— Все кухонное оборудование установлено, работа завершена. После обеда зайдет специализированная клининговая компания, потом мы проведем последнюю мелкую проверку и завтра утром, как и планировалось, сможем передать вам помещение, — сказал прораб.

— Простите, что замучил вас постоянными просьбами.

Я поклонился.

— Да уж, было непросто. Но я еще и подумал: а вы действительно внимательно следите за нашей работой. Было тяжело, но в то же время интересно. Даже немного грустно, что этот объект заканчивается, — засмеялся прораб.

Заведение маленькое, всего на восемь мест у стойки, но для меня это был первый собственный «замок», поэтому я никак не мог не придираться к мелочам. При этом спонсоров у меня не было, деньги были ограничены, и прорабу, наверное, пришлось сильно постараться, чтобы уложиться в этот бюджет. Я чувствовал себя виноватым за то, что вынудил его столько раз идти мне навстречу. Каждый раз, когда я заходил на объект, я обязательно приносил сладости, напитки и прочие угощения, но этого, конечно, было недостаточно. «Если ресторан благополучно откроется, надо будет однажды пригласить его к себе», — подумал я.

Заказчик, находясь долго на объекте, только мешает своим присутствием, а потому я поспешно поклонился и ушел. Прораб в ответ легко поднял руку.

Когда я вышел на улицу, было чуть больше двух часов дня. Заведения, работающие до обеда, как раз убирали норэн[141] до вечера, и прохожих было мало. Я достал из кармана блокнот Rhodia и просмотрел записанные там заметки. Подготовка к открытию подходила к самому концу, и дел, которые нужно было закончить, почти не осталось. Все, с чем я уже успел разобраться, было зачеркнуто. Оставался только один пункт.

Проверив его, я закрыл Rhodia и убрал обратно в карман. Затем достал смартфон и нажал на номер, по которому в последнее время звонил уже много раз.

— Магазин «Сиходо». Слушаю.

После трех гудков ответил хозяин, Такарада-сан.

— Алло, это Фуда. Я заказывал у вас чистовое письмо для пригласительных карточек.

— А, господин Фуда, спасибо, что обращаетесь к нам.

В голосе Такарады-сан прозвучало легкое удивление.

— Простите, что раньше назначенного времени, но можно я сейчас подъеду?

— Да, конечно. Заказ как раз недавно доставили, так что вы уже можете его проверить.

От этого ответа я почувствовал облегчение. Быстрым шагом я прошел через аллею ив и направился к старому магазину канцтоваров «Сиходо», приметой которого служил круглый почтовый ящик у входа.

— Ванно Тацуо-сама… На этом все, это последний адресат из переданного нам списка, — сказал сидевший по правую сторону Такарада-сан и протянул мне последний конверт. Я сверил его со списком и убедился, что в адресе и имени нет ошибок.

— Да, все в порядке. Ошибок нет.

С этими словами я передал конверт женщине, сидевшей слева. Внутрь уже были вложены приветственное письмо и информация о заведении.

Женщина привычным движением заклеила клапан конверта, а поверх поставила печать с декоративно оформленным иероглифом 寿[142]. Затем перевернула конверт лицевой стороной вверх и аккуратно наклеила праздничную марку. Наверное, на все это ушло не больше десяти секунд.

— Благодарю вас, — поднявшись со стула, сказал Такарада-сан.

— Нет, что вы, это я должен вас благодарить. Несмотря на то что я обратился к профессионалам, вы все равно позволили мне лично все проверить… Все написано очень красиво, но главное — ни одной ошибки ни в одном письме. И ни одного испорченного конверта. Честно говоря, это действительно впечатляет. Я восхищен.

И это были мои искренние слова. Когда в заведении, где я работал прежде, открывали филиалы, мне уже доводилось заниматься письмами с уведомлением об открытии, но из ста таких писем в одном-двух обязательно находилась какая-нибудь ошибка. К тому же несколько конвертов обычно оказывались испорчены при письме. Именно поэтому я и попросил о проверке, почти как при приемке товара, но мои опасения оказались совершенно напрасными.

Когда я решил открыть собственное заведение, один телесценарист, оценивший мое мастерство, вызвался взять на себя общий продюсинг. Именно он и познакомил меня с этим старым магазином канцтоваров, «Сиходо». Говорят, магазин был основан в пятом году Тэмпо[143]. Если перевести это на западное летоисчисление, получается 1834 год. Я потом посмотрел: это почти то же время, что и 1824 год, когда, как считается, Ханая Ёхэй, создатель нигири-дзуси[144], открыл свое заведение.

Я шел туда с некоторым волнением, представляя ветхого старика хозяина, но, к моему удивлению, владелец оказался довольно молодым, и я даже немного растерялся. На вид ему, пожалуй, было около тридцати пяти. Кстати, звали его Такарада Кэн, и он сам объяснил: «Пишется иероглифом “камень для растирания туши”, 硯, а читается “Кэн”».

Сначала он показался мне ненадежным, но ко всем моим запросам он относился внимательно и обстоятельно, а если что-то было трудно выполнить, честно говорил: «Это будет сложно». Расчеты стоимости и сроков тоже были абсолютно добросовестными. В подвале здания магазина, построенного, как он сказал, в седьмом году Сёва[145], сохранился старый станок для высокой печати, но по поводу заказанных мной уведомлений об открытии он честно сказал: «У нас это выполнить не получится. Но не беспокойтесь. Среди моих знакомых есть отличный печатник». И взялся это устроить. Заодно он договорился, чтобы адреса на конвертах написали от руки.

Женщина, сидевшая слева, тоже поднялась и изящно поклонилась.

— Искренне благодарю вас за то, что в столь занятое время перед открытием вы лично проверили заказ.

Это была Сиракава Кикуко-сан, глава «Цукуси-кай», взявшейся за каллиграфическую подпись адресов. Ее довольно короткая подстриженные волосы были совершенно белыми и очень подходили к рубашке без воротника, похожей на одежду цвета туши. Черные брюки и туфли на низком каблуке дополняли образ, и она скорее напоминала дизайнера или художницу, чем главу компании, занимающуюся чистовым письмом. Впрочем, как я слышал, она действительно была активна и как каллиграф, и как мастер печатей.

— Прошу прощения, если вдруг заставил вас думать, будто я вам не доверяю. В следующий раз можно будет обойтись без проверки.

Я тоже поднялся и поклонился Сиракава-сан.

— Что вы, ни в коем случае. Я считаю, что такие вещи, напротив, обязательно нужно проверять заказчику. Ведь такие заказы делаются для редких, значимых событий, которых в жизни бывает не так много. Конечно, мы и сами проверяем все по многу раз, но абсолютной гарантии не бывает. Поэтому для нас очень ценно, когда заказ проверяют при получении.

Сиракава-сан ответила так и мягко улыбнулась.

— В любом случае большое спасибо за ваш заказ. Когда вернусь, я передам каждому, кто работал над этим заказом: «Фуда-сама удостоил нас похвалы». Думаю, все будут очень рады.

Такарада-сан, наблюдавший за нашим разговором, глубоко кивнул.

— Работа сотрудников «Цукуси-кай» всегда безупречна. Но я каждый раз думаю: как им удается поддерживать мотивацию? Ведь от них ждут, что все будет сделано идеально, что ошибок не будет вообще. Это воспринимается как само собой разумеющееся…

С этими словами Такарада-сан пригласил нас:

— Я заварю чай. Проходите туда, пожалуйста.

Второй этаж магазина, где мы находились, как я слышал, сдавали для занятий по гравюре и бумажным поделкам, но сегодня его предоставили мне. Более того, вообще-то сегодня был выходной день магазина, но ради меня его специально открыли: «Так вы сможете спокойно все проверить».

Пол на втором этаже был деревянный. В центре шесть рабочих столов стояли квадратом, в форме буквы «П». За одним из них мы и занимались проверкой. Справа от окна находилась приподнятая площадка в четыре с половиной татами; на ней были приготовлены тябудай и три дзабутона.

— Ах, дораяки из «Усагидо»!

Голос Сиракавы-сан поднялся, наверное, на целую октаву. Между ее собранной, строгой манерой во время работы и этой милой непосредственностью в повседневной жизни был удивительный контраст. Я поймал себя на мысли, что хотел бы уметь стареть также красиво.

— Я оказался неподалеку, и мне как раз повезло купить их в удачный момент, — ответил Такарада-сан, наливая горячую воду из чайника в юдзамаси[146] и чайные чашки.

«Усагидо» — старая японская кондитерская в Нихонбаси, известная тщательно отобранными ингредиентами и ручной работой. Она хранит традиции настоящих сладостей для чайной церемонии, но при этом делает и их более повседневные версии, которые легко купить и съесть без особой церемонности: дораяки, дайфуку и другие. Все они популярны благодаря сдержанной сладости и мягкой текстуре. Особенно популярны дораяки, в центре которых выжжен рисунок резвящегося зайца, они распродаются еще до полудня. Мне тоже удавалось купить их всего лишь пару раз.

— По правде говоря, нынешний хозяин «Усагидо» учился со мной в начальной и средней школе. Но их сладости настолько популярны, что даже мне неловко просить его отложить что-нибудь только потому, что мы старые приятели. Так что и я сам ем их впервые за долгое время.

— Да уж, по субботам и воскресеньям люди еще до открытия аж в очереди выстраиваются. И в канмидокоро[147] на втором этаже никогда нет свободных мест. Ах да, сейчас это, кажется, называют «кафе»?

Такарада-сан кивнул, заваривая чай, а потом раздал нам дораяки, каждый на небольшом белом листке бумаги.

— Примерно в то же время, когда у нас шли работы по сейсмоусилению, они перестроили все здание целиком. Если мне не изменяет память, было это лет пять назад. В прежнем магазине было всего три столика, а сейчас, кажется, на втором этаже уже около тридцати мест. Как владелец бизнеса я, конечно, им полностью проиграл.

Когда перед каждым из нас оказались чай и сладости, Сиракава-сан сложила ладони и сказала:

— Итадакимас[148].

Я невольно повторил за ней.

Когда я снял крышку, из чайной чашки поднялся сладкий аромат зеленого чая. Я сделал маленький глоток, лишь слегка смочив губы, и тут же почувствовал богатый аромат чая.

— Как вкусно…

Слова сами сорвались с губ. Такарада-сан выдохнул так, будто у него отлегло от сердца.

— Рад это слышать. Пока заваривал чай, я все думал, что явно где-то просчитался с чаем. Как-никак вы первоклассный суши-мастер, Фуда-сама. В вашем заведении тоже подают чай, и чувство вкуса у вас, само собой, острое. Я уже жалел, что не выбрал кофе или черный чай, там, может быть, удалось бы как-нибудь выкрутиться.

— Понимаю. Но раз уж удалось раздобыть такие вкусные дораяки, тут уж, конечно, только чай, верно? — с довольной улыбкой подметила Сиракава-сан.

— Именно так! Но все равно я рад, что вам понравилось.

— Простите, что заставил вас так переживать. Но не сказать чтобы я так уж хорошо разбирался в чае. Конечно, как человек, связанный с едой, я знаю какие-то базовые вещи. К тому же в суши-ресторанах подают конатя[149], заваренный горячей водой. Поэтому такой дорогой чай, как сейчас, мы не используем.

Откусив дораяки, Сиракава-сан протянула:

— Вот как… Кажется, я слышала по телевизору или где-то еще, что горячий конатя лучше смывает жир от рыбы. Это правда?

Жуя дораяки, я ответил:

— Да. Конатя кладут в ситечко и заливают довольно горячей водой. Благодаря этому получается чай с низким содержанием теанина, компонента, который придает чаю мягкий насыщенный вкус.

— Теанина?

Голоса Сиракавы-сан и Такарады-сан совпали. Мы невольно переглянулись втроем. Сиракаву-сан я видел впервые, а с Такарадой-сан хоть мы и встречались несколько раз на обсуждениях заказа, но познакомились всего несколько месяцев назад. И все же с ними было удивительно легко и приятно. Наверное, даже несколько часов совместной работы помогают людям почувствовать друг друга. Тем более что оба они были профессионалами в своих областях: канцелярских товарах и красивом письме от руки.

— Теанин — это разновидность аминокислоты. Его много в гёкуро и хорошем сэнтя[150]. Это компонент с выраженной сладостью.

— То есть этот компонент придает чаю насыщенный вкус, это ведь хорошо?

Сиракава-сан, первой доевшая дораяки, задала этот простой вопрос.

— Да, вы правы, но именно эта насыщенность и мешает. В суши-ресторане от чая ждут, что он уберет вкус, оставшийся во рту. Конечно, гёкуро или сэнтя с высоким содержанием теанина тоже, думаю, могут убрать запах и вкус рыбы. Но вместо этого они оставят после себя сильную сладковатость. А это уже проблема.

— О-о…

А они умеют слушать, подумал я. Теперь за стойкой я буду работать один, так что мне тоже нужно научиться лучше слушать людей. С этой мыслью я положил в рот оставшийся кусок дораяки. И все же какое точное соотношение теста и начинки. Вкус насыщенный, но свежий; чувство удовлетворения есть, а тяжести нет.

— Чай очень вкусный, но дораяки просто великолепные. Теперь понятно, почему они так популярны. Вкус совсем отличается от обычных дораяки. Тесто, например, по вкусу и текстуре будто вобрало в себя все лучшее и от вагаси, и от западных сладостей.

Такарада-сан, держа в руках чашку с чаем, глубоко кивнул.

— Насколько я слышал, они действительно используют ингредиенты и приемы западной кондитерской традиции. Как я уже говорил, хозяин «Усагидо» — мой друг детства. Летом второго года старшей школы он вдруг самовольно заявил: «В университет я не пойду» — и с бешеным напором начал учить английский, французский, итальянский и другие языки. Он решил, что после окончания школы отправится по миру и попробует все вкусное, что только есть на свете. Так называемая кулинарная стажировка за границей.

— Надо же. Принять такое решение еще школьником, впечатляет, — сказала Сиракава-сан. Я был полностью с ней согласен. Я в подростковом возрасте жил одним днем.

— В прошлом «Усагидо» был заведением, которое занималось только традиционными вагаси. Дела шли хорошо: продавались и сладости для чайной церемонии, и ёкан[151] с аманатто[152] для подарков. Но друг тогда заявил, что не видит в этом будущего. Он сказал, что попробует все вкусное в мире, изучит разные техники и своими руками превратит «Усагидо» в заведение, способное выйти на мировой уровень. И ведь он действительно сделал то, что сказал. Это поражает.

И правда, сейчас у «Усагидо» два филиала в Париже и по одному в Нью-Йорке и Лондоне. Такарада-сан добавил, что в каждый из заграничных филиалов отправляют мастеров, прошедших обучение в главном магазине Японии, потому во вкусе нет ни малейшего изъяна. А благодаря нынешнему буму японской кухни все филиалы процветают.

— Кстати, Фуда-сама, вы ведь тоже, кажется, работали за границей? Я читал статью в журнале.

— Я тоже читала. «Необычный суши-мастер: Фуда Гин». Фотография была такая эффектная. Правда, подробностей о том, где именно вы проходили обучение, там не было.

Я едва не поперхнулся чаем. Вот что значит покрыться холодным потом. Да, сценарист, взявшийся быть моим продюсером, продвигал меня в разные медиа, и несколько журналов действительно брали у меня интервью.

— Пожалуйста, не спрашивайте. Это совсем не тот уровень, что у хозяина «Усагидо», который отправился учиться кулинарии с грандиозным видением. Если уж говорить честно, правильнее было бы сказать, что я просто скитался. Поэтому подробностей я рассказать не могу, — ответил я, качая головой.

— Ой, вы только посмотрите на время! Как неловко, я будто только поела и сразу сбежала, но мне правда уже пора.

Сиракава-сан вдруг взглянула на часы и поднялась.

— Большое вам спасибо. Думаю, я еще не раз буду к вам обращаться. Надеюсь на наше дальнейшее сотрудничество.

Я отодвинул дзабутон, выпрямился на татами и поклонился.

— Что вы, не стоит. Для меня было большой честью получить вашу работу. А, Кэн-тян, конверты я заберу.

Такарада-сан вслед за ней приподнялся, убрал несколько конвертов, оставшихся на рабочем столе, в бумажный пакет с ручками и передал его Сиракаве-сан. Писем было много, и Такарада-сан посоветовал не бросать их в почтовый ящик, а отнести прямо в почтовое отделение. Сиракава-сан предложила сделать это за нас.

— Простите, воспользуюсь вашей добротой.

Такарада-сан поклонился.

— Да что ты. Мне все равно по пути в офис. Ну тогда до встречи.

— Прошу меня извинить! — бросила Сиракава-сан на прощание и исчезла на лестнице. Это был самый что ни на есть эффектный уход.

Проводив Сиракаву-сан взглядом, я достал из кармана Rhodia и посмотрел на свои заметки. Затем вынул шариковую ручку и одной линией вычеркнул единственный оставшийся пункт: «Уведомления об открытии». Но запись в скобках под ним оставил как есть.

— Rhodia номер двенадцать, верно?

От хозяина старого магазина канцтоваров другого, наверное, ожидать не стоило, но все же он смог определить модель с одного только взгляда на обложку.

— Да. Размер удобный: можно делать заметки даже стоя. Обложка с водоотталкивающей обработкой, так что не страшно трогать мокрыми руками. При этом писать в нем приятно, а перфорация сделана как раз так, что лист удобно отрывать.

— В нашем магазине они тоже продаются. Их часто покупают шефы французской и итальянской кухни, а также сомелье.

— И компания-производитель тоже французская.

Я мельком опустил взгляд на Rhodia и тихо вздохнул. В скобках, которые я так и не смог вычеркнуть, было написано: «Отправить приглашение тайсё»[153].

— Что-то случилось?

Я поспешил было сделать вид, что все в порядке, но, глядя в лицо Такарады-сан, невольно расслабился.

— Нет-нет, просто… Приглашения наконец-то разосланы, большая часть дел уже закончена, и теперь мне бы сосредоточиться только на меню и заготовках. Но осталось одно дело, которое я так и не довел до конца… Вот я и думаю, как быть.

Такарада-сан тихо кивнул и молча ждал, пока я продолжу. Я поймал себя на мысли, что иногда такая реакция — просто слушать, не вставляя лишних слов, — бывает самой правильной.

— На самом деле есть один человек, которому я все никак не могу решить, отправлять приглашение на открытие или нет.

Такарада-сан молчал и только взглядом предложил мне продолжить. Я обвел шариковой ручкой слова в скобках, снова и снова водя вокруг них круги.

— Как вы знаете, в моем возрасте открывать собственное заведение… как мастер я, конечно, поздно расцвел.

Такарада-сан слегка покачал головой.

— Фуда-сама, я думаю, в жизни ничего не бывает слишком поздно. Поэтому, пожалуйста, не говорите так.

Его слова глубоко меня тронули, и я послушно кивнул. А взамен решил и сам кое о чем попросить Такараду-сан.

— Хорошо. Но тогда у меня тоже будет к вам просьба, Такарада-сан.

— …Какая же? — удивился Такарада-сан и выпрямил спину.

— Не нужно так официально. Не могли бы вы перестать называть меня «Фуда-сама»? Я как-то не привык… Да и «Фуда-сама» произносить, наверное, неудобно. Зовите меня по имени. Например, Гин-сан или Гин-тян. И посетители моего заведения, и партнеры, все меня так называют.

Такарада-сан глубоко выдохнул и улыбнулся с облегчением.

— Слава богу, я уж подумал, что вы попросите о чем-то гораздо более серьезном… Тогда, с вашего позволения, буду называть вас Гин-сан. Все-таки называть клиента «-тян» мне было бы неудобно… Хотя, правда, есть один клиент-исключение. Но его я зову Сё-тян еще с тех пор, как сам пошел в начальную школу… Тогда взамен, Гин-сан, пожалуйста, называйте меня Кэн-тян. Это будет моим условием.

— Договорились, Кэн-тян.

— Вот так-то лучше, Гин-сан.

Мы посмотрели друг на друга и рассмеялись.

— Так что же вас тревожит?

Я закрыл Rhodia и погладил пальцами оранжевую обложку.

— На самом деле есть человек, которого я не включил в список приглашенных на открытие. Хотя он мой огромный благодетель.

Казалось бы, мелочь, но стоило нам начать звать друг друга Кэн-тян и Гин-сан, как дистанция между нами словно резко сократилась. И речь сама собой стала мягче.

— Вот как… Неожиданно. Мы с вами, Гин-сан, знакомы совсем недавно, да и общались в основном по работе, но у меня сложилось впечатление, что вы человек искренний и прямой. Не думаю, что вы могли бы проявить такую невежливость просто так. Кто же этот благодетель, которого вы не внесли в список?

Я назвал старый ресторан западной кухни в Асакусе.

— А, это тот, что знаменит своим хаяси-райсом[154]? И еще свиным соте и жареными креветками. Я несколько раз там был.

— Да, три блюда, которые ты назвал, конечно, вкусные. Но там еще замечательные гамбург-стейки, напоритан[155], кацу-сандо[156]. И крабовые сливочные крокеты с мэнти-кацу[157] тоже превосходные.

Лицо Кэна-тян так размягчилось, что, казалось, у него вот-вот потекут слюнки. Он всегда был мягким, но в деловых разговорах действовал быстро и четко, поэтому я и не думал, что он из тех, кто любит просто поболтать. Похоже, я ошибался.

— От таких разговоров сразу есть хочется. Ах, как было бы хорошо: холодное пенистое, налитое в маленький стакан, и жареные креветки, щедро политые вустерским соусом… А после пива — холодное сакэ. Никакого вычурного вина. Просто сакэ комнатной температуры в стакане и мэнти-кацу, густо намазанный горчицей… Ох, пальчики оближешь.

Это тоже оказалось неожиданностью. Раз он подал дораяки, я почему-то решил, что он, наверное, не пьет. Хотя, конечно, бывают и такие мастера на два фронта: любят и сладкое, и выпить.

— Но это ведь ресторан западной кухни, верно? Как он связан с вами, Гин-сан, суши-мастером?

— Ох, это долгая история. Но именно благодаря тайсё мне удалось попасть в ресторанный мир.

— Вот как. Значит, начинали вы с европейской кухни? В статье об этом не было ни слова.

— Конечно. Я ведь специально об этом не рассказывал.

— Расскажите, если это не секрет, — мягко подтолкнул меня Кэн-тян.

Мне показалось, что, если рассказать эту историю Кэну-тян, мне станет немного легче. Я начал говорить, перебирая в ладони Rhodia.

Это сейчас я с серьезной физиономией называю себя суши-мастером, но лет тридцать назад меня бы назвали обычным хулиганом. В последнее время стало нормально рассказывать о своем темном прошлом, но мне до сих пор слишком стыдно. Окончив среднюю школу, я поступил в местную старшую, но не продержался даже до летних каникул и бросил учебу. По знакомству я приехал в Токио, но для хулигана без ремесла работы, на которой можно было бы надолго задержаться, не находилось. Даже если мне изредка удавалось найти место, долго я там не задерживался и все болтался без дела. Сейчас мне самому странно, но я почти не помню того времени. Первый год я ночевал то у друзей, то у знакомых, то у людей, с которыми знакомился в увеселительных кварталах. Из вещей у меня был один только рюкзак, а одежда изо дня в день была той же самой.

В то время меня и подобрал тайсё. Мне было семнадцать, а ему, кажется, около сорока. Я сам уже давно перешагнул сорокалетний рубеж, но до сих пор не могу поверить, что стал старше, чем был тогда тайсё. Я встретил его в Уэно. Мне негде было переночевать, и предыдущую ночь я провел на скамейке в парке Уэно. Стояла летняя жара, солнце палило с утра, и я перебегал от одной скамейки к другой в поисках тени. Там я случайно подобрал входной билет в Токийский национальный музей. Наверное, его вырвало порывом ветра у какого-нибудь гида или сопровождающего группы, а ветер унес билет ко мне. Сначала я подумал: «Тьфу, лучше бы уж это был билет в кино». Но чем выше поднималось солнце и чем жарче становилось, тем привлекательнее выглядела идея побродить по охлажденным кондиционером залам музея. До того мне такие места были совершенно неинтересны, поэтому я вообще не знал, что из себя представляет Токийский национальный музей. Глядя на него из-за ограды, я думал только о том, что здание у музея, конечно, внушительное. Но когда я вошел, то поразился. Там была такая атмосфера, что невольно хотелось выпрямить осанку. Казалось, будто ты вдруг стал умнее и даже немного благороднее. В самом воздухе витало что-то такое.

Я и сейчас хожу туда несколько раз в год, и каждый раз мне кажется, будто меня отбрасывает к исходной точке. Почему, я сам не знаю. Когда прохожу через ворота и окидываю взглядом территорию или когда вхожу в главный корпус и смотрю на большую лестницу прямо перед собой, во мне поднимается чувство, которое трудно выразить словами. Наверное, потому, что я возвращаюсь к себе тому, каким был в день первой встречи с тайсё.

Я и сейчас хорошо помню: тайсё тогда внимательно рассматривал оттиск с «Предисловия к павильону орхидей»[158]. В те годы я не знал ни самого «Предисловия к павильону орхидей», ни Ван Сичжи, и понятия не имел, что такое оттиск. Я только подумал: стоит какой-то мужик и пристально смотрит на черную бумагу с белыми буквами.

Сначала я просто заметил тайсё, потом какое-то время походил по другим залам и вернулся, а он все еще смотрел. Я подумал, наверное, вещь и правда стоящая, остановился рядом и тоже попробовал как следует посмотреть. Некоторые знаки я даже мог прочитать, но смысл, конечно, мне был совершенно не понятен. Иероглифы, однако, были и правда красивые.

— Нравится? — вдруг обратился ко мне тайсё.

Он лишь на мгновение скользнул по мне взглядом. На нем был костюм в мелкую «гусиную лапку», белая рубашка и черный вязаный галстук. Выглядел он стильно.

Нужно было что-то ответить, но ничего умного в голову не приходило, поэтому в итоге я сказал то, о чем действительно думал:

— Иероглифы красивые…

— Да. Было бы неплохо научиться писать так же красиво…

Ответив так, тайсё снова стал пристально смотреть на оттиск. Так еще минут пять стояли рядом и молча смотрели на «Предисловие к павильону орхидей».

И вдруг тайсё сказал:

— Там есть еще одна хорошая вещь, — и двинулся вперед.

Я последовал за ним, и мы подошли к низкой горизонтальной витрине.

— Это текагами.

— Текагами?

Тайсё коротко кивнул и объяснил:

— «Тэ» здесь значит почерк, проще говоря, буквы. А «кагами» — тот же иероглиф, что в слове «дзукан», иллюстрированный справочник. Он означает «пример», «образец». То есть текагами — это собрание образцов почерка.

— Образцы почерка…

— «Предисловие к павильону орхидей», которое мы смотрели, — это оттиск с каменной стелы, на которую перенесли знаки, считающиеся письмом Ван Сичжи. Можно сказать, что это что-то вроде истока текагами. Люди прошлого тоже собирали старинные образцы письма, брали их за пример, переписывали и таким образом учились.

— …Вот как.

Он сказал «учились», но для меня это все было впервые, и я не знал, что ответить. А тайсё потом еще минут тридцать смотрел на ту витрину. В какой-то момент он достал из кармана блокнот с оранжевой обложкой и начал что-то записывать шариковой ручкой.

— Что вы пишете?

— А? Это? Переписываю объяснение с таблички. Потом хочу поискать информацию в библиотеке.

— …Вот как.

Я по-настоящему удивился, потому что никогда раньше не видел такого взрослого. Вокруг меня не было никого, кто бы делал записи в записной книжке.

— Я ведь дурак, — сказал он. — Если не запишу, сразу забуду. Но странное дело: стоит записать, и уже не забываю. Интересно, почему так?

Я не знал, что на это ответить.

После всех этих разговоров мне было неловко просто сказать: «Ну ладно тогда, до свидания» — и уйти. Так что я остался и вместе с ним смотрел дальше. Вдруг тайсё сказал:

— Обеденное время. Пойдем поедим.

— Я не голодный, — ответил я машинально. Думаю, тогда у меня при себе не было и ста иен.

— Да ладно тебе, пошли.

Сказав это, тайсё первым направился вперед, и мне ничего не оставалось, кроме как пойти за ним.

Мы пришли в ресторан примерно в десяти минутах ходьбы от музея. Тайсё, похоже, бывал там много раз: он совершенно привычным движением последовал за официантом к предложенному месту. Я же шел за ним, чувствуя себя не в своей тарелке.

Деревянный пол, столы, покрытые белоснежными скатертями, а на каждом месте — красиво сложенная салфетка на декоративной тарелке. Я от всей души порадовался, что, перед тем как выйти из комнаты, где мне разрешили переночевать, я успел постирать вещи и принять ванну. Настолько светлым и чистым был этот ресторан.

— Выбрал что-нибудь? — глядя в меню, спросил тайсё. Меню дали и мне, но стоило мне увидеть цены, как я сразу занервничал.

— Нет, ничего…

— Тогда я сам что-нибудь закажу.

Тайсё подозвал официанта и заказал салат, фрай-ассорти, гратен с креветками и гамбург-стейк.

— И еще мне пиво, а ему большую порцию риса.

Так он завершил заказ.

— Я с ним не знаком, но думаю, владелец этого ресторана — человек достойный. Хорошие продукты использует щедро, готовит тщательно, а цены при этом честные, — сказал тайсё, с удовольствием потягивая поданное первым пиво.

Все блюда, которые принесли, были изящными и очень вкусными. Тайсё ел, время от времени бормоча: «Вот оно что» или «Да, это хорошо», а иногда доставал тот самый блокнот и что-то записывал.

— Простите, а что вы так комментируете?

Голод был утолен, и я немного расслабился, а потому осмелел настолько, что задал этот наглый вопрос. Сейчас я бы ни за что не смог такое спросить.

— А? Ах, да. Я повар. Держу ресторан европейской кухни в Асакусе. Так что еда в других заведениях для меня вроде стажировки. Помнишь, нам подали пасту в форме бантиков? Она называется фарфалле. Так вот, ее заправили бальзамическим уксусом и перцем и подали к фрай-ассорти. В обычном ресторане к жареному обычно кладут шинкованную капусту и помидор, и на этом все. Ну, еще, может, лимон добавят для цвета. А здесь к шинкованной капусте добавили огурец, чтобы в зеленом появились разные оттенки, вместо помидора положили редис с декоративной нарезкой, а там, где обычно отделались бы жареными спагетти с кетчупом для вида, они придумали нормальную деталь с фарфалле. Вот я и восхитился, и «вот оно что» само вырвалось.

— Ого…

Тайсё всерьез отнесся к вопросу, который я задал почти случайно.

— По этому видно, что человек, отвечающий здесь за кухню, из тех, кто внимательно относится к мелочам. И при этом все сделано так, чтобы гарнир не выходил за рамки своей роли и только подчеркивал главное блюдо — ассорти фрай. Картофель фри к гамбург-стейку тоже подали свежим, только что из фритюра. Морковь, зеленый горошек и кукуруза, обжаренные в сливочном масле, тоже аккуратно подобраны по размеру, видно, что всю эту утомительную подготовку выполнили как следует. А это заслуживает уважения.

Мне стало стыдно. Я ведь просто жадно ел вкусную еду, абсолютно не обращая внимания на такие детали.

— Этот ресторан тоже одна из причин, почему я прихожу в музей.

— Но вы же сами держите ресторан европейской кухни… Вам все равно интересно ходить в похожие заведения?

Тайсё глубоко кивнул.

— Конечно. Где бы и что бы я ни ел, это все часть обучения. И японская кухня, и западная, и китайская — любая. Я ем и фастфуд, и горячие бенто из сетевых магазинов. Потому что во всем этом есть изобретательность: как, будучи ограниченным в возможностях, все равно сделать еду питательной и вкусной.

Тайсё был уверен в собственной кухне, но никогда не говорил плохо о чужих заведениях. Даже если видел или слышал что-то, что не вызывало у него восхищения, он молчал. Самое большее, что он говорил:

— Давай сделаем так, чтобы у нас такого не было.

Когда мы закончили с едой, он заказал мне кофе. Ни во время еды, ни после нее тайсё не закурил. В те годы, в отличие от нынешнего времени, курить можно было почти во всех заведениях общепита, да и среди взрослых вокруг меня курящих было много.

— Вы не курите?

Тайсё резко поднял брови и слегка покачал головой.

— Нет, не курю. Работа повара — это работа на ногах, труд тяжелый, поэтому среди поваров много тех, кто любит курить, но я этого не одобряю. Запах табака все-таки въедливый. Как ни мой потом руки, он все равно остается на кончиках пальцев. И на одежде, и в волосах тоже. Так можно и блюдо испортить, над которым столько работал. А ты куришь?

— Если есть лишние деньги… Ну или когда угощают.

— На таком уровне лучше сразу бросать. Ты и сам понимаешь, что для здоровья это плохо, к тому же еще и деньги на это нужны. Если привычка уже въелась и человек не может бросить, тогда ничего не поделаешь. Но если ты можешь терпеть, когда нет денег, лучше скорее завязывать.

— …Да. Наверное, вы правы.

У меня совсем не было ощущения, что мне читают нотацию. Разница в возрасте между нами была почти как между отцом и сыном, но скорее казалось, что со мной разговаривает старший брат. Наверное, поэтому я смог принять его слова без сопротивления.

— Кстати, чем ты занимаешься? В будний день ты гулял по музею, значит, вряд ли работаешь обычным офисным служащим. Да и молод ты еще. Тебя и за школьника можно принять. А, кстати, как тебя зовут?

Странная история, если подумать: просто так накормить парня, имени которого даже не знал, и рассказывать ему разные истории за едой. Но таким уж он был человеком.

Я рассказал, что приехал из провинции, что постоянной работы у меня нет и живу я одним днем. Люди, с которыми я знакомился в увеселительных кварталах, и раньше спрашивали, кто я такой, но я всегда как-нибудь выкручивался и уходил от ответа. Где-то внутри мне было стыдно за самого себя, такого потерянного и неприкаянного.

Но тайсё я сказал все без утайки: что работы у меня нет и жить мне негде. Было немного тревожно, но я почувствовал, что этому человеку лгать нельзя.

— Вот как…

Пробормотав это, тайсё сложил руки на груди, уставился на чашку с кофе и какое-то время молчал.

Я не помню, сколько это длилось. Наверное, несколько секунд, не больше минуты. Но мне показалось, что прошло очень много времени.

— Тогда приходи ко мне в ресторан. У меня как раз один человек недавно уволился.

— …Что?

Предложение оказалось таким неожиданным, что я растерялся. Максимум, что я мог вообразить, — он скажет, что у него есть знакомый, готовый предложить мне подработку,

— Н-нет, подождите. Я же никогда не готовил. Даже нож в руках не держал. Я вам буду только мешаться.

Тайсё опустил руки, сложенные на груди, и на его губах появилась легкая улыбка.

— «Мешаться» для начала же будет неплохо. Сначала ты, наверное, вообще ничего не будешь понимать, так что максимум, на что тебя хватит, — стоять и смотреть в пустоту. Но не беспокойся. В начале никто ничего не умеет. У нас почти все когда-то пришли с нуля, я в том числе. Есть, правда, несколько человек после кулинарного училища, но и такие сначала ничего толком не могут. Так что о технической стороне не переживай.

— …Вот как.

Тайсё попросил сотрудника принести счет и продолжил:

— Технике я тебя сколько угодно научу. Но все остальное зависит от самого человека. Какой бы умелой ни была рука, человек с гнилой душой вкусной еды не приготовит. И наоборот: даже если мастерства пока мало, все будет в порядке, если есть честность и желание расти.

Тайсё проверил поданную квитанцию, достал из внутреннего кармана пиджака длинный бумажник и вынул новую купюру в десять тысяч иен. Он плавно положил ее на конверт с чеком и передал официанту.

— Сумма небольшая, но сдачу оставьте на чай.

Затем он поднялся из-за стола и похлопал меня по плечу.

— Ну, пойдем. Сегодня у нас выходной, так что в ресторане никого не будет, но в квартире, которую мы используем как общежитие, кто-нибудь, думаю, найдется.

— Хороший человек ваш тайсё, — вдруг сказал молча слушавший меня до этого Кэн-тян.

— Да, хороший. У него было сильное чувство прекрасного, что ли… он был очень утонченным. В общем, что бы он ни делал, все у него выглядело… правильным. И движения у него были красивые. В ресторане тайсё кухня и зал были строго разделены, так что гости не видели, как работают повара. Но когда он стоял за плитой, всегда с прямой спиной, и управлялся с кастрюлями и сковородками, казалось, будто он танцует.

— Судя по всему, ваш совместный поход в ресторан случился довольно давно, но даже тогда, думаю, почти никто не оставлял чаевые. А уж сделать это так изящно — такое не каждому дано.

В Японии, конечно, тоже встречаются люди, которые оставляют на чай в знак благодарности. Но, как и сказал Кэн-тян, таких немного. К тому же во многих заведениях плату за обслуживание включают в счет принудительно, и, с точки зрения гостя, платить сверх этого еще и чаевые, наверное, незачем.

— В бумажнике тайсё всегда лежали только новые купюры. Он говорил, что платить чистыми, красивыми деньгами приятнее. А ведь в «Сиходо» тоже сдачу дают новыми купюрами и новыми монетами. Может, в этом смысле у вас есть что-то общее.

Кэн-тян тихо улыбнулся и кивнул.

— Да, вы знаете, мне нравится видеть лица покупателей, когда они удивляются или радуются. И что было дальше?

Тайсё привел меня в квартиру совсем недалеко от ресторана. В дальней комнате на первом этаже жил сам тайсё, а остальные пять комнат были для сотрудников. Хозяйка дома, как он сказал, была постоянной клиенткой, жившей неподалеку, и сдавала ему это жилье почти за бесценок. Тайсё платил аренду сразу за все шесть комнат и бесплатно селил там работников.

Три комнаты на втором этаже были полностью заняты старшими сотрудниками, а на первом обе комнаты пустовали. В итоге мне разрешили занять ближайшую к входу комнату. Из вещей у меня были только сменная одежда и зубная щетка в рюкзаке за спиной, так что никакого переезда, собственно, и не было.

— Футон я тебе завтра как-нибудь устрою, а сегодня спи в этом.

Тайсё достал из шкафа спальный мешок и передал мне.

— Этого будет вполне достаточно. Футон — это слишком…

— М? Скромничаешь?

— Нет, не то чтобы…

Тайсё ухмыльнулся.

— Такое впечатление, будто ты уже планируешь свой побег. Ну да ладно, делай как тебе спокойнее. Зимой, конечно, будет холодно, но какое-то время продержишься.

В тот вечер, когда старшие вернулись после выходного, тайсё представил меня и сказал, что устроит приветственную вечеринку у себя в комнате. Когда он успел сходить за покупками, я не знаю, но все уже было готово для сукияки[159].

— Его зовут Фуда Гин. Прошу любить и жаловать. Давайте-ка… звать его просто Гин? Фуда все-таки произносить не очень удобно.

После этих слов тайсё старшие тоже стали звать меня Гином. Все трое были из провинции. Даже самый старший из них был старше меня всего на три года. Двое других были старше на год, а опыт работы в ресторане у них был меньше года. Все трое оказались добродушными людьми, никто меня не травил и не цеплялся ко мне. Даже об этом тайсё заранее позаботился: его внимательность и чуткость проявлялись в каждой мелочи.

В тот вечер, закончив убирать после ужина, впятером мы пошли в ближайшую общественную баню. Сейчас даже в самой маленькой однокомнатной квартире обычно есть хотя бы душ, но в те времена в деревянных апартаментах ванная была редкостью.

Тайсё сказал женщине за стойкой: «Это наш новенький, Гин. Прошу его принять» — и прошел в раздевалку, не заплатив на месте. Потом я узнал, что счет за пятерых выставляли в конце месяца, и тайсё оплачивал все разом.

Такая система «в долг» работала во многих местах по соседству. Не только в лавках, где продавали овощи, мясо, рыбу, приправы и прочие продукты, но и в магазине повседневных товаров, аптеке, канцелярской лавке и даже в парикмахерской было достаточно сказать: «Запишите на счет тайсё». Иными словами, даже без единой монеты при себе я не пропадал. Для меня, тогда совершенно безденежного, это было огромным спасением.

Правда, если я шел стричься, меня без разговоров стригли налысо. Такова была политика тайсё: «О девчонках и моде будешь думать, когда работу выучишь». Пока я жил в той квартире, выбирать прическу по вкусу мне не полагалось. Зато благодаря этому и желание развлекаться не появлялось. Все-таки с бритой головой в диско или клуб особо не пойдешь.

Помимо моих троих соседей, на кухне ресторана работали еще два приходящих повара, и основную готовку вели тайсё и эти двое. Самый старший из живших при ресторане сэмпаев занимал положение вроде ученика-повара, а двое остальных в основном занимались подготовкой продуктов и изо всех сил старались хоть немного приблизиться к готовке. Я же, конечно, как новенький, отвечал за мытье посуды. День за днем я мыл тарелки, стаканы, кастрюли и котлы.

И все же, как члену кухни, мне выдали белоснежную поварскую форму и колпак, поверх я надевал большой прорезиненный фартук и шел сражаться с грязной посудой. Сначала я мыл так, как учили старшие, но постепенно понимая, в чем тут вся хитрость, стал придумывать собственные способы. Я пробовал разные моющие средства, щетки, губки, менял то одно, то другое, и чем больше пробовал, тем больше было открытий. Это оказалось даже интересно.

Кастрюли, сковородки и прочую кухонную утварь важно было отмывать от жира, пока они еще горячие. А вот тарелки, наоборот, стоило сначала хорошо соскрести резиновой лопаткой, убрав остатки еды и соус, а потом замочить в теплой воде с нейтральным моющим средством. Тогда грязь отходила, и дальше достаточно было быстро пройтись губкой. Если слишком сильно тереть посуду, можно повредить стекловидное покрытие или роспись, поэтому главное было сначала заставить грязь отойти, а потом быстро все вымыть.

Еще я очень обрадовался, когда обнаружил, что от способа вытирания сильно зависит окончательный вид. В ресторане приходится вытирать огромное количество посуды, и времени на каждую вещь почти нет. Но если вытирать неумело, даже идеально вымытые тарелки и стаканы не будут блестеть. Я экспериментировал с тем, как держать полотенце и в каком порядке протирать посуду, и в итоге придумал свой способ: быстро, но без пропущенных мест.

Благодаря этим усилиям время, уходившее на мойку, постепенно сокращалось. Казалось бы, мелочь. Но я сам думал, пробовал, и результат был виден: после обеда мойка стала занимать на тридцать минут меньше, уборка после закрытия — на пятнадцать минут меньше. Такие зримые изменения радовали меня.

И тайсё все это замечал.

— О, теперь после тебя все выглядит чище, чем раньше.

Или:

— В мойке у тебя порядок как следует наведен.

Казалось, будто меня признали.

Я занимался всем этим, пока однажды он не сказал:

— Эй, Гин, если руки свободны, помоги.

И так понемногу стал пускать меня чуть дальше мойки, внутрь кухни.

Конечно, сначала это были совсем простые вещи: помыть овощи с прилипшей к ним землей, которые получали напрямую от фермеров, порвать руками листья для салата. Что-то вроде подготовки перед подготовкой. Но когда я думал, что то, что вымыл я, потом попадет в блюдо, у меня в груди все радостно замирало. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю: я был наивным. Радовался любой новой вещи, которую мне впервые доверяли.

Зимой, само собой, вода становилась холодной. Для мытья посуды нам разрешали пользоваться водонагревателем, но овощи приходилось мыть холодной водой, и это было довольно тяжело. Но жаловаться было нельзя. Если я не вымою их быстро и четко, пострадает вся кухня. К тому времени я уже стал думать именно так.

Конечно, можно было пользоваться резиновыми перчатками, но тогда теряешь ощущение материала. Разницу, которую глаза могут пропустить, руки сразу чувствуют. И этим правилом я руководствуюсь до сих пор: плохой продукт я понимаю, просто положив его на ладонь. Поэтому именно на мытье овощей я усвоил: как бы холодно ни было, нужно обязательно касаться продукта голыми руками.

Примерно через год после того, как я начал работать у тайсё, накануне выходного он сказал мне:

— Гин, я хочу, чтобы завтра ты сходил со мной в одно место.

На следующее утро мы отправились в Каппабаси. Тайсё повел меня в специализированный магазин ножей, куда сам часто заходил, и попросил показать шеф-ножи.

— Возьми несколько, попробуй подержать.

С этими словами он дал мне по очереди взяться за несколько ножей.

— Наверное, этот… И вес, и то, как он лежит в руке… Такое чувство, будто прилипает к ладони.

Тайсё глубоко кивнул.

— Этот, пожалуйста. И еще подберите к нему подходящий точильный камень.

Когда я попытался взять завернутую покупку, тайсё сказал: «Не надо, сам понесу» — и не отдал мне ее.

Потом он сказал: «Давай перед возвращением выпьем кофе», и мы зашли в киссатэн. Когда сделали заказ, тайсё с непривычно серьезным лицом сказал мне:

— Эй, у тебя есть пять иен?

От неожиданности я, наверное, посмотрел на него с недоумением.

— Если к твоей и без того глупой физиономии добавить еще и это подозрительное выражение, твой глупый вид становится только заметнее. Ну что, пять иен-то найдется? Давай быстрее.

— Ну… наверное.

Я достал из карманного кошелька монету в пять иен.

— Хорошо. Тогда я продаю тебе это за пять иен.

Тайсё протянул мне бумажный пакет, который держал на коленях.

— Что?

— Давай мне эти пять иен. А сам бери пакет.

Я ничего не понимал, но оставалось только сделать, как он сказал.

— Продал!

— Спасибо.

— Да не так. Ты должен сказать: «Купил!»

— …Купил.

Так наконец-то сделка состоялась. Но если сложить нож, точильный камень и все остальное, сумма выходила немалая, и я совершенно не понимал, какой смысл менять все это на пять иен.

— Ну вот. Теперь это твое. Пользуйся бережно и не забывай ухаживать за ним. Инструмент не предаст тебя, покуда ты будешь тщательно заботиться о нем.

— …Спасибо. Но зачем вся эта морока с «продал» и «купил»?

Тайсё преувеличенно вздохнул и посмотрел на меня с усталой досадой.

— Слушай, а поучиться тебе бы не помешало. Ах да, точно. Это я тоже собирался тебе отдать.

Тайсё достал из кармана блокнот с оранжевой обложкой и шариковую ручку.

— С этого дня носи с собой блокнот не только на работе, но и в выходные. И записывай все подряд: что тебя зацепило, что тебе кто-то сказал, за что тебя поправили. Блокнот может быть каким угодно, но я пользуюсь Rhodia номер двенадцать. Он помещается в ладони, отлично подходит для быстрых заметок, а обложка у него с водоотталкивающей обработкой, так что не страшно, если будешь трогать мокрыми руками.

Я взял протянутые мне Rhodia и ручку.

— Учеба, знаешь ли, — это не только арифметика и родной язык, которые проходят в школе. Когда ты чего-то не знаешь, ты все время теряешь. Прямо перед тобой может оказаться огромная удача или же, наоборот, глубокая яма, а ты ни того ни другого не заметишь. Впрочем, учеба дело такое, нужно самому захотеть учиться, так что сильно давить я не буду. Просто записывай все, чего не понимаешь, чего не знаешь, что впервые видишь или слышишь. Все.

— Понял…

— Так вот, возвращаясь к разговору: ножи людям дарить нельзя. Говорят, что они «разрезают связь». И это касается не только кухонных ножей, но и ножниц. Еще гребней. У них звучание совпадает с дурными словами вроде «страдание» и «смерть».

— Ого, впервые слышу.

Я сразу открыл Rhodia и записал: «Ножи и гребни нельзя дарить людям». Тайсё с довольным видом посмотрел, как я пишу, и продолжил:

— Хотя и про ножи, и про гребни есть разные толкования. Кто-то говорит, что ножи, наоборот, хороши в подарок, потому что они «прорезают путь в будущее». А про гребни некоторые настаивают, что они «распутывают». Но все-таки, если в подарке чувствуется хоть малейшая тень дурного предзнаменования, лучше его не дарить. Поэтому пусть это и лишние хлопоты, но в случае с ножами правильнее будет как следует за них заплатить.

— Спасибо. Но все равно неловко. Такой дорогой нож, а вы продали его мне всего за каких-то пять иен.

Тайсё звонко рассмеялся и сказал:

— Это награда за то, что ты хорошо продержался целый год. Первый нож я во что бы то ни стало хотел выбрать вместе с тобой. К тому же тем магазином заведует до глупости честный старик, так что хорошие вещи он продает по справедливой цене. Если тебе и дальше что-нибудь понадобится из ножей, советуйся там. Они хорошо запоминают лица клиентов и подбирают именно то, что человеку нужно.

Потом по дороге обратно тайсё показывал мне разные места: «За кастрюлями лучше сюда», «За сковородками сюда». В каждом месте я записывал название магазина. За совсем короткое время заметки перевалили за десять страниц.

— Вот так и продолжай записывать. Этот блокнот можно купить в «Таматамая».

«Таматамая» была той самой канцелярской лавкой, где можно было покупать в долг на счет тайсё.

Со следующего дня мне начали доверять помогать с подготовкой продуктов, и день за днем я сражался в основном с овощами: чистил, резал, шинковал. Кстати, в ресторане тайсё кастрюли, разделочные доски, половники и тому подобное были общим инвентарем заведения, но ножи и сковородки каждый повар приносил свои, любимые. И сам тайсё, и двое поваров приносили по нескольку собственных ножей и переносили их в специальных запирающихся кейсах. После работы все трое обязательно точили ножи и обращались с ними очень бережно. Глядя на это, мы, ученики, тоже, естественно, начали бережно относиться к ножам. Тайсё был холост, поэтому после работы часто собирал нас, живших в квартире при ресторане, и буквально за руку учил ухаживать за инструментами. Конечно, все, что он рассказывал, я до единого слова записывал в Rhodia. Большая часть того, чему я тогда научился и что тогда усвоил, до сих пор поддерживает меня как повара. В итоге за год с начала использования больше тридцати блокнотов Rhodia были полностью исписаны моими заметками.

— Какая хорошая история. Кажется, я слышал по телевизору, как один известный повар говорил что-то вроде: «Шеф-владелец должен быть не только поваром, но и управленцем. Управлять — значит вести дело, раскрывая людей, а в конечном счете судьба ресторана зависит от способности растить людей», — все время кивая, говорил Кэн-тян.

— Когда я открывал собственное заведение, я тоже думал о том, чтобы нанять людей, но в итоге отказался. Я решил начать с маленького ресторана: без обеденной смены, только вечером, восемь мест и всего одна посадка. Именно потому, что так можно обойтись без сотрудников. И когда я думаю об этом, понимаю, насколько невероятным был тайсё: только на кухне шесть человек, а вместе с четырьмя сотрудниками зала он держал десять работников. Теперь, когда у меня самого пусть маленькое, но свое заведение, я по-настоящему понимаю, насколько это было серьезно.

— Да… Я тоже могу спокойно вести магазин именно потому, что работаю один и делаю все по-своему. Но если меня спросить, смог бы я управлять канцелярским магазином с наемными сотрудниками, уверенности у меня совсем нет.

Я глубоко кивнул и продолжил рассказ.

Прошло больше трех лет с тех пор, как я начал работать в ресторане тайсё, и наступало уже четвертое лето. Из трех старших двое уволились, а еще один женился и съехал из квартиры. Я и сам не заметил, как у меня появились уже трое младших, но все они ездили на работу из родительского дома, так что в квартире остались только мы вдвоем: тайсё и я. Мне было интересно и радостно, поэтому я все быстрее осваивал поварскую работу. Заметки в Rhodia действительно очень помогали. К тому времени у меня даже появилась привычка перед сном переносить дневные записи в большую тетрадь и приводить их в порядок. Еще несколько лет назад я жил одним днем, но встреча с тайсё изменила все.

Так день за днем, проживая наполненную жизнь, я постепенно начал получать более серьезные задачи: мне стали доверять приготовление базовых супов и заправку овощных гарниров. Я думал, что буду и дальше учиться, набираться мастерства и когда-нибудь смогу стоять рядом с тайсё и так же уверенно работать сковородой.

Но этого не случилось.

Сразу после приезда в Токио я какое-то время жил у человека, с которым познакомился в Синдзюку. Позже я понял, что он был тем, кого сейчас называют хангурэ[160], и зарабатывал большие деньги на делах, почти неотличимых от преступлений. Напрямую я ему не помогал, но сидел в офисе вроде сторожа и получал за это деньги. Нет, «карманными» эти деньги было трудно назвать. Думаю, это была скорее плата за молчание. В конце концов того человека арестовали. Потеряв место, где мог находиться, я перебрался в сторону Уэно. Поначалу мне казалось, что я влип, но если бы я так и остался в Синдзюку, то, наверное, и сам втянулся бы в опасные дела. Этот человек отбыл срок и вышел из тюрьмы. И видимо, в каком-то журнале, случайно попавшем ему в руки, оказалась статья о ресторане тайсё. На групповой фотографии сотрудников перед заведением он заметил меня.

Когда я вышел через служебный вход вынести мусор, он стоял там.

— Давно не виделись. Ничего себе, солидный стал. Это что, поварская форма? Идет тебе.

Под уличным фонарем он улыбался неприятной, жутковатой улыбкой. А потом добавил:

— После работы зайди ко мне ненадолго.

С этими словами он протянул мне спички из соседней закусочной.

Когда работа закончилась, я кое-как прибрался и поспешил в назначенное место. Это было захудалое заведение, словно срисованное с картинки, и кроме нас посетителей не было.

— Работа нравится?

Я молча кивнул.

— Я вот тоже думаю снова взяться за дело. Ну как, поможешь?

Сидеть в офисе и просто отвечать на звонки, а денег получать в несколько раз больше, чем моя месячная зарплата у тайсё. Прежний я, наверное, сразу бы согласился.

— Простите, но я не собираюсь бросать нынешнюю работу.

Я попытался подняться, но он остановил меня:

— Да подожди ты.

Он пристально посмотрел мне в глаза.

— Когда меня взяли, я твоего имени не назвал. Отговорка вроде «я просто сидел в офисе и отвечал на телефон» не прошла бы. И все это потому, что я считал тебя своим.

— Не говорите за меня. Да, я жил у вас в офисе, но ни разу не помогал вам с работой.

— Деньги-то получал.

Я лишился дара речи. То, что он тогда давал мне со словами «Будет тебе на карманные расходы», он теперь называл оплатой.

— Н-но вы же сами говорили: «Возьми на карманные»!

Он прикурил сигарету и медленно выпустил дым.

— В тюрьме, знаешь ли, алкоголь и табак под запретом. Конечно, лазейки есть, иногда покурить удавалось. Но вот так, не торопясь, затянуться — такого не было. Это было скорее как у школьника, который украдкой курит, пока учитель не видит. Скука смертная, честное слово. Кстати, ты что, бросил курить?

— Да. Для повара в этом нет ничего хорошего.

У него заметно вытянулось лицо. Он затушил сигарету и одним махом допил виски с водой.

— Вот как. Понял. Тогда заставлять не буду. Но взамен есть одно условие.

— …Какое?

— Верни деньги, которые я тебе давал. В те времена у меня водились деньги, так что, думаю, за раз я давал тебе по две, а то и по три дзуку, разве нет? Даже по самым скромным подсчетам меньше трех миллионов не выйдет, верно?

Дзуку на языке игорных домов означало пачку из десяти купюр по десять тысяч иен. И правда, за раз я получал от него не меньше ста тысяч, а иногда и около пятисот тысяч.

— У меня нет таких денег…

Он слегка покачал головой.

— Ты же честно работаешь, нет? Я не говорю, что все сразу. Для начала принесешь миллион. Остальные два миллиона разрешу выплатить в пять заходов, по пятьсот тысяч в месяц.

— …Но три миллиона только что стали тремя с половиной.

Он с удовольствием широко покачал головой.

— Надо же, считать в уме научился. А когда ошивался у меня в офисе, даже телефонный номер толком запомнить не мог.

Я молча поднялся.

— Завтра принесешь сюда миллион. Где ты работаешь, я, конечно, знаю. И хату твою тоже пробил. Вздумаешь дернуться, заявлюсь в ресторан.

Потом он достал из-за пазухи визитницу и протянул мне одну карточку.

— Я тоже перестал быть полумерком. Встретил человека, которого хочется назвать отцом.

На визитке был отпечатан герб группировки, известный каждому. Сейчас за одну такую визитку можно было бы сразу попасть под подозрение в пособничестве организованной преступности, но тогда времена были мягче.

Я совершенно не помню, как потом вернулся домой. Но когда я дошел до улицы перед квартирой, то случайно столкнулся с тайсё, который как раз возвращался из сэнто.

— Эй, ты где прохлаждался? Поторопись, а то баня закроется.

Когда я увидел его лицо в лунном свете, такое открытое и веселое, я подумал: этому человеку нельзя доставлять неприятностей.

Кэн-тян, похоже, слушал, затаив дыхание, и вдруг тяжело выдохнул.

— Развитие такое резкое… Я распереживался, пока слушал.

Я слегка кивнул.

— Ну да. В итоге я той же ночью собрал вещи и уехал из Токио. Взял только самое необходимое: сменную одежду, наличные, банковскую книжку, нож, который купил мне тайсё, записи в Rhodia, тетради — все, что было для меня по-настоящему важным. Я вырвал лист из Rhodia и написал: «Простите за внезапность, но я увольняюсь». Потом вместе с ключом от квартиры тихо опустил записку в почтовый ящик у комнаты тайсё. Оттуда сразу пошел к остановке междугородних автобусов у выхода Яэсу и сбежал в сторону Кансая.

— …Как-то слишком просто все оборвалось, — с грустью сказал Кэн-тян.

— Да. Мне казалось, будто меня вдруг заставили расплатиться за все, что я до тех пор оставлял мутным и неясным. Я приехал в Токио, плыл по течению, брал деньги, хотя понимал, что они какие-то неправильные, и тратил их на всякую ерунду. Я понимал, что был дураком, но уже ничего не мог поделать.

— Почему вы не рассказали тайсё? Когда вы были связаны с тем странным человеком, вы ведь были несовершеннолетним, верно? К тому же это было просто притянутое за уши обвинение. Если бы вы обратились в полицию, возможно, они бы что-нибудь предприняли.

Кэн-тян был совершенно прав.

— Да. Но тогда я ничего не знал. Я просто вбил себе в голову: если останусь здесь, то причиню неприятности тайсё. Я был дураком. Все как тайсё и говорил. Я не учился, поэтому ничего не знал и ничего не понимал. Меня запугали, я затрясся от страха и тут же сбежал. Вот таким я был жалким и мелким человеком.

Кэн-тян резко покачал головой.

— Не может быть, чтобы вы были таким человеком. Если бы это было так, вас нынешнего не было бы.

— …Может быть. Надеюсь, что это так. В общем, когда я добрался до Кансая, работу нашел довольно быстро. Часть сбережений потратил, чтобы устроить себе место, где можно было бы спокойно жить, а все, что осталось, отправил тому человеку заказным письмом. Конечно, это была не сумма в миллион, но я отправил все, что мог. Потом, каждый раз, когда получал зарплату, почти всю ее вкладывал в переводы. В итоге примерно за полтора года я отправил ему всю сумму, которую он назвал.

— …Невероятно. Но он не приехал за вами в Кансай?

Я слегка кивнул. Честно говоря, я все время боялся, что он снова появится передо мной. Но в итоге он так и не появился. Раз я сам отправлял деньги, ему, видимо, не было смысла тратиться на дорогу и ехать меня запугивать…

— Интересно, а что сейчас с тем злопамятным человеком?

— Умер. Его втянуло в разборки. Почти в тот же самый момент, когда я полностью расплатился с долгом. Я до сих пор хорошо это помню: сидел в китайском ресторане, ел гёдза с жареным рисом и случайно увидел это в телевизионных новостях.

— Вот как… Наверное, нехорошо так говорить, но раз уж ему все равно было умирать, лучше бы он умер раньше. Тогда вам, Гин-сан, не пришлось бы работать как проклятому и возвращать непонятно откуда взявшийся долг.

— Нет, хорошо, что он дожил до того, как я все выплатил. Для меня это означало, что я смог поставить точку. Хотя, конечно, было в этом и какое-то разочарование. После этого мне стало противно оставаться в Японии…

Кэн-тян хлопнул в ладоши, словно все наконец сошлось.

— Так вот почему вы отправились скитаться.

— …Ну, примерно так.

Лицо Кэна-тян, только что просветлевшее, вдруг омрачилось.

— Но тогда вам обязательно нужно отправить тайсё приглашение на открытие.

— Да… Вот я и мучаюсь.

Кэн-тян стал убирать на поднос чашки и прочее и добавил:

— Гин-сан, это моя просьба. Все-таки отправьте тайсё приглашение. Бумагу и конверт я подготовлю. Подождите немного.

Мягкая атмосфера, царившая до этого, вмиг исчезла. С решительным видом Кэн-тян произнес эти слова, взял поднос и вышел из комнаты.

«Ну вот, — подумал я, — похоже, разболтался и сказал лишнего». Невольно я посмотрел за окно. По небу тянулись ряды перисто-кучевых облаков, похожих на рыбью чешую. Из наполовину открытого окна входил чуть влажный, приятный осенний ветер.

— Простите, что заставил ждать.

Кэн-тян, видимо, прибежал из торгового зала на первом этаже — он немного запыхался — и протянул мне что-то.

— Думаю, вот эта бумага и конверт подойдут лучше всего. Они изящные и годятся почти для любого случая. А ручку лучше эту. Я выбрал ту, у которой мягкий ход письма. Я самовольно все подобрал, поэтому денег не нужно. Пожалуйста, напишите тайсё обо всем, что произошло, и сообщите ему об открытии. Ах да, конверт с приглашением и само письмо можно вложить в конверт чуть большего размера и отправить прямо так. Об этом не беспокойтесь. Я все как следует устрою.

Кэн-тян уже полностью вернулся к лицу хозяина «Сиходо».

— Спасибо… Но я ведь никогда писем не писал.

Собственный слабый голос показался мне таким жалким, что стало стыдно.

Кэн-тян почти силой вложил мне в руки бумагу, конверт, ручку и усадил на стул перед большим старым столом, стоявшим напротив приподнятой площадки с татами.

— Я не буду вам мешать. Пишите спокойно. Чуть позже принесу вам стаканчик свежезаваренного чая. — С этими словами он спустился на первый этаж.

Оставшись один, я волей-неволей оказался лицом к лицу с белым листом бумаги. Сначала я подумал, что, наверное, надо начать с какой-нибудь приличной вступительной фразы, но в итоге решил начать так: «Простите, что пишу без долгих вступлений. Я очень давно не давал о себе знать». Прежде всего я прямо извинился за то, что самовольно исчез. Затем объяснил причину: якудза, с которым я был связан до встречи с тайсё, стал выбивать из меня долг, и мне пришлось бежать. Потом написал, что теперь, оглядываясь назад, жалею: надо было честно посоветоваться с тайсё. Рассказал, как я сбежал в Кансай, работал изо всех сил сразу в нескольких местах — в киссатэне, удонной и других заведениях — и полностью выплатил долг. Что, когда я расплатился, внутри словно все оборвалось, и я почти наугад уехал в Европу. Что работал, копил деньги, переезжал дальше и так скитался по разным местам. Что в каждом городе находил работу в заведениях общепита и сначала снова начинал с мойки посуды и подготовки продуктов, но благодаря тому, чему меня научили в ресторане тайсё, везде быстро становился человеком, к которому относились с уважением.

Что, объехав разные места, я изучил основы французской, итальянской и немецкой кухни. Что за это время исписал, наверное, сотню блокнотов Rhodia номер двенадцать, а потом заново свел эти записи в десять больших тетрадей. Что после этого перебрался в Америку, где случайно познакомился с владельцем ресторана в супермаркете японских продуктов. Тот почти насильно переманил меня к себе со словами: «Ты же японец, значит, умеешь готовить японскую еду, верно?» Что я готовил все подряд: суши, темпуру, сукияки. Но из-за того, что никогда не изучал основы японской кухни, во мне рос комплекс, и в конце концов мне захотелось вернуться и начать заново с нуля. Что с того дня, как я ушел из ресторана тайсё, до возвращения в Японию прошло целых десять лет. Что потом я заново начал обучение в суши-ресторане с самых основ и теперь наконец дошел до того, что открываю собственное заведение… Что и после возвращения в Японию я все так же не расставался с Rhodia, и сейчас у меня под рукой больше десяти картонных коробок, доверху набитых этими заметками…

Все, что было до сих пор, одно за другим поднималось в голове, и мне казалось, оно вот-вот меня переполнит. Я не знал, о чем именно писать, и ручка никак не шла дальше. Когда я думал о том, что человек, который и представить себе не мог, что когда-нибудь будет зарабатывать на жизнь готовкой, был подобран тайсё и терпеливо им обучен, я понимал: без этой встречи меня нынешнего бы просто не было. И чем сильнее я это чувствовал, тем сильнее дрожала рука и тем труднее было писать дальше.

Когда я вот так, строка за строкой, стал смотреть в лицо собственной жизни, я ясно понял: тайсё учил меня не только готовить. Он научил меня делать заметки, учиться, да и вообще тому, каким должен быть человек. После того как я сбежал из его ресторана, меня принимали и в Кансае, и в Европе, и в Америке, и в суши-ресторане, в дверь которого я постучался после возвращения в Японию. И все это, без сомнения, потому, что тайсё заложил во мне человеческую основу.

«Ножи, разделочные доски, кастрюли и котлы — это твои рабочие инструменты. Обращайся с ними бережно, как с собственными руками. Иначе они не будут тебя слушаться».

«Человек, который небрежно обращается с продуктами, никогда не вырастет. Овощи, коровы, свиньи, рыбы — все они были живыми. Мы забираем их ради человеческих нужд. Иными словами, отнимаем жизнь. Поэтому нужно использовать все без остатка и принимать это с благодарностью. К тому же фермеры, рыбаки, молочные хозяйства и другие производители трудятся с огромными усилиями. Если ты им благодарен, ты просто не сможешь обращаться с продуктами грубо».

Все это я слышал десятки лет назад, много раз. И до сих пор отчетливо помню.

«В парикмахерскую ходи минимум раз в три недели. У тебя все равно стрижка наголо, даже если еще лицо побреют, больше получаса не займет. И даже если слегка простужен, в баню все равно иди. Вообще, если ты заболел, значит, плохо следишь за собой. Ногти стриги раз в три дня. И утром, когда умываешься, смотри в зеркало и проверяй, не торчат ли волосы из носа. Чистота — минимальное условие для повара. Пуговицы на поварской форме застегивай как следует, колпак надевай ровно. Поварскую форму, в которую хоть раз просунул рукава, обязательно стирай. После стирки гладь. Есть люди, которые смотрят именно на такие вещи».

Теперь вспомнил: он ведь нашел в ломбарде дешевый утюг и отдал мне.

«“Доброе утро”, “здравствуйте”, “спасибо”, “прошу прощения” — эти четыре фразы произноси так, чтобы тебя ясно слышали. Если они не дошли до ушей собеседника, считай, что ты их не сказал».

«Половину зарплаты вкладывай в себя. Знаешь, что значит “вкладывать”? Прежде всего собирать хорошие инструменты. Качественные инструменты, если за ними ухаживать, можно использовать всю жизнь. Еще ходи в первоклассные рестораны и ешь там как гость. Так ты научишься смотреть на заведение глазами клиента и сможешь перенимать чужие находки».

«Смотри хорошие вещи в музеях и художественных галереях, ходи в кино и театр, читай книги. Приучи себя к тому, чтобы так называемое образование и культура стали для тебя привычкой. Те, кто говорит “не понимаю” или “неинтересно”, просто ни разу не пробовали разобраться до конца».

«Если сходить в музей сто раз, глаз сам собой начнет развиваться. Когда ты начнешь видеть, тебе станет интересно и само полотно, и художник. Начнешь разбираться, и одно за другим полезет то, чего ты не знаешь. Особенно западная живопись: там много сюжетов из истории, греческой мифологии, христианства. И от того, знаешь ты хоть немного об этом или нет, удовольствие будет совершенно разным».

«Короче говоря, учись красоте. Кулинария — это синтетическое искусство. Если не задействовать все пять чувств, хорошего блюда не создать».

«И в конце концов все упирается в то, есть ли у человека желание расти. А понять, есть оно или нет, очень просто. Делает человек заметки или нет. Только и всего».

Все это было для меня драгоценными наставлениями. И я все это время берег их. Когда я опомнился, оказалось, что я исписал уже больше десяти листов.

— Думаю, так будет лучше.

Кэн-тян вложил приглашение и письмо в конверт чуть большего размера, потом достал из шкафа весы и взвесил его.

— Больше ста граммов, но в пределах ста пятидесяти. Значит…

Он достал из альбома, где хранилось множество марок, праздничные марки и аккуратно наклеил их.

— Все готово. Теперь остается только опустить его в почтовый ящик перед магазином.

Я поднялся со стула, выпрямился и поклонился.

— Спасибо. Ты помог мне во всем, от начала и до конца. Я правда очень тебе обязан.

Кэн-тян замахал руками в явном смущении.

— Н-не надо, пожалуйста. Это я, наоборот, позволил себе слишком много. Боюсь, я мог быть невежлив. Если я вас чем-то задел, пожалуйста, простите.

С этими словами он глубоко поклонился, и я растерялся.

Кэн-тян вышел проводить меня до улицы, и прямо у него на глазах я опустил конверт в почтовый ящик.

— Все будет нормально?.. Правда, так было правильно?

— Все будет хорошо.

Голос Кэна-тян прозвучал особенно надежно.

Я слегка кивнул, достал из кармана Rhodia и зачеркнул оставшийся пункт: «Отправить приглашение тайсё».

* * *

В один из декабрьских дней, хозяин «Сиходо» Такарада Кэн медленно подметал дорогу перед магазином. Похоже, работа для корпоративных клиентов немного улеглась, и у него наконец появилось чуть больше свободного времени.

Тут появился суши-мастер Фуда Гин, и Кэн тут же поздоровался:

— Доброе утро.

— Привет, доброе утро.

Гин протянул Кэну бумажный пакет.

— Я сделал тираси-дзуси[161]. Захотелось, чтобы ты попробовал.

Ресторан Гина был дорогим заведением, где подавали только так называемое омакасэ[162], и один ужин стоил не меньше тридцати тысяч иен с человека.

— Я правда могу это принять?

Кэн с опаской взял пакет, и Гин, широко улыбнувшись, ответил:

— Конечно. Мне просто хотелось хоть немного тебя отблагодарить.

— Отблагодарить?..

Гин смущенно почесал голову и пробормотал:

— Вчера тайсё пришел ко мне в ресторан.

— Что? Правда?

— Да, правда. Выбрал довольно раннее время.

— И? Как все прошло?

Гин смешливо улыбнулся и успокоил Кэна:

— Все прошло хорошо. Открываемся мы в шесть, а где-то без пяти пять смотрю: перед рестораном кто-то ходит туда-сюда. Мне стало интересно, я вышел посмотреть, а там стоит тайсё. У меня в голове все побелело. Я поклонился и сказал: «Д-давно не виделись». А он тем же голосом, каким говорил раньше: «Понимаю, что у тебя, наверное, ресторан по записи, но можно ли попросить тебя принять меня сейчас?» Подготовка уже была закончена, а первые гости по брони должны были прийти только к семи, так что я без лишних слов пригласил его внутрь.

Кэн слушал и, кажется, сам начал нервничать: он сглотнул.

— И? И?

— Он вошел, сел на ближайшее к двери место и сказал: «Одну порцию суши, пожалуйста. Из напитков — чай». Я сразу подал чай, полотенце для рук и начал готовить нигири. Обычно у нас курс: закуски, сашими и всякое другое, да и я под напитки обычно все подбираю… А тут я весь извелся: смогу ли я впечатлить тайсё одними суши? Но оставалось только делать и верить в себя.

— И-и… как он отреагировал?

— Вот в том-то и дело. Что бы я ни подавал, он ничего не говорил. Просто молча ел. Я чувствовал, что живым из этого не выйду. Ну, иногда он глубоко кивал или говорил что-то вроде: «Понятно». И при этом вдруг доставал Rhodia и что-то записывал. Само собой, я понятия не имел, что именно он пишет. Я весь извелся.

Кэн слегка покачал головой и пробормотал:

— Даже страшно слушать, что было дальше.

— В моем ресторане я сам смазываю рыбу соевым соусом, иногда посыпаю солью и сбрызгиваю цитрусом, так что гостю остается только взять и отправить суши в рот. А тайсё ел очень быстро. Стоило мне положить суши на стол и сказать: «Тунец» или «Уни», как он тут же брал, раз — и клал в рот. Потом медленно жевал, проглатывал, очищал рот чаем и смотрел на меня так, будто говорил: «Давай следующее». Ни о каком моем темпе уже речи не было.

— И что потом?

— В конце я обычно завершаю норимаки. Так вот, думаю, на одиннадцать нигири и ролл у него ушло меньше тридцати минут. Для меня, с одной стороны, все пролетело в один миг, а с другой — тянулось бесконечно… Сам не понимаю.

Гин сложил руки на груди и замолчал, а Кэн внимательно следил за выражением его лица.

— Я заменил чашку с чаем на новую. Тайсё сделал глоток и поднялся. Аккуратно поправил спинку стула, прямо посмотрел мне в глаза, выпрямился и со словами «Я многому научился» поклонился. А потом сказал: «Было вкусно». Я понимал, что должен что-то ответить, но в голову ничего не приходило… С трудом выдавил только: «Спасибо».

— …Как хорошо.

Слова сами сорвались у Кэна с губ.

— А потом он достал из внутреннего кармана конверт с поздравительными деньгами и вот так, легко, положил его на стойку. Сказал: «Это совсем немного, но прими». А потом: «Ты хорошо постарался». И так же спокойно ушел.

Гин опустил руки, снова поклонился и сказал:

— Все это благодаря тебе, Кэн-тян. Правда, спасибо.

— Что вы, совсем нет. Но я рад, что смог хоть чем-то помочь.

— И вот, раз уж я снова пользуюсь твоей добротой… Можно мне опять занять стол на втором этаже? Я хочу отправить тайсё письмо с благодарностью за визит. Прости, но подбери мне, пожалуйста, новую бумагу и конверт.

— С радостью, — ответил Кэн, открыл стеклянную дверь магазина и пригласил Гина внутрь.

Старый канцелярский магазин «Сиходо» в уголке Гинзы. Сегодня он, похоже, снова будет оживлен присутствием постоянных клиентов, так полюбивших человеческое тепло его владельца, Такарады Кэна.