на школьном додзё, но стоило тренировочной площадке смениться, и они уже не могли показать результат. Мои же записи в основном состояли из заметок о том, что мы обсуждали с членами клуба, как во время тренировок, так и в перерывах: настрой участников, моменты, на которые я обратила внимание при разговоре. Разговоры, которые я не хотела, чтобы оставались в тетради, я записывала на клейких стикерах, внизу которых подписывала: «Выкинь, когда прочитаешь», поэтому такого рода важные разговоры оставалось только хранить в памяти.

В итоге я закончила с описанием расстановок только под утро. Я почти не спала и пришла на утреннюю тренировку и передала тетрадь Такуми. Он бросил на нее взгляд и тихо произнес:

— Значит, омаэ — это я, а Кихара — нитэки… — Чуть помолчав, он добавил: — Объясни почему.

— Если мы хотим подтянуть Кихару-кун, ему лучше быть там, откуда он сможет ближе всего видеть, как ты держишься и двигаешься. И еще я подумала, что ты прав: первым надо ставить того, кто не промахивается первой стрелой. А если ты будешь стоять на позиции оти, то, куда бы мы ни поставили Кихару-кун, он уже не сможет за тобой наблюдать.

Такуми коротко кивнул, улыбнулся и ответил:

— Понял. Принимаем твой вариант, Савамура.

Магазин «Сиходо» оказался неожиданно просторным. Внутри стояли высокие стеллажи, и все пространство напоминало небольшой лабиринт. Слушая, как у кассы весело переговариваются Ёсико-тян и Кэн-тян, я стала неторопливо обходить торговый зал.

Рядом с наборами писчей бумаги, открытками и поздравительными карточками находился уголок с записными книжками.

Там были незнакомые мне тетради и блокноты, а рядом с ними стопкой лежали и привычные Kokuyo Campus. Конечно, там был и хорошо знакомый мне формат B5 с разлиновкой B, который мы использовали для тетради тренировочных наблюдений. Одних только видов разлиновки оказалось целых пять: A, B, C, U и UL. А кроме них, были еще тетради в клетку, с вертикальной разлиновкой, без разлиновки и с точечной разметкой.

— Ничего себе, сколько видов… — вырвалось у меня.

Такуми для записей всегда использовал Kokuyo Campus B5 в линейку размера B и отказывался использовать другие тетради. Однажды мы с ним вместе зашли в канцелярский магазин неподалеку от школы, тогда Такуми сразу взял привычную тетрадку, расплатился и сразу вышел из магазина.

— А ты не хочешь попробовать какую-нибудь новую тетрадку? Более милую или более красивую, там же даже ватодзи[121] были! — сказала я, но Такуми решительно помотал головой и с уверенностью в голосе ответил:

— Я из тех, для кого важно, чтобы все было правильно. Если уж и подражать кому-то, то подражать во всем. Сэмпай, которого я выбрал себе в пример, всегда использовал эту тетрадку Kokuyo Campus B5 в линейку размера B. Я, к сожалению, не могу встретиться с сэмпаем и узнать у него, почему он всегда выбирал именно эту тетрадку, но наверняка на это была какая-то причина. Поэтому, пока не найду тетрадку, которая подходит именно мне, я хочу писать в этой.

Иногда Такуми начинает говорить о сложных вещах. Не найдя что на это ответить, я молча кивнула. Хоть Такуми и говорит, что хочет во всем подражать сэмпаю, записи Такуми полны его разными приписками и советами на полях, и меня всегда впечатляло, как он использует разные по цвету ручки для каждой темы. Для обычных записей он использовал черную шариковую ручку. Для подмеченных плюсов — синяя ручка, для минусов и вопросов, которые нужно решить, — красная ручка и подчеркивание волнистой линией. Самое важное он крупно записывал кистью или маркером и подчеркивал текстовыделителем. Несмотря на то что кроме меня никто эту тетрадь читать не будет, он максимально подробно и удобно записывал каждую деталь. До таких аккуратных записей, как у Такуми, мне было далеко, поэтому я дополняла тетрадь графиками и иллюстрациями. Такуми смеялся, смотря на мои записи: «Не слишком ли столько работы для обычной тетради наблюдений?» Но позже, внимательно просмотрев мои записи, обязательно подписывал на полях: «О… а я и не заметил, хорошо ты это подметила» или «Да, точно! Ты очень права», «А тут не могу с тобой согласиться, давай потом обсудим». Это были короткие комментарии, но я была рада, что он внимательно читает все то, что я написала. Я тоже хотела как-нибудь прокомментировать записи Такуми, но его наблюдения были безупречными, поэтому ничего, кроме ответов вроде «согласна» и «принято», мне оставлять не удавалось. Напротив стеллажей с блокнотами и тетрадями были полки с письменными принадлежностями: механические карандаши, шариковые ручки, текстовыделители, кистевые ручки. Стеллажи были разделены по производителям, а полки стеллажей по толщине пера и цвету. Выбор был настолько богатый, что невольно задумываешься, сколько же здесь на самом деле собрано разных видов. Даже, казалось бы, привычные ручки здесь были представлены в фиолетовых, желтых и коричневых цветах, и толщину пера можно было выбрать от самой тонкой до очень толстой. Я так удивилась: среди ручек фудэ-пэн были не только строгие, черного цвета, которыми обычно пользуются взрослые, но и яркие, разноцветные, которые как будто специально были сделаны для рисования. Наверное, для старшеклассниц, которые не ходят ни в какие кружки и после уроков привыкли гулять где-нибудь по городу, такое разнообразие канцелярии — это что-то вполне привычное и совсем неудивительное. А может быть, и Такуми, побывав когда-то в таком большом магазине канцтоваров и внимательно рассмотрев разные варианты тетрадей, выбрал именно Kokuyo Campus. И ручки, которыми он пишет, он, наверное, выбирал с таким же усердием. Может быть, он и не играл с цветами, но все равно старательно выбирал подходящие для записей цвета.

После стеллажей с тетрадями и ручками на глаза мне попался постер: «Сезон прощания с клубной жизнью! Оставьте послание сэмпаям, которые так много для вас сделали, и милым подопечным кохаям!» Под ним, помимо обычных досок для пожеланий, в тесноте выстроились доски с разным дизайном, а также альбомы и карточки с сообщениями — в форме баскетбольных, волейбольных и регбийных мячей, шлемов для американского футбола, теннисных и пинг-понговых ракеток, бадминтонных воланов.

Были и такие, что явно предназначались для духового оркестра — в форме музыкальных инструментов и нотного стана, для клуба рок- и поп-музыки — в виде гитар и барабанов, а еще, похоже, для театрального и танцевального клубов — в виде прожекторов и сцены.

Тут же были разложены яркие фломастеры, маркеры и штампы. Но вещей, которые ассоциировались бы с кюдо, среди них не было. Из товаров для боевых искусств нашлись разве что альбом для подписей с изображением защитного снаряжения для кэндо на обложке да лист для пожеланий, сделанный в виде формы для дзюдо или, может быть, карате. Впрочем, в нашем клубе кюдо не было каких-то особых торжеств по случаю выпуска. Как только было официально заявлено о нашем проигрыше в официальном турнире, третьеклассники[122] перестали ходить на тренировки, и уже по заведенному обычаю клуб переходил к управлению второклассников. Поэтому мы не обменивались альбомами и памятными листами с пожеланиями. Разве что позже, где-то перед выпускной церемонией или после нее, третьеклассники передавали младшим тренировочный инвентарь: подставки для стрел, стойки для макивары[123] и тому подобное.

Исключением было объяснение и передача дел председателя и вице-председателя клуба. Она была назначена на ближайшую субботу. Ключ от додзё Такуми уже передал Кихаре, который должен был стать следующим председателем, но оставались и другие вещи: банковская книжка и печать для счета, на котором хранились клубные деньги, а также список контактов других школ, с которыми мы регулярно проводили тренировочные матчи. С этим тоже нужно было тщательно разобраться.

Это была последняя работа, которую как председатель и вице-председатель мы с Такуми должны были выполнить вместе.

Помню, как около года назад, когда сэмпаи передали нам все дела, Такуми обратился ко мне с предложением:

— Слушай, можно тебя на минутку?

Он окликнул меня в додзё, когда мы проводили сэмпаев и остались вдвоем.

— Да?

— Я тут подумал… Пока мы с тобой капитан и вице-капитан, давай постараемся сделать так, чтобы всякую мелкую работу в основном брали на себя старшие. Я не хочу критиковать наших сэмпаев, но мне кажется, пора перестать перекладывать всю подготовку и уборку на младших, а самим, только потому, что мы старше, отдыхать в стороне.

Его неожиданное предложение немного меня удивило.

— Мы ведь тоже через это проходили. Первоклассники и без того изо всех сил стараются привыкнуть к новым тренировкам. Если еще заставлять их делать всю подготовку и уборку, они могут возненавидеть кюдо. Понимаешь? А я просто не могу смотреть, как товарищи бросают клуб на полпути. Это… тяжело.

Я немного удивилась.

— Эй! Ты чего смеешься? — возмутился Такуми.

— Я не смеюсь. Просто немного удивилась. Мы ведь в свое время тоже целый год сами готовили все к тренировкам и потом убирались, разве нет? И мне кажется, что именно ты старался больше всех: приходил пораньше, чтобы сэмпаи нас не ругали, все заранее подготавливал, а потом оставался допоздна и идеально все убирал… Почему тогда ты хочешь все изменить именно с этого года?

— …Потому что я не хочу оставлять как есть то, что мне кажется неправильным. Мы отнимаем у младших время на тренировки, а старшие при этом ничего не делают. Это же странно. Поэтому в период моего… нет, нашего руководства я хочу это изменить… Ну как? Что скажешь о моем предложении? Странное?

Я задумалась. В словах Такуми был смысл, но я не была уверена, что все с этим согласятся.

— Я понимаю твои чувства, Морикава-кун. Но… а что говорят остальные ребята нашего года?

Такуми удивленно посмотрел на меня.

— Что говорят?.. Я еще ни с кем не советовался, так что не знаю.

— Как это? Ты решил такую важную вещь, ни с кем не посоветовавшись?

— Не то чтобы я вообще ни с кем не советовался. Я же вот сейчас говорю с тобой, Савамура. И потом, я еще ничего не решил. Я же сказал: это предложение.

Я растерялась. Такуми говорил правильные вещи, и сама идея создать новую традицию, где начиная с нашего поколения старшие и младшие готовятся к тренировкам и убирают после них вместе, казалась мне привлекательной. Проблема была в том, как добиться согласия всех ребят нашего года…

— С парнями я поговорю сам, с каждым по отдельности, и постараюсь их убедить. А ты, Савамура, поговори с девочками. Если получится, я хочу объявить об этом решении на собрании перед началом тренировки в следующий понедельник. Сможешь поговорить с ними сегодня и завтра?

— …Да. Попробую.

Неожиданно Такуми протянул правую руку. Потом мягко взял мою правую руку в свою, накрыл ее левой и крепко сжал.

— Рассчитываю на тебя. Самое главное — начало. Давай сохраним хорошие традиции клуба, а все, что нам самим кажется несправедливым, переделаем. Сделаем наш клуб кюдо лучшим за всю его историю.

— …Угу.

Я понимаю, что это было всего лишь обычное рукопожатие, но, когда Такуми взял меня за руку и попросил об этом, я уже не могла отказаться. В тот вечер я чувствовала себя окрыленной, поэтому стала горячо убеждать каждую из девочек нашего года.

— Знаешь, звучит не столько как мнение Морикавы-кун, сколько как твое собственное, Нанами…

В конце концов все, хоть и немного ошарашенные моим напором, согласились.

— Ой, да это же отдел прямо для тебя, Нанами-тян!

Я обернулась и увидела рядом Ёсико-тян. В руках у нее были корзинка и термос.

— С доставкой уже все?..

— Да, он так быстро ест. Сколько ни говорю: «Ешь помедленнее, прочувствуй вкус», все равно не исправляется.

Тут подошел Кэн-тян.

— Если бы было невкусно, я бы с такой скоростью есть не смог. Я, можно сказать, всем телом говорю: «Вкусно!» Порадовалась бы лучше.

— Что-то мне подсказывает, что ты не до конца искренен…

Пока Ёсико-тян с досадой качала головой, Кэн-тян обратился ко мне:

— Если вас что-нибудь заинтересует, пожалуйста, обращайтесь без стеснения. Самые ходовые товары выставлены как образцы, но мы можем распаковать и другие, чтобы вы их посмотрели.

Похоже, после позднего обеда Кэн-тян снова пришел в себя.

— Простите, а у вас нет каких-нибудь товаров… связанных с занятиями кюдо?

— Да, одну минуту, пожалуйста… Сейчас…

Кэн-тян сделал паузу, а потом достал откуда-то из глубины магазина предмет в форме мишени.

— Это оригинальный товар нашего магазина. Хотя, вопреки ожиданиям, продается он не так уж хорошо… Как вы знаете, настоящая мишень для кюдо обычно выполнена в черно-белых цветах. Но на черной части трудно писать сообщения, поэтому мы сделали ее светло-голубой. Однако люди, знакомые с кюдо, заявляют, что такая расцветка кажется им неестественной, и отзывы, мягко говоря, не самые восторженные. К тому же из-за круглой формы ее неудобно ставить, и, вероятно, это тоже одна из причин непопулярности.

Сказав это, Кэн-тян пробормотал:

— Размер-то мы сделали настоящий, один сяку два сун…[124] Но, видимо, в следующем году придется пересмотреть…

— Кроме того, если возникнет необходимость, можно сделать специальный заказ. У нас есть несколько знакомых независимых художников, так что, если попросить, они могут нарисовать иллюстрацию на листе для пожеланий или, например, изготовить наклейки.

— Н-нет, спасибо, все в порядке. Я пока не знаю, действительно ли мне это нужно…

Я поспешно замотала головой.

— А может, стоить подарить открытку или письмо председателю клуба? Написать: «Спасибо за все!» А заодно и в чувствах признаться? Как тебе идея?

Ёсико-тян неожиданно прошептала это мне прямо на ухо. Наверное, мое лицо тут же стало пунцовым. Кэн-тян посмотрел на меня с легким недоумением, но почти сразу вернул себе обычное выражение лица и сказал:

— Если мы можем чем-то помочь, пожалуйста, не стесняйтесь. Чем угодно. Я сделаю все, чтобы вам помочь.

Не знаю почему, но мне вдруг показалось, что в этой его серьезной манере говорить, а может, в самом отношении к своему делу Кэн-тян чем-то похож на Такуми.

Это случилось в самом начале третьего семестра второго года старшей школы. После Нового года температура резко упала. В додзё, где, несмотря на крышу, двери были распахнуты в сторону ямити[125], стоял такой холод, что можно было промерзнуть до костей. От холода тело коченело, и зимой все больше членов клуба начинали стрелять мелко и скованно, словно сжавшись всем телом. Впрочем, я и сама плохо переносила холод, а поэтому и техника выстрела тоже стала хуже.

Однажды в тетради, которую мне передал Такуми, были подробно перечислены замечания к моей стрельбе. Крупными буквами, фудэ-пэном, он написал то, что, кажется, беспокоило его больше всего:

«Кай слишком короткий! Это уже хаякэ[126]».

— М-м-м…

Я сидела у себя в комнате, смотрела на тетрадь и мучительно мычала, когда раздался звук уведомления на смартфоне. Посмотрев на экран я, к своему удивлению, увидела сообщение в мессенджере от Такуми.

Тетрадь видела?

Может, Такуми не любил печатать на телефоне, но его сообщения всегда были короткими.

Только что посмотрела

Не желая уступать, я тоже ответила коротко.

Можем немного поговорить?

Что? Сейчас? Вдруг?

Не успела я толком удивиться, как, не дожидаясь моего ответа, он позвонил.

— Э-э, да, что такое?!

А-а-а, ну почему я не могу ответить приветливее и милее?

— А, прости, что так поздно. Я слышал, что, если хаякэ входит в привычку, его потом трудно исправить, вот и забеспокоился.

— А, да… Понимаю. Я и сама заметила, но… Как ты и сказал, в последнее время, похоже, стало совсем заметно, и я как раз тоже думала, что же с этим делать.

— Значит, ты тоже заметила. Тогда нужно подойти к этому серьезно и исправлять. Что будешь делать?

Никакого конкретного способа исправить это я пока не нашла, так что ответить было нечего. Я молчала, и он тут же поддел меня:

— Ты слушаешь?

— А, да-да, слушаю. М-м… А как ты считаешь, что мне делать?

— Ну, я подумал об этом в поезде по дороге домой. Наверное, лучше вернуться к основам и делать субики.

«Неужели…» — подумала я. Он правда по дороге домой в поезде думал обо мне?

— Субики?.. Прямо как первоклассница.

Субики — это упражнение, когда натягиваешь лук без стрелы.

— Да, поэтому я думаю, лучше тренироваться не в школе, а дома, перед сном, например. Правда, тогда придется каждый день забирать лук домой.

Японский лук имеет длину семь сяку три сун, то есть целых двести двадцать один сантиметр. С ним нужно быть осторожной при посадке в поезд и выходе из него, иначе можно задеть людей вокруг. Во время соревнований, когда члены клуба передвигаются с луками, следить за тем, чтобы все шли аккуратно и не задевали людей вокруг, тоже входило в обязанности вице-председателя.

— …Субики дома, значит. Звучит тяжело, но, наверное, правда может помочь.

Я ответила так, словно речь шла о ком-то другом, и сама поразилась собственной сухости.

— Да, наверное, будет непросто. Поэтому я буду тренироваться вместе с тобой. Давай заниматься вдвоем.

— Что?! В каком смысле?

Я и сама услышала, как у меня сорвался голос.

— Мне как-то неудобно заставлять одну тебя заниматься дополнительными тренировками. К тому же для меня это тоже хороший повод пересмотреть свою технику. Давай так: примерно месяц мы каждый день будем забирать луки домой и тренироваться дома, когда тебе будет удобно, напиши мне в LINE. Я тоже заранее подготовлюсь и буду делать субики в одно время с тобой. Для начала… как насчет тридцати раз? Натягиваем лук, проверяя каждый из восьми этапов, а кай держим ровно десять секунд. Важно следить за каждым этапом внимательно, так что тридцати таких подходов в день, думаю, вполне хватит.

— …Да, Морикава-кун, ну… можно попробовать.

Так началась наша особая парная тренировка.

Скоро начну

Стоило мне отправить сообщение, как Такуми сразу отвечал коротким:

Понял

Следуя его советам, я тщательно делала тридцать натяжений, и на это уходило примерно от тридцати до сорока минут. Когда я писала:

Закончила

в ответ приходил стикер:

Молодец!

Обмен был совсем коротким, но все равно очень меня радовал.

Кстати, чтобы поднять японский лук для утиокоси, нужна высота примерно три с половиной метра, и у нас дома подходящее для этого место нашлось только в прихожей с высоким потолком. Позже я узнала, что Такуми дома заниматься не мог и, кажется, натягивал лук в саду. Глубокой ночью, посреди зимы. Наверняка ему было ужасно холодно.

Так к весеннему турниру в феврале мое хаякэ прошло. И вот однажды вечером, когда я отправила сообщение, что закончила субики, вслед за привычным стикером «Молодец!» пришло еще одно сообщение:

Думаю, хаякэ у тебя уже исправилось. Поэтому сегодняшнюю тренировку сделаем последней

А потом стикер:

Спасибо за старания!

Так наша парная тренировка внезапно закончилась.

Нужно было что-то ответить, но я продолжала снова и снова перечитывать историю сообщений, состоящую из одних и тех же повторяющихся фраз. Когда я опомнилась, экран смартфона был мокрым.

Наконец, собравшись с силами, я отправила в ответ глупый стикер:

спасибки:)

— Эй, ты в порядке?

От голоса Ёсико-тян я пришла в себя. Оказалось, я опять плачу. Сегодня со мной и правда творилось что-то странное.

— Ёсико, сегодня второй этаж свободен. Может, вам там немного отдохнуть?

Ёсико-тян коротко ответила: «Угу», мягко подтолкнула меня в спину и повела к лестнице на второй этаж.

На втором этаже были большие окна, и все пространство окутывал мягкий солнечный свет. В правом дальнем углу находилось что-то вроде приподнятой площадки с татами, а в центре просторной комнаты стояли рабочие столы, расставленные буквой «П». Левая стена была от пола до потолка плотно занята ящиками и раздвижными дверцами, и в целом здесь царила атмосфера школьного кабинета рисования.

Вдруг я заметила в левом дальнем углу большой старый письменный стол. Видимо, Ёсико-тян поймала мой взгляд и сказала:

— Впечатляющий стол, правда?

По ее приглашению я подошла к столу, а Ёсико-тян выдвинула стоявший перед ним стул.

— Садись.

Стул был тяжелый, основательный, с кожаным сиденьем. Кажется, он был сделан из того же дерева, что и стол. Я положила руки на столешницу и провела по ней ладонью. Шероховатая поверхность приятно ощущалась под пальцами. На миг мне показалось, что, если я сейчас просто уткнусь лицом в стол и выплачусь, мне станет легче. Но перед Ёсико-тян я, конечно, не могла себе этого позволить.

— Извини, мне нужно ненадолго вернуться в магазин. Отнесу вещи и, если там не слишком много народу, сразу вернусь. Ладно? Подожди немного здесь.

Сказав это, Ёсико-тян шумно сбежала вниз по лестнице. Наверное, она не заметила, но сказала: «Сразу вернусь». Значит, для Ёсико-тян это место, наверное, тоже было чем-то вроде дома.

Я достала из сумки тетради с записями тренировок. На корешок каждой, с первой по десятую, Такуми наклеил кремовую этикетку, на которой было написано: «Тетрадь тренировочных записей клуба кюдо». Все надписи были выведены его ровным, педантичным почерком. Когда я разложила рядом все десять тетрадей, от первой до десятой, этикетки оказались наклеены совершенно одинаково: те же слова, в том же месте, без малейших отступлений. Из верхнего обреза каждой тетради торчали стикеры. Ими Такуми отмечал важные места и то, что он, по его мнению, должен был проверять снова и снова. Сами стикеры пестрели мелко вписанными датами пересмотра и прочими пометками. Записи на каждой странице были выделены разными цветами, линиями разной толщины и буквами разного размера. И в каждой из этих пометок хранились воспоминания о тренировках. Как Такуми и обещал всем ребятам нашего года, весь свой год в роли председателя он посвятил клубу кюдо. Эти десять тетрадей были словно доказательством этого.

Я открыла в десятой тетради страницу с последней записью Такуми. Воскресная дата. День, когда наш уход из клуба стал окончательно решен.

В тетради были записаны результаты соревнований отдельно для юношей и девушек, а затем шли подробные комментарии о каждом стрелке. Токийский отборочный турнир Интерхая[127] был устроен так, что при поражении третьеклассники сразу завершали участие в клубе. В командных соревнованиях выступали по пять человек: каждый стрелок делал четыре выстрела, и восемь команд с лучшим результатом из двадцати выстрелов проходили в полуфинал. К сожалению, и юношам, и девушкам не хватило всего одного попадания, чтобы выйти в полуфинал.

Кстати, командный отборочный турнир одновременно служил и отбором в личные соревнования, и Такуми, попавший всеми четырьмя стрелами, прошел дальше. Но, видимо, поражение команды в отборочном туре стало для него слишком сильным ударом: в финале он попал только двумя стрелами из четырех и не смог занять призовое место.

И все же в тетради ни слова не было сказано о том, хорошие это были результаты или плохие. Там было сказано только о том, насколько каждый стрелок смог показать на соревнованиях плоды тренировок, над которыми работал перед турниром. Мне было странно, как Такуми, который выступал как капитан клуба и наверняка переживал это поражение больнее всех, мог оставаться таким спокойным.

О моей стрельбе он тоже написал:

Несмотря на то что Савамура была занята множеством клубных дел, ее форма выстрела оставалась верной основам. Хаякэ не проявилось ни разу, стрельба была спокойной, и как вице-капитан она держалась достойно.

— Прямо как учитель…

Слова сами сорвались с губ.

В самом конце страницы было написано:

Вице-капитану Савамуре Нанами.

Спасибо за этот год. Я только и делал, что обращался к тебе с разными просьбами и наверняка доставил тебе немало хлопот. Прости. И спасибо. Я правда бесконечно тебе благодарен.

Очень жаль, но нам так ни разу и не удалось занять место в тройке лучших на официальных соревнованиях и получить грамоту. Но я думаю, мы можем гордиться тем, что ни один человек, ни нашего года, ни из младших, не ушел из клуба. И это тоже благодаря тебе, Савамура. Наверное, если бы ты не была заместителем капитана, все давно бы от меня отвернулись и бросили бы клуб.

И все же мне становится стыдно, когда я думаю о том, как весело ты могла проводить школьное время за пределами клуба. Наверное, у тебя было много всего, чем бы ты хотела заняться. Прости, что все это время только и делал, что втягивал тебя в свои дела.

Впереди вступительные экзамены в университет, так что спокойно отдохнуть вряд ли получится, но надеюсь, ты хотя бы немного насладишься оставшейся школьной жизнью.

И еще раз: спасибо!

Последнее «спасибо!», наверное, было написано фудэ-пэном: крупными, сильными буквами. Сколько бы я ни перечитывала эти строки, на них снова падали слезы, и кое-где чернила уже расплылись. Сегодня я опять оставила на странице несколько мокрых пятен.

Вчера, когда я пришла в школу, эта тетрадь лежала в моем шкафчике для обуви. Вообще-то я должна была еще вчера написать в ней ответ и вернуть Такуми, но никак не могла заставить себя это сделать.

В конце концов я забрала из книжного шкафа в додзё остальные девять тетрадей, где они хранились, и перечитала их все. Но так и не поняла, что мне написать.

Нет. Неправда. Что именно написать, было не так уж и неважно. Дело было не в этом. Просто, если я отвечу, наш обмен этой тетрадью на этом закончится. А я не хотела, чтобы он заканчивался… Но что мне с этим делать, я совершенно не понимала.

Я посмотрела в сторону и вдруг заметила Кэна-тян. Он стоял рядом с подносом в руках.

— Я заварил чай. И еще тут мамэ-дайфуку[128]. Угощайтесь, если хотите.

С этими словами он расставил на столе чашку с чаем и маленькую тарелку с дайфуку. Я попыталась встать со стула, но он жестом остановил меня и, бросив взгляд на лежавшие на столе тетради, продолжил:

— Может быть, это прозвучит невежливо, но тетради Campus очень уж напоминают старшую школу. Наверное, формат B5 только усиливает это впечатление.

— …Правда? А взрослые разве не пользуются тетрадями?

Кэн-тян слегка склонил голову и задумался.

— Думаю, для заметок ими все-таки еще пользуются. Но сейчас многое можно легко сделать на смартфоне или планшете, так что людей, которые регулярно пользуются тетрадями, постепенно становится меньше. Хотя, конечно, все равно есть те, кто предпочитает именно тетради. У таких покупателей популярны дорогие варианты из особой бумаги, а также тетради на заказ, где можно свободно выбрать все: от обложки и внутренней бумаги до способа переплета. У нас в магазине тоже есть собственные оригинальные тетради, и заказы мы тоже принимаем.

— Правда? Вот как…

Если подарить Такуми тетрадь на заказ, он, может быть, обрадуется.

— Наверное, странно говорить такое, когда мы сами делаем оригинальные тетради, но серия Kokuyo Campus действительно очень высокого качества. Если сравнивать с точки зрения «цена и качество», перед ними можно только снять шляпу. К тому же тетрадь, по сути, и существует для того, чтобы в нее писали, писали и исписывали до конца. У вас их, кажется, около десяти, верно? Думаю, используя их до последней страницы, вы и обращаетесь с тетрадями именно так, как им было бы приятнее всего.

Взгляд, которым Кэн-тян смотрел на наши с Такуми тетради тренировочных записей, был очень теплым и мягким. Наверное, это естественно для человека, который держит магазин канцтоваров, но все равно чувствовалось, как сильно он любит эти вещи.

— …Но в воскресенье мы проиграли соревнования и ушли из клуба. Поэтому и эта тетрадь тренировочных записей тоже подошла к своему концу.

В раскрытой передо мной тетради было написанное Такуми слово «спасибо!». Оно было таким крупным, что Кэн-тян, наверное, мог прочитать его даже стоя.

— Что ж… Даже не знаю, что сказать. Если у чего-то есть начало, значит, есть и конец. Но именно потому, что есть конец, может начаться что-то новое. Может быть, вам стоит попробовать посмотреть на это так?

Немного помолчав, Кэн-тян добавил:

— А пока, пожалуйста, выпейте чай и попробуйте дайфуку. А я скоро вернусь.

Сказав это, он спустился по лестнице. Что Ёсико-тян, что Кэн-тян — все только и делают, что говорят: «Сразу вернусь» или «Скоро вернусь», и бегают по лестнице вниз.

Мне стало немного смешно, и я невольно улыбнулась. Я закрыла десятую тетрадь, положила ее поверх остальных девяти и взяла в руки чашку. Зеленый чай был ароматный и вкусный. К дайфуку лежала палочка куромодзи[129], но возиться с ней было лень, поэтому я взяла сладость пальцами и откусила примерно половину. У моти была приятная упругость, сладость анко была сдержанной — это был удивительно удачный мамэ-дайфуку, и он тоже оказался очень вкусным.

Еще недавно я была готова разрыдаться прямо здесь, а стоило съесть сладость, и настроение сразу улучшилось. Я сама себе показалась ужасно легкомысленной.

Услышав, как кто-то стремительно поднимается по лестнице, я поспешно вытерла уголки губ платком.

— Простите, что заставил ждать. Пожалуйста, воспользуйтесь вот этим. Ах, платить не нужно. Позвольте преподнести это вам на память о визите в наш магазин.

С этими словами Кэн-тян протянул мне совершенно новую тетрадь Campus. Это была тетрадь формата B5 с разлиновкой B, точно такая же, как те, что мы с Такуми использовали для тренировочных записей.

— Что? А… э…

Я растерялась, а Кэн-тян, успокаивая меня словами «Ну-ну, не волнуйтесь», продолжил:

— Я не знаю всех обстоятельств, поэтому могу ошибаться, но мне показалось, что вы хотели бы продолжить разговор через тетрадь с тем молодым человеком, с которым обменивались записями.

— Но…

Почему я сказала «но», я и сама толком не понимала. Кэн-тян не стал ни соглашаться, ни возражать, только коротко кивнул на мой тихий отклик.

— Я не видел ничего, кроме обложки и крупных слов, выведенных на странице, которую вы перед этим раскрыли, так что, возможно, я совсем не прав. Но если судить по тому аккуратному и в то же время свободному почерку… Его зовут Такуми-кун, верно? Мне кажется, он человек прямой и очень старательный. Наверное, весь этот год он вам, как заместителю капитана, предлагал самые разные идеи и по-лидерски вел вас за собой. Но сейчас, после ухода из клуба, вы оба уже освобождены от ролей капитана и заместителя. А значит, теперь, Нанами-тян, думаю, вы сами можете предложить что-нибудь ему.

Кэн-тян положил передо мной тетрадь Campus, которую держал в руках.

— Откройте средний ящик справа. Там лежат разные письменные принадлежности: перманентные маркеры, шариковые ручки, цветные карандаши и многое другое. Если понадобится — пользуйтесь свободно. Обычно в таких случаях я предлагаю набор писчей бумаги, конверт с листами или что-нибудь еще, подходящее для того, чтобы выразить чувства. Но для вас, Нанами-тян, лучше тетради Campus, думаю, вряд ли что-нибудь найдется.

Я смотрела на синюю обложку новой, совершенно чистой тетради перед собой.

— Позвольте мне купить ее. Я очень благодарна вам за ваше внимание, но мне кажется, если это не будет вещь, за которую я заплатила сама, я не смогу с гордостью передать ее Такуми.

Я сама не заметила, как поднялась со стула, чтобы произнести это.

— Вы уверены? Боюсь, потом Ёсико отругает меня за то, что я навязал вам покупку…

Голос Кэна-тян вдруг стал таким слабым и неуверенным, что я невольно рассмеялась.

— Все в порядке! Я сама как следует все объясню Ёсико-тян.

— Хорошо, тогда рассчитаемся позже, когда вы будете уходить.

Кэн-тян слегка поклонился и тихо спустился вниз.

Оставшись одна, я аккуратно положила новую тетрадь в левый верхний угол стола и подтянула к себе тетрадь под номером 10. Медленно, глубоко вдохнув, я еще раз перечитала последнюю страницу, написанную Такуми. Потом достала из сумки пенал, взяла привычную гелевую ручку и коснулась кончиком пера соседней страницы.

Вспоминая по порядку все тетради тренировочных записей, начиная с первой, я продолжала писать все, что приходило в голову о клубных делах и о своих чувствах. И то, и это, и еще вот это… Каждый день, кроме воскресенья, были заняты только тренировками. А по воскресеньям проходили тренировочные матчи или официальные соревнования, так что за весь год свободных дней без планов не набралось бы и десяти. Все это время я была рядом с Такуми.

Радость, грусть, досада… Столько всего было, но я, никогда не умевшая говорить о своих чувствах, так ни разу не сказала вслух, что у меня на душе.

Однажды Такуми сказал мне вот что. Это было по дороге домой после тренировочного матча, где мы с треском проиграли:

— Сегодня результат опять ужасный… Почему же я все равно продолжаю стараться? Наверное, это потому, что ты, Нанами, стараешься вместе со мной.

На мгновение мне показалось, что я ослышалась. Обычно он называл меня просто «Савамура», по фамилии, без всяких суффиксов, а тогда назвал по имени: «Нанами»[130].

Это было так внезапно, что я сделала вид, будто не расслышала, и ничего не ответила.

Я стараюсь только потому, что стараешься ты, Такуми.

Вот бы я тогда смогла сказать это честно. За все эти три года именно об этом я жалею больше всего.

Когда я опомнилась, написанное уже заняло больше десяти страниц разворота. Я вдруг посмотрела в окно. Солнце клонилось к закату, и вечер уже почти переходил в ночь. Я глубоко вдохнула.

Капитану Морикаве Такуми.

Спасибо за этот год. Пусть на соревнованиях нам и не удалось добиться результата, думаю, все понимают, как много ты как капитан сделал, чтобы наш клуб кюдо стал лучше. Именно поэтому все шли за тобой, даже когда ты говорил строгие вещи или выбирал стрелков независимо от их года обучения.

Мы, конечно, не сможем вернуться, но я уже скучаю по тем дням, когда каждый день стояла рядом с тобой на тренировках, натягивая тетиву лука. Если бы у нас было хотя бы еще немного, еще чуть больше времени, я уверена, мы бы обязательно достигли результатов. Может быть, в следующем году, может, через год, а может, когда-нибудь еще позже, уже у следующего поколения, но однажды результаты твоей работы обязательно проявятся. Поэтому, пожалуйста, гордись собой как нашим капитаном. Никто, кроме тебя, точно не смог бы им стать.

Честно говоря, я немного волнуюсь: кажется, если отнять у тебя клуб кюдо, ты потеряешь весь интерес к жизни и, не дай бог, заболеешь. Я надеюсь, в скором времени ты найдешь что-то новое, что будет разжигать в тебе такой же интерес. Мне самой удивительно, что такая робкая и застенчивая девушка, как я, не просто вступила в такой строгий клуб, как кюдо, но продержалась до третьего года. И больше того, пусть и не очень умело, но целый год смогла прослужить заместителем капитана. Все, абсолютно все это благодаря тебе, Морикава-кун. Спасибо.

Дописав все на одном дыхании, я достала из пенала маленький желтый стикер, вывела на нем: «Продолжение в новой тетради!» — и приклеила в самый низ страницы. Затем я открыла первую страницу совершенно новой тетради Campus и честно написала, что любила его все это время, с нашей самой первой встречи на дне открытых дверей три года назад.

Странно, но стоило мне написать слово «люблю», как во мне появилась какая-то смелость, и фраза «Давай будем встречаться» далась удивительно легко. Наверное, это тетрадь Campus меня поддержала.

Потом я добавила:

Если ты можешь ответить на мои чувства, пожалуйста, дай этой тетради название и верни ее мне. Так же, как тогда, когда мы только начали вести тетрадь тренировочных записей. И пожалуйста, напиши не фамилию, а только свое имя — Такуми. Все эти три года я мечтала однажды назвать тебя Такуми. И я хочу, чтобы мы перестали быть капитаном Морикавой-кун и заместителем Савамурой и стали просто Такуми и Нанами.

— Прости-и, я задержалась! Простишь меня?

Ёсико-тян взбежала по лестнице как раз в тот момент, когда я закрыла новую тетрадь. Я мельком посмотрела на смартфон, было уже больше шести.

— Но! Руми тоже к нам присоединится! Она сказала, что была бы совсем не против поужинать в нашем ресторанчике перед возвращением домой.

— Что? Вы связались с мамой?

— Да… Не надо было? Просто мы ведь задержали тебя допоздна. И еще мне очень хотелось, чтобы она повидалась с Кэном-тян. Мы так давно не виделись.

Я поспешно убрала все одиннадцать тетрадей в сумку.

— Эм…

— Да поняла я, поняла!

Ёсико-тян улыбнулась. Кэн-тян, стоявший за ее спиной, тоже глубоко кивнул.

Стояла непривычно низкая для этого времени года температура, и люди, идущие по переулкам Гиндзы, шагали торопливо. Среди них Ёсико с корзинкой и термосом в руках быстро прошла под качающимися ветвями ивы и вошла в «Сиходо». За ней внутрь прошмыгнули еще две тени.

— Прости-и, я опять опоздала! — закричала Ёсико, едва зайдя.

— Слушай, я не хочу язвить, но отсюда до «Ходзуэ» всего минут пять. Но несмотря на это, ты продолжаешь каждый раз опаздывать. Ты ведь специально это делаешь, да? — с усталым недоумением произнес хозяин «Сиходо» Такарада Кэн.

— Простите, Кэн-тян, это мы виноваты. Так что, пожалуйста, не ругайте Ёсико-тян, — сказала Нанами, вошедшая в «Сиходо» следом за Ёсико.

— А-а, Нанами-тян, добро пожаловать. Кажется, мы не виделись около месяца. Э?.. — начал было говорить Кэн, но потерял слова.

— З-здравствуйте…

Юноша в школьной форме, выглядевший по-своему очень подтянуто и достойно, немного запинаясь, вежливо поклонился.

— З-знакомьтесь… Это Морикава Такуми-кун, — сказала Нанами и тут же покраснела до кончиков ушей.

— А-а… д-добро пожаловать. Я Такарада Кэн, владелец «Сиходо». Надеюсь на ваше расположение.

Пока трое неловко обменивались приветствиями, Ёсико распаковала принесенные сэндвичи.

— Ну вот, прости, что заставила ждать.

Когда Ёсико обратилась к Кэну, Нанами добавила:

— Кэн-тян, прости, что пришлось ждать. Сначала поешь. А мы с Такуми пока походим по магазину.

Сказав это, она взяла Такуми за руку:

— Слушай, тетрадей Campus, оказывается, столько разных видов! Пойдем, сюда-сюда!

И вместе с ним исчезла в отделе тетрадей.

— …Как здорово, правда?

В голосе Ёсико, провожавшей их взглядом, звучало глубокое облегчение.

— Руми и Нанами-тян… Ты, выходит, для двух поколений, матери и дочери, сыграла Купидона. Как заботливо с твоей стороны.

Кэн сказал это, откусывая сэндвич.

— Ну… да.

— Но, знаешь, может, тебе уже пора перестать заботиться только о других?

Ёсико тяжело вздохнула и, качая головой, тихо пробормотала:

— Да уж…

В магазине канцтоваров «Сиходо», стоявшем в уголке токийской Гиндзы, меж стеллажей струился мягкий, тихий воздух, бережно укутывая разговоры двух пар.