Я вроде старалась не пить слишком много в самом заведении, но все равно пришлось составить компанию на «после»[70]. В итоге, когда я усадила последнего клиента в такси, было уже далеко за три. Надо было вернуться в комнату, принять душ и сразу сесть за стол, но я поддалась соблазну «только на минутку» прилечь на диван. Мне казалось, я проспала совсем недолго. Только легла и сразу открыла глаза! Но сквозь кружевные шторы уже пробивалось утреннее солнце. Сколько же я проспала?
Я поспешно прошла на кухню и открыла ноутбук, который так и остался лежать без дела. Почта накопилась ровно так, как я и ожидала. Почти все письма были с вопросами и согласованиями: «По поводу планировки этажа», «Как будем выбирать дизайн логотипа», «О найме сотрудников-мужчин». Среди множества непрочитанных одно сразу бросилось в глаза: «Прошу выполнить до завтрашнего дня в обязательном порядке».
Достаточно было увидеть тему и отправителя, чтобы, даже не открывая письмо, я поняла, о чем речь. Я и сама хочу поскорее с этим разобраться. Но не понимаю, с чего начать. В отчаянии, хотя и осознавая, что это вряд ли поможет, я полезла в интернет, искала тут и там. Но везде попадались лишь общие слова, ничего такого, что пригодилось бы прямо сейчас.
Прежде всего, у меня нет нужных вещей. Говорят, раньше хостес[71] обязательно должна была быть сдержанной и вежливой в переписке. Но сейчас, когда у всех вокруг есть телефоны и письма приходят просто постоянно, излишняя вежливость была бы неуместна. Письма и так воспринимаются как нагрузка, а если добавить к ним слишком много официальности, то и вовсе с ума сойти можно.
— …Наверное, сначала нужно купить? — Я сама не заметила, как произнесла это вслух.
Я из тех, кто входит в дело через вещи, будь то хобби или работа. Пока не подберу инструменты и «образ», нужное настроение не приходит. Думаю, в этом на меня сильно повлияла мама Бун[72]. Едва я решила прикупить кое-какие вещи, как на душе сразу стало в разы легче.
Я насыпала зерна в кофеварку, поставила хлеб в тостер. Выложила на сковороду бекон, разбила яйцо, руками нарвала листья латука. Добавила стакан апельсинового сока. Довольно скоро вкуснейший завтрак был готов.
Неукоснительно следуя заветам мамы Бун, я по диагонали просматривала пять общенациональных газет и две спортивные, на которые подписана уже много лет, и одновременно доедала завтрак. Затем переоделась в сдержанный брючный костюм, быстро нанесла легкий макияж и, прикинув, что покупки придется нести с собой, сложила в большую сумку-шопер кошелек, смартфон и любимую тетрадь-органайзер на кольцах.
Проверив свой вид в большом зеркале в пол у входа, я выбрала туфли на низком каблуке. В последнее время, за исключением дороги в заведение, я стараюсь по возможности пользоваться общественным транспортом, например поездами и автобусами. Для меня, при моей занятости и невозможности регулярно ходить в спортзал, даже самая короткая прогулка — это ценная физическая нагрузка.
От моей квартиры до Гиндзы на такси можно доехать меньше чем за тридцать минут, но, если ехать на поезде, с учетом дороги до станции и двух пересадок уходит около пятидесяти. К тому же, в отличие от окрестностей седьмого-восьмого кварталов[73], я плохо ориентируюсь там, куда направляюсь сегодня. Я пошла по переулкам, сверяясь с картой на смартфоне, и вскоре нашла ориентир: тот самый круглый почтовый ящик.
Обрадовавшись, я ускорила шаг, приближаясь к входу. Но… «Выходной день». На деревянной табличке, висевшей с внутренней стороны стеклянной двери, это было четко выведено тушью. Я в панике снова открыла сайт магазина, который только что смотрела. Там ясно значилось: «Выходной — каждую среду». И часы работы: «с 10:00 до 19:00». Сейчас было чуть больше девяти утра среды. Внутри магазина не было не только посетителей, даже света не горело.
— Черт… Вот так облажалась… — почти простонала я от досады. Но поспешные выводы всегда были моим грехом.
— У вас что-то случилось? — раздался вдруг за спиной мужской голос, и я подпрыгнула от неожиданности.
Я быстро обернулась; передо мной стоял мужчина лет тридцати пяти в сером поло и бежевых чиносах[74]. То ли из-за моих резких движений, то ли сам по себе он отшатнулся и замер с полуоткрытым ртом.
— Да нет… Ах, простите, что напугала. Просто я пришла сюда, а магазин оказался закрыт. Вот и растерялась.
— О-о, извините, пожалуйста. Приношу извинения, но сегодня выходной. — Мужчина с искренне виноватым видом низко поклонился.
— Ах… простите, вы, случайно, не здешний? — спросила я, не сумев удержаться. Хотя и понимала, что вопрос, наверное, бестактный.
— Да, но…
— Извините, пожалуйста. Я понимаю, что сегодня выходной, но мне совершенно необходимо написать заявление об увольнении. Мне нужна хорошая, приличная бумага и конверт… ну, знаете, такой, чтобы не было стыдно. Я понимаю, что сегодня выходной, но, может быть, можно что-то сделать?
Мужчина слегка наклонил голову, словно на мгновение задумался, но затем кивнул:
— Хорошо, тогда сюда. Вы специально пришли, и, судя по всему, у вас серьезные обстоятельства. Не могу же я отказать. — С этими словами он пошел вперед, показывая дорогу.
Я последовала за ним. Мы обогнули магазин с тыльной стороны, и передо мной оказались старые деревянные ворота, совсем не вязавшиеся с атмосферой магазина. На столбе висела маленькая табличка: «“Сиходо”, служебный вход». И еще одна: «Такарада». Значит, его зовут Такарадой-сан. Я прошла за ним через ворота, и он закрыл за мной калитку.
— Пожалуйста, проходите сюда.
Такарада-сан открыл раздвижную дверь у входа. Внутри, на земляном полу[75], и слева, и справа были еще раздвижные двери. Он открыл правую.
— Сюда.
Там оказался торговый зал.
— Извините за беспокойство, — тихо произнесла я, следуя за ним.
Когда я вошла, Такарада-сан закрыл дверь за моей спиной. Пустой магазин, что естественно, был погружен в абсолютную тишину; даже товары на полках, казалось, спали. К тому же было еще довольно раннее утро: солнечный свет с улицы проникал слабо, и зал, где не горела подсветка, выглядел почему-то печально-темным. В моем заведении, хоть это тоже магазин, все наоборот. В рабочее время там горят мягкие лампы теплого света, приглушенные. А после закрытия включают яркие белые светодиоды, и тогда находишь даже сережки и клиентские запонки, которые днем обыщешь все — и не найдешь.
— Ну, сюда, пожалуйста. — Такарада-сан пригласил меня жестом следовать за ним.
Он провел меня мимо стеллажей с самыми разными товарами, и в конце пути показалась лестница. В слабом свете наверху едва виднелся освещенный второй этаж.
— Простите за неудобство, но давайте поднимемся наверх. Если мы будем разговаривать на первом этаже, кто-нибудь из клиентов может подумать, что мы работаем. — Он кивнул на второй этаж и пригласил: — Пожалуйста, проходите.
Хотя мы поднялись всего на один этаж, наверху оказалось очень светло. Возможно, потому, что жалюзи были подняты до конца и помещение выглядело удивительно открытым. Справа была небольшая приподнятая платформа, застеленная татами[76], а вся противоположная стена была уставлена ящиками и раздвижными дверцами. Прямо как аптечные шкафы в китайской лавке лекарств, которые я видела на Тайване.
В центре комнаты стояло около шести длинных столов, расставленных буквой «п». Они походили на офисные конференц-столы, но были чуть глубже и шире; столешницы были сделаны из прочной фанеры, ножки и царги[77] массивные. Колесики столов были резиновыми, как у складских тележек, с крупными тормозными скобами. Все это почему-то напоминало театральные декорации. У левого дальнего окна стоял большой письменный стол. Он выглядел основательно, с налетом времени и выделялся в светлой, залитой солнцем комнате своей особой статью.
— Тогда, пожалуйста, сюда. — Такарада-сан отодвинул стул у одного из центральных столов.
— Спасибо.
Я послушно села. Поставила под ноги шопер, достала из него тетрадь и шариковую ручку Cross[78], положила на стол. Не то чтобы мне нужно было что-то записывать, но у меня уже привычка: стоит сесть за стол, как я автоматически их достаю.
— У вас красивый голос. И интонация, с которой вы говорите «спасибо», очень приятная. Должно быть, вы много тренировались. — Сказав это, Такарада-сан улыбнулся и добавил: — Одну минуту.
Он подошел к ящикам, встроенным в стену, достал оттуда несколько видов бумаги и конвертов и разложил их передо мной.
— Вот это простые, они подойдут для любой цели. Возможно, они покажутся слишком скромными, но для заявления об увольнении, пожалуй, это даже к лучшему… Простите за бестактный вопрос: вы имеете в виду именно «прошение об увольнении», а не «уведомление об увольнении»[79]?
— А?.. Да, я имела в виду прошение. А разве это не одно и то же?
Такарада-сан слегка кивнул.
— «Прошение» — это предварительное обращение с просьбой разрешить увольнение. «Уведомление» же больше напоминает официальный документ, который подают уже после предварительного согласия.
— Вот как… — удивленно кивнула я. — Я не знала.
— Простите… вы еще не говорили с начальником о том, что хотите уволиться? Обычно сначала люди сообщают об этом устно и лишь затем пишут заявление или прошение об уходе по собственному желанию…
Я не знала, что ответить.
— Я просто… как бы сказать… хочу, но не могу решиться. Поэтому и подумала: сначала попробую подать прошение.
Такарада-сан издал задумчивое «м-м-м…» и на некоторое время замолчал.
— Простите за бесцеремонность, но, похоже, у вас какие-то особые обстоятельства? Если позволите, не расскажете ли мне немного? Должно быть, это тоже своего рода связь[80]. Я хотел бы, по-своему, подумать, что можно сделать.
— Ну… но вам это не доставит хлопот? — уточнила я осторожно. Мне было довольно неловко.
Такарада-сан слегка покачал головой.
— Нет, у меня и так дом и работа — это одно и то же. Особых планов на остаток дня нет. Разве что после обеда думал заняться заменой товаров. Так что не беспокойтесь, пожалуйста. — С этими словами он убрал обратно в ящики товары, которые показывал мне.
Я невольно встала и поклонилась. Такарада-сан засуетился:
— Не надо, не надо. Если я заставлю клиента так кланяться, меня боги накажут! — И, помолчав, добавил: — Так вот, прежде чем мы начнем разговаривать… могу я принести чай?
— Чай? Да, конечно, пожалуйста. Это я тут со своими капризами.
Такарада-сан с облегченным видом кивнул.
— Тогда я схожу приготовлю. Я быстро, подождите немного.
Он скрылся за дверью. Я невольно выдохнула. Выпрямленная спина ослабла, и я откинулась на спинку стула. Все-таки, наверное, из-за недосыпа я не могу сосредоточиться.
Я взяла тетрадь и, заложив палец на разделитель «To Do», открыла его. Там были записано: «Справка о печати»[81], «Выписка из домовой книги», «Черновик объявления об открытии», а следом — «Заявление об увольнении». Перед этими пунктами стояла красная звездочка, и они были подчеркнуты волнистой линией. При одном взгляде на них я снова вздохнула. Я сидела в задумчивости, как вдруг послышался звук открываемой двери. Я поспешно выпрямилась. Попадись я сейчас в таком виде маме Бун, она всыпала бы по первое число. «Дело не в том, видит тебя кто-то или нет. Вырасти внутри себя “вторую себя”, которая всегда наблюдает за тобой со стороны. Потому что себя, в конце концов, не обманешь» — вот что она бы сказала, наверное. Как же я еще зелена, как мне не хватает выучки… Может быть, то, что я задумала, и вправду безумие.
— Извините за ожидание.
Такарада-сан вернулся с продолговатым подносом в руках. Поставив его на стол, он достал из кармана портмоне для визиток, вынул одну карточку и протянул мне.
— Прошу прощения, что не представился сразу. Я владелец магазина письменных принадлежностей «Сиходо». Меня зовут Такарада Кэн. Будем знакомы, прошу любить и жаловать.
От столь церемонного приветствия растерялась уже я. Я сунула руку в сумку, но, второпях собираясь перед выходом, не положила туда портмоне для визиток. «Ах!» — мелькнуло у меня в голове, но я, стараясь сохранять невозмутимость, достала запасную визитку из кармашка тетради.
— Из клуба «Фуми». Меня зовут Юри.
— Клуб, вы говорите… Это тот самый элитный клуб, ну, вы понимаете?
— Да, именно.
— Вы так по-особенному произносите это слово… — заметил Такарада-сан с улыбкой.
Я невольно рассмеялась. Сама не знаю почему, но мне показалось, что из уст Такарады-сан слово клуб, произнесенное кокетливым голосом, прозвучало бы странно. Он, немного смутившись, сказал:
— Простите, что перебил.
— Нет-нет. Клуб «Фуми», где я работаю, — одно из самых известных заведений в Гиндзе. Мама Бун, которая им владеет, открыла его в год прошлой Токийской Олимпиады[82], так что у него уже более чем полувековая история.
Такарада-сан тихо выдохнул:
— А-а… Мне очень стыдно, но я, хоть и прожил в Гиндзе много лет, совершенно не имею дела с клубами. Но даже я знаю название «Фуми». Его часто упоминают в журналах-путеводителях по Гиндзе и в телепередачах о клубах, верно? — Внимательно слушая меня, Такарада-сан положил заварку в чайник.
— Да. Мама Бун соглашается на интервью только в тех случаях, когда это помогает повысить статус людей, работающих в нашей так называемой индустрии ночной жизни[83] в Гиндзе. Но камеру в сам клуб она, кажется, ни разу не пускала. Журналистов всегда принимает в гостиной своего офиса.
Пока мы обменивались этими репликами, Такарада-сан разлил чай по пиалам и чашкам, понемногу переливая из одной в другую, чтобы цвет стал равномерным. Хотя мы сидели на некотором расстоянии, по комнате разнесся мягкий, густой аромат. Я удивилась: как одна чашка может наполнить такую большую комнату столь богатым запахом.
— Пожалуйста. — Обеими руками взяв чашку с блюдцем, Такарада-сан протянул ее мне. Я невольно низко поклонилась:
— Благодарю вас.
Совсем как на чайной церемонии! Понимая, что это, возможно, излишне, я сразу сняла крышку и взяла чашку в руки. Стоило поднести ее к лицу, как аромат мягко, но точно коснулся обоняния. Он вовсе не раздражал и не щекотал неприятно нос, но попадал прямо в цель. Я тихо выдохнула на поверхность чая и осторожно сделала глоток.
Теплая жидкость, скользнув сквозь сомкнутые губы, мягко обежала рот и ушла в горло. Вкус оказался слегка сладковатым, с выраженным умами[84], а аромат, проходящий через нос, был еще глубже и богаче.
— А-а… как вкусно! — Вздох вырвался сам собой с моих губ.
— Я рад. — Такарада-сан чуть улыбнулся. Затем, словно мягко подталкивая меня к продолжению, тихо сказал: — Тогда, если вы не против… я бы хотел вас послушать.
Я слегка кивнула. И правда, лучше было начать с самого начала.
С мамой Бун я познакомилась вскоре после переезда в Токио. Тогда я только устроилась в цветочный магазин в Гиндзе, и помогла мне в этом рекомендация старшей знакомой еще со школы[85]. Моей задачей была доставка живых цветов в рестораны и заведения: клубы, банкетные залы, караоке.
Но Гиндза — настоящий лабиринт переулков. Адреса, указанные в накладных, никак не складывались в понятную картину. У меня тогда был старый кнопочный телефон, и, конечно, никаких карт в нем не было. В тот день я снова не могла найти нужное место. Стояла растерянная, держа в руках бумажную карту из магазина и накладную. С момента выезда прошло уже больше получаса, а время доставки неумолимо приближалось. Стоял конец апреля, было не особенно жарко. Но от долгой ходьбы по лбу стекал пот.
— Что случилось?
Я вздрогнула и обернулась.
— Ах… простите. Мне нужно вот сюда… вы не подскажете, где это? Похоже на ресторан темпуры[86]… — Забыв о вежливости, я протянула ей накладную.
Женщина была одета в явно дорогой костюм, и от нее исходил тонкий, изысканный аромат. В тот же момент я остро почувствовала собственную неловкость из-за пота, из-за растрепанного вида.
— О, какое совпадение. Я как раз направляюсь туда. Хотите, пойдемте вместе? Это совсем рядом, — Она легко поманила меня за собой пальцем. — Сюда, — и пошла вперед. — Вы, наверное, из цветочного магазина? Подработка? — спросила женщина, оглянувшись через плечо.
— Ах да. Я только с прошлой недели начала.
— Вот как? Тогда, конечно, пока не освоишься в районе, тяжело. Зато и движение есть, и цветы радуют глаз. Это помогает развить чувство вкуса. Да и у клиентов многому можно научиться. В общем, хорошая подработка. Держись. Смотри, вот оно. Видишь? Совсем рядом.
И правда! До места мы дошли буквально за три минуты. Сама я бы плутала дольше.
— Ну, давай, заноси.
— Ах… простите. Пожалуйста, проходите первой, — неловко остановилась я у двери.
— До срока окончания доставки еще есть время, с запасом. Благодаря вам я быстро нашла дорогу… хотя и так сильно заблудилась. Простите, я даже не поблагодарила. Большое вам спасибо, — поспешно поклонилась я.
Женщина весело рассмеялась и покачала головой.
— Слишком торжественно. Но мне приятно, что смогла помочь. И вообще, ты такая вежливая, внимательная, искренняя… В наше время это редкость. Ну что ж, может, еще увидимся.
Она не стала заходить в заведение и уже собиралась уходить.
— Простите, а вы не зайдете?
— М? Ах да… Вспомнила, мне нужно срочно кое-куда заглянуть. Зайду позже. Ну, пока! — С этими словами она повернула назад и пошла по той же дороге, откуда мы пришли.
В этот момент из ресторана темпуры вышел хозяин.
— О, цветочница! Отлично, что пришла. Ты это с кем сейчас разговаривала?
— С той женщиной, — указала я на удаляющуюся фигуру. — Я заблудилась, а она меня проводила.
Хозяин, заметив ее, резко выпрямился:
— А-а! — и громко крикнул: — Добрый вечер!
Женщина удивленно обернулась, слегка поклонилась и помахала рукой.
— Кто это? — спросила я.
— Как кто? Ты не знала, кто тебе дорогу показывал? Хотя… для такой юной особы… неудивительно. Это мама Бун. Можно сказать, лицо элитных клубов Гиндзы.
Закончив в тот день работу, я попросила в магазине завернуть для меня один алый гибискус. Обычно сотрудники забирают цветы, которые не продались и уже полностью раскрылись, но в тот день я, настояв, выпросила лучший ярко-алый цветок, пообещав заплатить полную цену. Всего один бутон, а стоил целую тысячу иен![87] С ним в руках я отправилась к дверям клуба «Фуми».
Был пятый час вечера, посетителей еще не было. И все же, будучи тогда восемнадцатилетней девчонкой в джинсах и кроссовках, без грамма косметики, я выглядела там совершенно не к месту. Даже сейчас меня бросает в холодный пот, когда я это вспоминаю. Безрассудство чистой воды, но мне отчаянно хотелось отблагодарить ее как следует.
Дверь открыл мужчина в темном костюме, как я узнала позже — генеральный менеджер. Услышав, что я хочу увидеть маму Бун, он удивился, но проводил меня к стойке у входа и позвал ее. Мама Бун появилась уже совсем другой, не такой, как днем: в кимоно, с тщательно уложенными волосами.
— Ой, да это же наша цветочница. Что случилось? — улыбнулась она, увидев меня.
— Ах… сегодня вы мне очень помогли. Я хотела вас отблагодарить…
В углу стойки стояла большая ваза с пышным букетом, а дальше — еще одна роскошная композиция. И на их фоне мой единственный цветок казался до невозможности жалким. Мне было неловко до боли.
— Дай-ка посмотрю, что у тебя там. — Она сразу все поняла. Я робко протянула ей цветок. — Ты даришь его мне? Можно?
— Простите… Я узнала, где находится клуб, от хозяина ресторана темпуры. Я не знала, что это такое роскошное место… Спасибо вам за сегодняшний день. — Я подала гибискус.
Мама Бун приняла его обеими руками и низко поклонилась.
— Что ты, что ты. Это мне нужно тебя благодарить! Ты принесла такой прекрасный цветок. Ну-ка, присядь вон туда.
Генеральный менеджер тут же пододвинул мне высокий стул.
— Ах нет, не нужно, я только помешаю. Я уже ухожу… — попыталась спиной пойти я к двери, сгорая от стыда и неловкости.
— Что ты говоришь. Это же клуб. Я не могу отпустить человека, который переступил мой порог, не угостив его. Кстати, сколько тебе лет?
— Восемнадцать, — ответила я, смутившись еще больше. Хотя казалось, что больше просто некуда!
Она рассмеялась:
— Ну вот, даже предлога открыть шампанское не нашлось! — и тут же обратилась к бармену: — Сделай, пожалуйста, фирменный фреш.
Потом добавила:
— И поставь-ка этот цветок в хрустальную вазу.
Мы молча наблюдали, как бармен с подчеркнутой почтительностью принял цветок и бережно поставил его в узкую вазу. Тем временем другой сотрудник поставил передо мной стакан с соком, а перед мамой Бун — высокий бокал-флют[88]. Генеральный менеджер, разлив шампанское, произнес:
— Похоже, у вас завязывается прекрасная дружба. Разрешите? Это будет мой подарок маме Бун.
— Ой, какой щедрый жест! Благодарю.
Словно подтверждая эти слова, вазу с гибискусом она аккуратно поставила между нами.
— Скажи, ты знаешь язык цветов? Что означает один алый цветок, подобный этому?
Мне стало неловко, я покачала головой.
— Любовь с первого взгляда.
Я, должно быть, покраснела до самых корней волос. Но это было правдой: я и правда влюбилась в маму Бун с первого взгляда.
— Ну что, давай чокнемся. Ах да, мы же толком не познакомились! — Мама Бун взяла визитку, которую почтительно протянул ей генеральный менеджер, и передала ее мне. — Я Бун, мама этого заведения. Будем знакомы.
Я приняла визитку обеими руками:
— Каваи Юри.
— Юри-тян… Юри-тян подарила мне одну-единственную розу. Прямо сюжет для романа. Хорошо еще, что это была не лилия.
— Простите… стыдно признаться, но я, хоть и работаю в цветочном магазине, совсем не разбираюсь в языке цветов. А что означает одна лилия?
Генеральный менеджер, стоявший чуть поодаль, вмешался:
— Прошу прощения, что вмешиваюсь… Если не ошибаюсь, это означает «посвящение умершему».
— П-правда? — не сумела сдержать я своего слишком яркого удивления.
Мама Бун с явным удовольствием наблюдала за моей реакцией и добавила:
— Ну да. Некоторые злые языки так меня и называют, мол, не иначе как привидение или ёкай[89]. Но умирать я пока не собираюсь!
Ее легкий, игривый тон невольно рассмешил меня.
— Слушай, а не хочешь подрабатывать у меня, когда тебе исполнится двадцать? Впрочем, не отвечай сразу, хорошенько подумай. Лучше так: когда исполнится двадцать, загляни по адресу на обратной стороне визитки. Там написано «Офис». Ты очень искренняя, в тебе есть обаяние, харизма. Ты мне нравишься. Запомни эту девушку, ладно?
— Слушаюсь, — поклонился генеральный менеджер.
Так вышло, что я начала работать в клубе «Фуми» после Золотой недели на третьем курсе университета. С тех пор прошло уже десять лет. Вообще говоря, хостес в клубах могут работать с восемнадцати лет, но в «Фуми» принимают только с двадцати. Поэтому мне пришлось ждать два года. Как говорила мама Бун:
— Это ведь место, где подают алкоголь? Нельзя же сказать клиенту: «Извините, я не пью». Конечно, можно быть слабой к алкоголю, никто не заставляет пить через силу. Но я не могу ставить клиента в положение, где он нарушает закон.
Кстати, мама Бун не берет на работу курящих; ни хостес, ни мужчин-сотрудников. «Посадить некурящую девушку к курящему клиенту не проблема. А вот наоборот? Если клиент не курит, а девушка курит, то это уже недопустимо!» Причина, в общем, вполне разумная. Но, говорят, одно время с наймом было непросто. Более того, если уже после устройства кто-то начинал курить, мама Бун, чрезвычайно чувствительная к запахам, сразу это замечала и жестко ставила условие: либо бросаешь курить, либо уходишь из клуба. И действительно, несколько хостес и сотрудников ушли именно по этой причине.
Наш клуб стал некурящим задолго до появления соответствующих постановлений столицы[90]. А к тому времени, когда я пришла, уже была оборудована отдельная курительная комната. Клиентов, которым было трудно терпеть, мы просили переходить туда. И при всех этих ограничениях «Фуми» продолжает процветать. Удивительное место.
Впрочем, большинство постоянных клиентов были людьми, следящими за здоровьем. Курящих среди них немного. Да и те чаще предпочитают не сигареты, а сигары или трубки, используя их ради аромата. Такие гости, оказавшись в курительной комнате, порой могут провести там по часу. О чем они разговаривают — одному богу известно, но беседы у них, судя по всему, оживленные. Иногда невольно думаешь: зачем тогда приходить сюда и платить такие деньги?
Я поймала себя на том, что отвлеклась, и вернулась к сути. Для студенток-подработчиц действовало немало ограничений.
«Учеба — главное для студента. Мне достаточно, чтобы вы работали понемногу. И зарабатывать вы все равно будете. Если не тратить на глупости и не кормить сомнительных мужчин, то на жизнь вам хватит» — так мама Бун четко разделяла подработку и полноценную работу хостес. И тогда, и сейчас студенткам запрещено сопровождать клиентов до открытия и ходить на «после».
— Простите… а что такое «сопровождение»[91] и «после»? — неожиданно перебил Такарада-сан.
— А? Ах да… вы же не знаете. Сопровождение — это когда клиент приглашает тебя на ужин до открытия клуба, а потом вы вместе приходите на работу. Формально это еще не рабочее время, но, по сути, ты уже работаешь, просто вне клуба. «После» — это когда после закрытия клуба идут выпивать вместе. По сути, это тоже внеурочная работа, — пояснила я охотно, совсем забыв на миг, что передо мной человек, который совсем не связан с барами и подобными заведениями.
— Хм… Значит, приходится работать с клиентами и вне клуба. Тяжело, наверное, — со вздохом сочувствия заметил Такарада-сан.
— Если идешь на сопровождение, в ресторан или банкетный зал нужно приехать уже к шести вечера, — кивнула я. — А значит, в Гиндзе надо быть к четырем, чтобы успеть подготовиться. В такие дни занятия с полудня до вечера автоматически выпадают. «После» начинается уже после закрытия клуба, так что с клиентами приходится оставаться минимум до двух ночи. Потом дорога домой, душ и в кровать попадаешь только под утро. О первой паре, конечно, можно забыть. — Я усмехнулась, вспоминая несколько таких безумных дней. — Если так живешь постоянно, постепенно отрываешься от учебы и в итоге бросаешь ее. Мама Бун этого не терпела.
«Раз уж учитесь, то заканчивайте как следует. Даже если сейчас вам кажется, что учеба не имеет смысла, придет день, когда вы будете благодарны себе за диплом», — поучительно поднимала она палец вверх, привлекая наше внимание. Она внимательно следила за графиком работы студенток. Во время экзаменов, семинаров или выездных лагерей кружков[92] можно было без колебаний брать выходные.
Более того, если принести маме Бун копию табеля, она из собственного кармана давала деньги. Сумма зависела от оценок: за «отлично» — три тысячи иен, за «хорошо» — тысячу, за «удовлетворительно» и «зачет» — ничего. За «неудовлетворительно» она отнимала пятьсот, а за «провал» уже была минус тысяча. В итоге набегало примерно десять-двадцать тысяч. Для мамы Бун это были небольшие суммы, но для студенток это был приятный бонус и, конечно, дополнительная мотивация.
При всей строгости в разделении подработки и полноценной занятости она не допускала послаблений в обучении: семинары обязаны были посещать все — и новички, и опытные сотрудницы.
— Семинары? Вы приглашаете лекторов со стороны? — удивление Такарады-сан было вполне естественным.
— Да, примерно раз в месяц. Причем это всегда специалисты высокого уровня. И они умеют подать материал так, что скучно не бывает, представляете? Я даже жду этих встреч. — Губ моих коснулась улыбка при воспоминании о последних семинарах. — Темы самые разные: политика, экономика, актуальные научные вопросы… часто история. Говорят, мама вместе с управляющими заранее составляет программу на год.
— Ого, как здорово! — Такарада-сан подпер рукой подбородок и, казалось, искренне восхищался.
— Да, говорят, они специально продумывают программу так, чтобы мы могли сбалансированно получать знания, которые помогут клиентам чувствовать себя комфортно за разговором. Кстати, после того, как лектор уходит, мама Бун всегда добавляет: «Итак, то, что вы сейчас узнали, уберите в мысленный ящик[93]. И пожалуйста, не хвастайтесь своими знаниями без остановки перед клиентами, — грозит она пальцем. — Не забывайте, что вы учитесь для того, чтобы разговор с вами как собеседницей шел гладко. Даже если клиент скажет что-то, что расходится с тем, чему вас только что научил лектор, ни в коем случае не спорьте с ним. Договорились?»
— После такого разговора мне стало еще страшнее ходить в клубы, — сказал Такарада-сан, тяжело вздыхая.
— М-да, это проблема, — кивнула я задумчиво. — Но первоклассные хостес все прекрасные слушательницы, так что большинство клиентов этого даже не замечают. Ну, как бы то ни было, мама Бун всегда поддерживала хостес и сотрудников, которые учатся.
Да, мама Бун всегда замечает тех, кто старается, даже в мелочах. Когда я начала работать в «Фуми», примерно через две недели я впервые поучаствовала в учебном семинаре. Тема тогда была… кажется, «Суперкомпьютеры». Я гуманитарий, и для меня это была китайская грамота, честно говоря, я ничего не поняла, но я все равно записывала лекцию в тетрадь. Там было столько непонятного, что тетрадь была почти сплошь заполнена хираганой и катаканой[94]. По-детски нелепо, никому не покажешь. Но я решила хотя бы выписать слова, которые меня зацепили, чтобы потом дома поискать.
Когда лекция закончилась и лектор ушел, мама Бун подошла ко мне.
— Умница, что ведешь конспекты.
Я держала в руках тетрадь и шариковую ручку, купленные до прихода в клуб в магазине за сто иен.
— Семинары будут раз в месяц, так что сделай это привычкой. Лекторы наверняка видят, как ты разворачиваешь тетрадь, делаешь пометки и серьезно слушаешь. Во-первых, им приятно. Во-вторых, для тебя полезно.
Мне было приятно, что мама Бун похвалила меня. Я поблагодарила ее с вежливой улыбкой.
— Но… эти тетрадь и ручка никуда не годятся. Первоклассная хостес окружает себя только первоклассными вещами. Ах да, не пойми меня превратно: первоклассное не обязательно дорогое. Как бы ни была высока цена, безвкусную вещь первоклассной не назовут».
А затем мама Бун сказала:
— Ну, удачи.
И отошла.
Мне было приятно, что мама Бун заговорила со мной, но ее слова оказались непростыми. Я долго прокручивала их в голове, пытаясь понять, что же она имела в виду. В тот вечер, возвращаясь домой, я сделала небольшой крюк и заглянула в витрины универмага. Подумала: может быть, если всмотреться в эти роскошные, сияющие дисплеи, я пойму, что значит «первоклассное». Но сколько ни смотрела, яснее понимать не стала ни на грамм.
На следующий день, придя на работу и открыв шкафчик, я увидела внутри аккуратный пакет, перевязанный лентой. Развернув его, я увидела тетрадь, что лежала внутри. К ней была приложена записка, которая, судя по почерку, была написана мамой Бун.
Юри-тян.
Это награда за твои вчерашние старания. И впредь рассчитываю на тебя.
Тетрадь была роскошной! Ее обложка напоминала настоящую кожу. Я раскрыла ее: на первой странице было написано: Filofax Notebook Classic[95]. Рядом лежала золотистая шариковая ручка. В гарантийном талоне значилось: Cross Ballpoint Pen Classic Century, 14K gold plated N1502[96]. Сбоку, у клипа, скромной гравировкой было выведено: Yuri.
До того дня мне никто никогда не дарил ничего «в награду». Я растерялась, но вместе с этим почувствовала радость. Настолько сильную, что даже стало немного неловко. В тот же день мы с мамой Бун случайно остались вдвоем в лифте; я возвращалась в клуб после проводов клиента. Я поспешно поблагодарила ее.
Она чуть улыбнулась:
— Не за что.
И легко похлопала меня по плечу.
В ту ночь, вернувшись домой, я переписала свои конспекты с лекции. Те, что накануне делала в дешевой тетради за сто иен. Ручка оказалась чуть тяжелой, но именно этот вес создавал приятное ощущение: шарик мягко скользил по бумаге, и писать было легко, очень легко. С тех пор на всех семинарах я пользуюсь тетрадью Filofax и ручкой Cross, подаренными мамой Бун. Тетрадь я давно исписала, но нашла такую же и продолжаю покупать. Это уже пятая.
— Вот как… Значит, поэтому вы пользуетесь тетрадью на кольцах от Filofax, — заметил Такарада-сан.
Хотя мы сидели на расстоянии, он сразу определил марку. Впрочем, от владельца старой лавки письменных принадлежностей это было ожидаемо.
— Ах нет. Этот мне подарили позже, — улыбнулась я. — Тоже мама Бун.
— Все больше хочется познакомиться с этой мамой Бун, — сказал он. — Дарить письменные принадлежности на самом деле очень трудно. У каждого свой вкус: дизайн, цвет, размер. А еще, — задумался он, подбирая слова, — ощущение письма. И у ручки, и у бумаги оно разное. Если не знаешь человека, легко ошибиться.
— Вот как… — Я задумалась. — Мама Бун вообще настоящий маньяк подарков. Она постоянно что-то дарила и хостес, и сотрудникам. Не только по особым поводам вроде дней рождения или годовщин, но и просто так. Особенно когда кто-то расстроен… или, наоборот, слишком беспечен.
— М-да… удивительно. Прямо мать родная, — пробормотал Такарада-сан.
Да. Для всех нас она и была матерью.
Помимо семинаров внутри клуба, мама Бун поддерживала обучение в любом виде. Например, генеральный менеджер и несколько управляющих получили квалификацию сомелье. Среди барменов были настоящие профессионалы, такие, что могли бы работать в серьезных барах без всяких хостес. Некоторые даже занимали призовые места на международных конкурсах.
Кстати, в «Фуми» обязанности четко разделены: внутри стойки работают бармены, снаружи — персонал зала. Мама Бун поощряла не только то обучение, которое напрямую связано с работой клуба. Внутренним сотрудникам она советовала получать дипломы повара или диетолога, внешним — бухгалтера или специалиста по трудовому администрированию. В некоторых случаях даже оплачивала обучение, как своего рода стипендию. Она часто говорила:
— Я, конечно, хочу, чтобы вы работали у меня как можно дольше. Но когда-нибудь вы выйдете замуж, у вас появится семья… и, в зависимости от этапа жизни, вам придется менять образ работы. Верно? В ночной индустрии трудно совмещать работу с семьей — времени вместе почти не остается, — понимающе кивала она. — Поэтому рано или поздно может возникнуть желание перейти на дневную работу. И тогда одного «я работала в “Фуми”» будет недостаточно.
Она говорила спокойно, но очень твердо.
— Лучше заранее получить квалификацию, такую, которая станет реальным подтверждением ваших навыков и знаний. К тому же без серьезной подготовки экзамен с нуля не сдать. А значит, это еще и хороший способ избавиться от дилетантских привычек.
Она как-то объясняла мне это, почти теми же словами. Я невольно улыбнулась, вспомнив.
Ах да… было еще кое-что.
— Если начнешь учиться, времени на развлечения не останется, верно? Гораздо лучше, чем от скуки пускаться в азартные игры или ударяться в сомнительные хобби, — сказала она со смехом.
И каждый раз было непонятно: где в ее словах правда, а где она просто пытается скрыть смущение. Короче говоря, маму Бун можно было с чистой совестью назвать тревожной женщиной. Она постоянно переживала за хостес и сотрудниц. Услышит, что у кого-то из персонала брат или сестра сдает экзамены, сразу специально едет в храм Юсима Тэндзин[97] молиться и всегда привозит оттуда обереги. Если какая-то девушка скажет: «Что-то голова разболелась», мама Бун уже бежит с аптечкой. Настоящая «мама» для всех.
Для меня она, конечно, как мама в Токио. Я рассказывала ей обо всем: об учебе, о друзьях, о парнях. А она всегда заботилась обо мне. Девчонка, приехавшая из глубинки в двадцать с небольшим, — это просто сгусток наивности. Если бы я не встретила маму Бун, меня бы сейчас, наверное, не было.
— Говорят, нет ничего, что влияло бы на жизнь сильнее, чем встречи с людьми. — Такарада-сан сказал это и глубоко кивнул.
— Да, — коротко ответила я и продолжила рассказ.
Под защитой мамы Бун все шло гладко. Я уже почти окончила университет, когда пришло время поиска работы. Я собиралась после окончания института сразу же пойти на полный день хостес в «Фуми». Но мама Бун ответила холодно:
— Попробуй сначала поработать на обычной работе. Неважно, в какой сфере, но по возможности устройся в серьезную компанию. Там тратят время и деньги на обучение новичков, так что лучше, если это будет публичная компания[98]. И проработай там три года. Если после этого все равно захочешь вернуться, то с удовольствием возьму тебя обратно.
Честно говоря, я была уверена, что она рассчитывает на мое возвращение сразу после выпуска, и немного разочаровалась. Но, наверное, это тоже была ее забота.
— Если встретишь хорошего человека среди коллег или партнеров, выходи замуж. Если ты не вернешься, так даже лучше… — сказала она с чуть грустным лицом.
В итоге я устроилась в компанию по производству металлообрабатывающего оборудования. Когда я сообщила, что получила предложение, мама Бун достала справочник компаний «Сики хай» и начала изучать. Минут через пять, пробежав глазами, она глубоко кивнула.
— Неплохо. Ничего броского, но бизнес, похоже, стабильный. Судя по именам директоров, не слышно, чтобы они особо кутили в Гиндзе. Ну, наверное, можно не бояться.
В наше время много тех, кто любит кабаки в Роппонги или является членом клубов в районе Адзабу[99], так что нельзя гарантировать, что человек не развлекается, только потому, что не шумит на всю Гиндзу. Но я промолчала.
В марте, сразу после выпуска и церемонии вручения дипломов, мама Бун вызвала меня в офис. Помимо «Фуми», она владела винным баром, итальянским рестораном, кафе и еще несколькими заведениями, а также была представительным директором компании «Ретта Боксу», которая всем этим управляла. Офис находился в старом многоквартирном доме на границе седьмого и восьмого кварталов. Комната скромная, но убрана безупречно. Когда я пришла за пять минут до назначенного времени, мама Бун была в строгом костюме, совсем как в нашу первую встречу, и в очках. Совсем не похожа на себя в клубе.
Как только мы встретились, она протянула мне конверт с завязанными полосками[100] — «Поздравление с поступлением на работу» — и коробку, завернутую в подарочную бумагу.
— Немного, но это тебе на радость, — улыбнулась она ласково, даже заботливо.
Позже я заглянула внутрь конверта; там оказалось целых двадцать тысяч иен. Слишком много для подарка хостес-подработке.
— Купи себе три пары хорошей обуви, — посоветовала мама Бун. — Ухаживай за ней как следует, чтобы в любой момент можно было показать свои ноги с лучшей стороны. Я говорю это как человек, который всю жизнь смотрел клиентам под стол, так что не ошибаюсь. Среди тех, кто носит хорошо начищенную добротную обувь, нет людей ниже третьего сорта.
Когда я открыла подаренную коробку, внутри оказалась новая тетрадь на кольцах.
— Новых сотрудников-гуманитариев обычно отправляют в отдел продаж, если только у тебя нет какого-то особого таланта, — деловито продолжила мама Бун. — А продажи в конечном счете зависят от того, как тебя полюбят клиенты. Ты, Юри-тян, в усердии никому не уступишь, так что за это я спокойна.
Органайзер был черный, из кожи, формата А5, с тиснением золотой фольгой Yuri в правом нижнем углу обложки.
— Сюда приходят самые разные продавцы: и маститые, и полные профаны. Но знаешь, первое впечатление определяет половину успеха. А остальную половину — обмен визитками и непринужденная беседа перед тем, как приступить к делу. И последним штрихом будут твои заметки и записная книжка. По тому, на чем ты делаешь пометки, видно, можно ли тебе доверять. Хуже всего те, кто пишет на полях принесенных с собой материалов или каталогов. У таких людей обещания всегда только пустой звук, — выразительно махнула она рукой.
Мама Бун даже беспокоилась о том, как пойдут мои дела на новом месте, и приготовила для меня органайзер. Я так растрогалась, что слезы закапали прямо на красивую кожаную обложку.
— Ах, так ведь пятна останутся! Ну что ты! Кожа, конечно, материал прочный, но воды боится. Ну а внутренние блоки, думаю, легко найти в больших магазинах канцтоваров или в интернете. Используй все свои возможности по максимуму и быстрее делай карьеру! — С этими словами она проводила меня.
Как мама Бун и предсказывала, после устройства на работу меня отправили в отдел продаж. Я отвечала за один из районов, объезжая небольшие промышленные предприятия. Почти везде заправляли директора с очень твердыми убеждениями: «Наши детали поставляют в NASA», «Если мы перестанем разрабатывать новые компоненты, все смартфоны перестанут развиваться» — и тому подобное. Заказы у них были капризные, хлопотные, зато интересные.
Удивительно, но именно в этих компаниях с сильным характером сотрудники называли директора «оя-дзи-сан», а его жену, которая вела бухгалтерию, — «оками-сан»[101]. Хотя формально это был средний и малый бизнес, на некоторых предприятиях работало больше сотни человек. И все равно владелец первым приходил в офис поутру, подметал перед воротами и приветствовал каждого сотрудника, а его жена заваривала всем чай. Они действительно относились к сотрудникам как к семье. Прямо как в «Фуми». Поэтому мне было радостно ездить к клиентам.
Мои знания о товарах были не очень глубокими. По сути, знала я только то, что выучила на курсах. О клиентах я не знала вообще ничего. Поэтому, куда бы я ни приезжала, я делала пометки в своей кожаной тетради, которую подарила мама Бун. Я завела разделители на каждого клиента, записывала историю визитов и строго выполняла обещания, данные на переговорах. Однажды хозяйка компании, та самая «оками-сан», которая долго не хотела ничего у нас заказывать, взяла у меня из рук проспект и сказала проникновенно:
— Каваи-сан, вы удивительная!
Я не поняла, о чем речь. В голове, наверное, роились вопросительные знаки. Мое растерянное лицо, должно быть, позабавило ее, и она рассмеялась.
— У тебя на лице написано: «За что хвалят, не понимаю!» Понимаешь, — сказала она, — из десяти клиентов, которых я прошу: «Принесите каталог в следующий раз», только один действительно его приносит. В наш век, когда каталоги можно просто скачать с сайта в PDF, конечно, это не удивительно… Но мне приятно, что ты запомнила мою просьбу.
С этими словами она впервые поставила передо мной чашку чая:
— Каваи-сан, ты вечно делаешь пометки в своей большой тетради, правда?.. Наш директор говорит: «Это, наверное, тетрадь Эммы![102] Если будешь болтать ерунду, она тебя засмеет!» А мне нравится в тебе твое усердие и такой взгляд, будто ты не хочешь упустить ни слова из того, что мы говорим.
Это было в те времена, когда дела с продажами у меня шли из рук вон плохо. Ее слова были такими теплыми, такими радостными, что я разревелась.
— То, что подарок действительно пригодился человеку, случается нечасто. Но об этом всегда так приятно слышать… — проникновенно сказал Такарада-сан.
— …Да, наверное, — кивнула я задумчиво. — Я рассказывала об этом маме Бун, но она сказала: «Это потому, что Юри-тян была очень усердна и делала пометки. Инструменты здесь ни при чем». Может быть, она просто скрывала смущение.
— После того как вы устроились на работу, вы продолжали поддерживать связь с мамой Бун?
— Да. Скорее не я с ней, а она со мной. Она словно мать, которая печется о дочери, уехавшей из родного дома, — улыбнулась я невольно с теплотой. — Часто мне писала и звонила.
И правда, мама Бун часто присылала сообщения в LINE и звонила: «Ты нормально питаешься?» или «Вдруг похолодало, не простудилась?» Но мне было приятно осознавать, что она не забыла меня. Иногда она присылала мне сезонные фрукты, сок, желе, всегда с припиской на маленькой записке: «Мне подарили клиенты много, делюсь». Я живу одна и обычно не покупаю себе фрукты — это дорого, так что подарок был очень кстати. Наверное, на самом деле это были не от клиентов, а она сама специально для меня покупала.
Иногда клиенты действительно что-то приносили из съестного. И чаще всего это была рыба. Клиенты-рыболовы, когда ловили много ставриды или сморка[103], привозили целые пенопластовые ящики, полные рыбы. В такие дни наш бармен, который раньше работал поваром, ловко разделывал рыбу, жарил ее и угощал клиентов горяченькой. А то, что оставалось, хостес и сотрудники могли забрать домой. Но в некоторые вечера мне звонили специально.
— Юри-тян, можешь забежать ненадолго?
В такие дни мне всегда доставалась вкуснейшая рыба. Жареная ставрида или темпура из сморка, которые готовили так, чтобы они поспели к моему приходу. А к рыбе еще давали рис и мисо-суп… Один из старых постоянных клиентов, с которым мы уже были на короткой ноге, подшучивал надо мной: «Как будто дочка домой вернулась!» Так или иначе, три года корпоративной жизни пролетели незаметно. В январе третьего года я договорилась о встрече с мамой Бун и пришла к ней в офис. Когда меня проводили в приемную, я, ожидая, достала свою тетрадь открыла страницу с вопросами и ответами, которую подготовила заранее. Я перечитывала эти заметки столько раз, что уже выучила их наизусть. Когда мама Бун вошла, ее взгляд сразу упал на тетрадь, лежавшую у меня на коленях.
— Дай-ка взглянуть, — попросила она. — Не бойся, что там написано читать не буду.
Я закрыла органайзер и протянула ей. Мама Бун взяла его обеими руками, словно драгоценность, и погладила обложку. Я, конечно, старалась обращаться бережно, но кое-где уже появились мелкие царапинки. Она проводила по ним указательным пальцем так нежно, будто говорила каждой: «Спасибо за работу».
— Да, спасибо. Я хорошо поняла, как ты старалась все эти три года, Юри-тян. — С этими словами она вернула органайзер мне обеими руками. И добавила: — И ручкой ты тоже все это время пользовалась.
После этого мы обе какое-то время молчали, словно не находя слов. Совсем недолго, наверное меньше трех минут, но мне показалось, что целую вечность.
— Слушай… ты правда хочешь вернуться? Я, конечно, рада, и мне как владельцу бизнеса взять тебя, готового специалиста, да еще с большим потенциалом, очень заманчиво. Причин отказаться у меня нет совершенно, — заговорила она первой. — Но три года… они, с одной стороны, длинные, а с другой — пролетели мигом. И что… хорошего человека так и не нашла?
Когда я ответила: «Потому что человека, который был бы круче мамы Бун, не так-то просто найти», она тяжело вздохнула, протянула мне руку и сказала:
— Ну, тогда будем хорошо работать вместе.
Я до сих пор хорошо помню, как ощущалась ее рука в моей.
— Чем больше слушаю, тем больше хочется познакомиться с этой мамой Бун.
Такарада-сан, который до этого в основном слушал, лишь вставляя короткие реплики и переспрашивая незнакомые слова, тихо пробормотал эти слова.
Обычно в такой момент я должна была ответить: «Пожалуйста, приходите в любое время!» — но я едва смогла опустить взгляд и промолчать.
— Вот как… значит, поэтому вы и пишете заявление об увольнении.
Я слегка кивнула и продолжила свой рассказ.
Когда я вернулась, то быстро добилась результатов и стала вносить вклад в выручку клуба. В общем, каждый день был мне в радость, и я собиралась работать в «Фуми» вечно. Конечно, я совершала кучу ошибок, и мама Бун много раз меня ругала. Но как бы сильно она меня ни корила, мне не было больно. Потому что в каждом ее слове чувствовалась любовь ко мне. Почему так — я и сама толком не знаю. В ругани от учителей или начальников есть что-то другое. Не могу хорошо объяснить… но это похоже на то, как ругают ребенка: «Не выбегай на дорогу — опасно!» Оттого что она боится, как бы мне не было больно, она невольно и ругалась на меня. И я это чувствую.
Впрочем, мама Бун бывала строга не только с хостес и сотрудниками. Иногда она ругалась и с клиентами, которые слишком далеко заходили. Однажды это случилось, когда я только начинала работать на полный день. Тот клиент стал заходить в клуб еще в мое отсутствие. Он владел, кажется, компанией по разработке мобильных приложений. Щедрый, оставлял у нас большие суммы, но, когда хмелел, его тон становился грубым.
В тот день после ужина с деловыми партнерами и изрядной выпивки в винном баре на второй точке он пришел к нам один. Думаю, он был уже изрядно пьян. И, словно игнорируя маму Бун, которая пыталась его утихомирить, начал издеваться надо мной, ведь я работала с ним первый раз. Он забрасывал меня вопросами со всех сторон, настойчиво выпытывая, где я училась и кем работала раньше. Мама Бун попыталась незаметно подменить меня на опытную хостес, но он не отпускал:
— Нет-нет, эта как раз интересная! — возразил он, продолжив свои расспросы. — Ты рожей не вышла, а в Гиндзе хостес работаешь… Не стыдно? — наконец спросил он и такое.
— Что вы такое говорите, у нас же все девушки красавицы, — возразила мама Бун.
Но это, кажется, только испортило ему настроение, и после он продолжал пить в еще более бешеном темпе. И вот, когда мама Бун на минуту отошла от стола, чтобы проводить другого клиента, этот клиент сказал:
— Слушай, а твои родители знают, что их дочка работает в таком заведении? Небось думают, ты все еще на своей прошлой, честной работе?
…И начал приставать. Мои родители развелись, когда я училась в средней школе, но я была в хороших отношениях с обоими и после переезда в Токио продолжала с ними общаться. Поэтому я и о том, что работаю подработкой в «Фуми», и о том, что уволилась из компании и вернулась, им рассказала. Так что я спокойно ответила ему:
— Родители все знают, так что не беспокойтесь.
— Заставлять дочь работать в Гиндзе… и на эти деньги родители что, живут? Просто отвратительно.
Думаю, у меня в тот момент лицо переменилось. Сейчас я бы рассмеялась и отшутилась: «Да ладно, я же прекрасная дочь, забочусь о родителях!» — но тогда я только недавно вернулась и не была так уверена в себе.
— Что с твоим лицом?
В следующее мгновение клиент выплеснул содержимое своего бокала мне в лицо. Девушка, которая сидела с нами, вскрикнула, сотрудники быстро подбежали. Тут же пришел администратор зала и спросил у клиента, не случилось ли какой оплошности с нашей стороны.
— Эта дура смотрела на меня с капризным лицом, вот я и помог ей умыться! — заорал он.
Администратор растерялся. В этот момент вернулась мама Бун.
— Похоже, вам не понравилось, как с вами обращались наши сотрудницы. Приношу извинения. — С этими словами она низко поклонилась.
Клиент, с довольным видом, будто у него камень с души упал, снова уселся на диван.
— Однако плескать напитком в лицо — это нападение. Если подать в суд, это уголовно наказуемое преступление. Вы это понимали, когда так поступили? — спросила она уже в разы холоднее.
— А-ай, да нет… просто случайно рука соскользнула…
— Не надо искать таких жалких оправданий, взрослый человек! Признайся честно в том, что сделал!
От этой отповеди хмель с клиента как ветром сдуло! Он совершенно остолбенел. Мама Бун глубоко выдохнула — «Фу-у-у» — и, вернувшись к своему обычному спокойному голосу, произнесла:
— К тому же наши сотрудницы для меня как семья. Тот, кто способен поднять руку на мою семью, мне не клиент. Пожалуйста, уходите. И больше никогда не возвращайтесь. Ах да, за сегодня можете не платить.
Затем она велела персоналу:
— Проводите его до выхода.
Клиент ушел под конвоем двух сотрудников. Мама Бун обошла каждый столик с другими клиентами, извиняясь, и от себя угостила их фруктами и напитками. Я торопливо вытерла мокрое лицо и платье полотенцем и влажной салфеткой и, как велела мама Бун, последовала за ней. За каким бы столиком мы ни останавливались, везде меня встречали добрыми словами.
— Тяжело тебе пришлось, ты молодцом держалась.
Тут мама Бун не удержалась:
— Ой, так ты все слышал?
— Ну да, тот тип так орал, что куда ж денешься.
— Раз слышал, мог бы и помочь!
— Я уже было собрался вмешаться, подумал, что сейчас самое время. А этот гад как плеснет ей в лицо! Я уже рукава засучил — глядь, а тут Бун-тян как выскочит. Не успел, опоздал.
— Да ладно, у тебя же пиджак надет, какие рукава ты закатывать собрался-то?
Этот пустой, ничего не значащий треп был мне так дорог. Обычно мама Бун после работы шла на «после» с кем-нибудь из постоянных клиентов. Но в тот день она пригласила меня к себе домой в роскошную квартиру на высоком этаже в Цукисиме. Она наполнила для меня ванну и сказала:
— Залезай, не спеши.
Я хорошо помню, как смотрела на красивый ночной пейзаж, лежа в горячей воде. Когда я вышла из ванной, мама Бун сказала:
— Давай поедим вместе? — и приготовила чадзукэ[104], залитый крепким ходзитя[105], с нарезанными соленьями нудзукэ[106], солеными водорослями комбу и крупной соленой сливой умэбоси. Это было приятно, очень. И для тела, и для души.
Я взглянула на маму Бун, сидевшую напротив, и увидела, как по ее щеке скатилась слеза.
— Прости, что не смогла тебя защитить. Откуда я только взяла такого в наше заведение? Я виновата, прости… — Она поклонилась.
Я вскочила со стула и обняла ее. Так мы и сидели, плача в объятиях друг друга. Наконец я подняла голову от ее груди и посмотрела на ее свитер. На нем было написано: «Don’t worry!»
— Что это на тебе? — прыснула я. — Мама Бун, это у тебя дома, конечно, но это же ужасно безвкусно!
— Ну и что? Кто ж меня тут увидит?
— Слушай, а в клубе-то ты перфекционистка!
С тех пор на день рождения мамы Бун я дарила ей стильные спортивные штаны или пижаму. Потому что хотела, чтобы всегда и везде она выглядела потрясающе.
Так, стараясь изо всех сил помочь маме Бун и превратить «Фуми» в еще более престижное заведение, я работала не покладая рук. Молодость давала о себе знать: я совсем не уставала от сопровождений и «после». Пять лет я просто неслась вперед, не отвлекаясь ни на что, кроме работы.
Мои старания не пропали даром: в Гиндзе я стала довольно известной хостес. В нашем мире много охотников за головами, и несколько лет назад мне начали поступать предложения пойти на работу «мама-сан» по найму. Но среди них не было ни одного, ради которого стоило бы уходить из «Фуми» ни по концепции, ни по условиям. К тому же я была уверена: мне на роду написано работать с мамой Бун до конца моих дней.
Однако около полугода назад мне поступило предложение создать все с нуля, включая саму концепцию заведения. Сначала меня насторожили слишком хорошие условия. Но, наведя справки через разные связи, я выяснила, что предложение поступило от предпринимателя, который владеет несколькими ресторанами и барами в Гиндзе и Симбаси.
Я думала-гадала и наконец около месяца назад поехала встретиться с ним в его офис в Симбаси. Он основал свой бизнес в двадцать пять лет: начинал с маленького кафе, а потом одно за другим открывал рестораны, бары, идзакаи — все в разных форматах. Сейчас у него около пятидесяти заведений, расположенных в основном в Симбаси, Гиндзе, Нихомбаси, Яэсу и окрестностях. В ближайшее время он планирует вывести компанию на биржу и к этому моменту купить целое здание в Гиндзе, где на каждом этаже от первого до самого верхнего откроет заведения с разными концепциями.
На первом этаже располагалась бы кондитерская в европейском стиле с японскими ингредиентами: матча, адзуки, васанбон… На втором — чайная с настоящим английским чаем. Третий и четвертый этажи были бы отданы под тэппан-яки[107] из японской говядины и морепродуктов, выловленных у берегов Японии. Пятый этаж — суши. Ресторан тэппан-яки и суши-бар будут работать под одной вывеской: между блюдами на тэппане можно перекусить нигири-дзуси[108], а говядину с тэппана использовать как начинку для суши. Шестой и седьмой отдавались бы под клубы.
Прямо из офиса, не откладывая, мы поехали смотреть здание, где шел ремонт. Работы шли полным ходом, включая усиление каркаса на случай землетрясений, везде торчали балки и металлические стержни, стены из голого бетона. Но расположение и площадь были роскошными. «С таким зданием можно будет развернуться как душе угодно», — подумала я.
Условия были настолько хороши, что меня охватило недоверие. Я не выдержала и спросила, когда мы возвращались оттуда в офис:
— Почему именно я?
— Несколько человек, которые ходят в «Фуми», говорили мне, что мама Бун доверяет вам безгранично. А «Фуми» — это само название ночной Гиндзы. И ее хозяйка выбрала вас. Это и есть главная причина.
— Мама Бун…
Мы сидели рядом на заднем сиденье скромной отечественной машины, даже слишком простоватой для предпринимателя, который вот-вот выведет компанию на биржу, и продолжали разговор.
— Короче говоря, я никого, кроме вас, не рассматриваю. Давайте работать вместе.
В его серьезном взгляде и протянутой руке была уверенность, и потому руку я ему пожала.
— Вот как… значит, так все и было, — сказал Такарада-сан, задумчиво подперев рукой подбородок.
— Да. Но я не знаю, как сказать маме Бун… Поэтому я решила сначала написать письмо.
— М-да, я понимаю, что вам трудно, но внезапно заявлять об уходе письмом я бы, честно говоря, не советовал.
— Понимаю, но… Я несколько раз порывалась сказать. А как вижу лицо мамы Бун — и не могу.
— Даже так, я считаю: сначала все-таки надо сказать лично. Чем больше слушаю, тем сильнее в этом убеждаюсь. — С этими словами Такарада-сан начал собирать со стола разложенные инструменты. — Не хотите ли еще раз все обдумать? Подумайте о чувствах мамы Бун, которой вы вдруг подадите заявление. Тем более от вас, кого она так опекала. Когда нужно сказать что-то тяжелое, смотреть в глаза просто необходимо!
Такарада-сан выпалил это так, что нечего было возразить. Еще минуту назад он казался таким мягким, а теперь вид у него был какой-то ехидный.
— Я считаю это неправильным, потому что может оказаться ударом из-за угла. Впрочем, она, кажется, всегда очень внимательно следит за сотрудниками, возможно, уже заметила. Но вас она так опекала и, возможно, убеждает себя, что ей показалось, и винит себя. И такой маме Бун вы вдруг суете заявление об уходе? Это жестоко, — покачал мужчина головой.
Я невольно тяжело вздохнула и уставилась в потолок. Выпрямившись, я встала, повернулась к Такараде-сану и поклонилась.
— Я понимаю, что капризничаю и прошу невозможного. Но я прошу вас. Научите меня, как писать заявление об уходе тому, кому я обязана всем, что у меня есть. В случае, если другого выхода не останется. Отправлять его или нет я решу, посмотрев на маму Бун. Обещаю, я не положу на стол в офисе, не оставлю менеджеру. Просто… просто прошу вас. Я хочу носить его с собой как талисман, как напоминание о своем решении, чтобы не размякнуть.
Он было порывисто встал, но так и замер, а затем снова сел. Помолчав, тихо сказал:
— Садитесь. Итак, вы решили уйти из «Фуми» и начать все заново?
— …Да, — кивнула я чуть сдавленно.
— Тогда, может быть, даже по телефону, но сказать ей сейчас?
«Какой же вы упрямый», — подумала я с досадой. Мой собственный тон стал резче:
— Я не могу этого объяснить, но это не то же самое, что увольняться с обычной работы… Я… поймите меня.
Такарада-сан закрыл глаза, скрестил руки на груди и замер. Внезапно он открыл их и коротко сказал:
— Делать нечего.
Затем встал и продолжил:
— Мне это не по душе, но коли уж ввязался, то помогу. Я принесу нужные вещи, подождите немного.
С этими словами он поставил на поднос мою чашку и вышел. Я тихонько выдохнула. Посмотрела на часы — прошел уже час с лишним. Такарада-сан вернулся через несколько минут. В руках у него были белая бумага без рисунка и конверт.
— Прошу сюда.
Он подвел меня к большому столу у окна. Я взяла свою тетрадь, ручку и шопер и подошла к столу. Такарада-сан положил бумагу и конверт, отодвинул стул, приглашая меня сесть.
— Для заявления об уходе, я думаю, лучше всего взять самую простую бумагу. Вы сказали: «Научите, как писать заявление об уходе для того, кому я обязана». Но я считаю, что никто не может научить такому. Вы должны сами мучиться, до последнего, и вплести свои чувства в слова. Даже если в письме будут ошибки и странные обороты, если вы писали от души, ваши чувства обязательно дойдут. Тем более что получатель — мама Бун.
— Если бы я могла так, я бы уже давно купила бумагу в соседней лавке и все сделала, — насупившись, заметила я.
— Тогда, кроме как подать обычное, ординарное заявление и после этого сесть за разговор, я не вижу другого пути. Обычное заявление — это не много букв. И конверт, если не испортите, понадобится один. Но вы, похоже, ищете не этого. Поэтому покупать что-то специально было бы, пожалуй, неловко, так что вот, это мое, но возьмите. И еще…
С этими словами Такарада-сан достал из ящика стола книгу, пролистал ее, открыл на нужной странице и положил рядом с конвертом.
— Образец берите вот с этой страницы. Ручкой, я думаю, можно вашей, шариковой.
— Ах, спасибо. — Я кивнула благодарно, выдохнув. Еще минуту назад он так упирался, а теперь вдруг задвигался. Я даже растерялась.
Но вот передо мной лежат совершенно чистый лист бумаги и конверт. Осталось только открыть образец и написать. И все равно рука не двигалась.
— Как ни стыдно просить после того, как вы столько мне помогли… но я, наверное, все равно не смогу написать красиво. А попросить написать за себя… так ведь нельзя?
Такарада-сан слегка покачал головой:
— В таких формальных письмах не бывает «красиво» или «некрасиво». Главное — писать аккуратно. Прочитайте образец внимательно и пишите не торопясь.
— …Да, хорошо…
Я чувствовала себя как ученица, которую оставили после уроков переписывать двойку.
— Вам, наверное, трудно, когда за спиной стоят. Я схожу по делам ненадолго. Вернусь через час. Можете присмотреть за магазином? — неожиданно попросил Такарада-сан.
— Что? — Я опешила. Присмотреть за магазином?!
— На телефон и на дверь можно не отвечать. Ах да, туалет находится вон там. Ну, я пошел.
И он правда ушел. Я осталась одна. На столе терпеливо ждали своего часа бумага, конверт, моя ручка, моя тетрадь. Я бросила взгляд в окно: там в летнем воздухе колыхалось марево.
— Ах, кучевые облака…
Я подняла глаза; в разрыве между зданиями синело небо, и белые-белые кучевые облака медленно тянулись вверх.
— Когда же я в последний раз видела такие красивые кучевые облака?
Мои мысли, произнесенные вслух, ударились в потолок опустевшего второго этажа и рассеялись под вентилятором. Да, последний раз я видела большие кучевые облака в прошлом году, в августе, на праздник поминовения усопших[109]. В «Фуми» в это время был выходной, ведь большинство клиентов уезжали в отпуск. Мама Бун пользовалась возможностью и устраивала поездку на один день и одну ночь для хостес и сотрудников, у которых не было семей. В прошлом году мы ездили на море в Тибу.
Хотя поехали одни хостес, которые не любят загорать, мама Бун заявила: «Устроим конкурс по разбиванию арбуза!» — и ни в какую не соглашалась отступать. В итоге сотрудники купили огромный арбуз и заодно раздобыли в магазине сувениров деревянный меч. Мы разложили на полу у бассейна отеля виниловые коврики и устроили самый настоящий конкурс.
Мама Бун — хотя сама все это затеяла — заявила: «Я все-таки не хочу загорать» — и надела длинные брюки и рубашку с длинным рукавом, большую соломенную шляпу, солнечные очки, маску и перчатки. В общем, полный комплект защиты. Все смеялись над ней: «Подозрительная личность!» Но всю поездку мама Бун выглядела такой счастливой. И все тоже были счастливы. И я, конечно, тоже.
Я открыла тетрадь и нашла страницу с кармашком для фотографий. Вот наша групповая фотография с той поездки: в центре мама Бун, все вокруг. Вот она в дельфинарии, радуется, трогает дельфина. А вот наше совместное фото несколько лет назад у цветов, присланных в честь годовщины открытия. На кармашек закапали слезы. В итоге я так и просидела, глядя в небо, и не написала ни единого иероглифа. Посмотрела на часы — прошел еще один час. Такое чувство, что я совершила скачок во времени: между моим ощущением и тем, что показывали стрелки, был разрыв.
Вдруг снизу донесся голос: «Я вернулся». Я поспешно схватила ручку и сделала вид, что пишу. Через несколько секунд на лестнице раздались шаги. Но шагов было двое.
— Юри-тян.
Я вскочила и обернулась. На пороге стояла мама Бун. А рядом с ней топтался Такарада-сан с виноватым видом.
— …Почему? Почему вы здесь? — только начала говорить я, а слезы, которые только что высохли, потекли снова. Я прижала к ним тыльную сторону ладони. Но они не останавливались.
— Владелец этого магазина связался со мной. Он искал среди своих знакомых, кто может бывать в клубах, обзванивал их всех, а потом ему передали, что вы хотите поговорить со мной, и он мне позвонил. Ужасно хлопотная получилась история…
Я посмотрела на Такараду-сан. Он молчал, опустив голову.
— Слушай, Юри-тян, прости, что молчала, но я знала, что тебе сделал предложение господин Итики из «Ямато Энтерпрайз».
Мама Бун подошла и усадила меня на стул. Такарада-сан придвинул стул от одного из рабочих столов и предложил его маме Бун.
— Где-то за месяц до того, как он позвал тебя, господин Итики пришел ко мне. Ах да, днем, в офис. Только встретились, как он сразу, без обиняков: «Не могли бы вы уступить мне вашу Юри-сан?» — изобразила его голос мастерски мама Бун. — Представляешь? Но я, как только его увидела, сразу поняла, что этому человеку можно доверять. К тому же я уже давно слышала о «Ямато» от людей.
Мне оставалось только онеметь. Ни господин Итики, ни мама Бун ни намеком не обмолвились о том, что говорили между собой.
— Но я хозяйка своего дела, пусть и со стороны. Я не могу так запросто отдавать конкурентам ценных сотрудников. Поэтому я сказала ему: «И хостес, и персонал — все они работают по собственной воле. Если кто-то захочет уйти, я не в силах его удержать. Вы просите уступить вам ее, но Юри не вещь». Тогда он мне с серьезным лицом заявил: «Вы совершенно правы. Приношу глубочайшие извинения», встал с дивана и низко поклонился. Признать свою неправоту, когда ты неправ, — это так трудно на самом деле. Я еще больше в него влюбилась. Так что господин Итики пошел к тебе напрямую, без посредников.
Я оглянулась — Такарады-сан и след простыл.
— Но почему ты сразу мне не сказала? Я ждала каждый раз, когда видела твое лицо, не скажешь ли ты сегодня. А ты тем временем становилась все мрачнее и мрачнее. Ты что, думала, я буду против? Глупенькая, ты же получила шанс, который выпадает раз в тысячу лет. Давай, рассказывай мне все подробно. Чем я могу помочь?
Я не могла вымолвить ни слова. Достала из сумки носовой платок, закрыла им лицо и продолжала плакать.
— Ой-ой-ой, если так плакать, глаза распухнут же. Ты сегодня в клуб не собираешься?
Я только и могла, что кивать. Прошло, наверное, около часа нашего разговора. Мы спустились вниз, где Такарада-сан переставлял товары на полке с открытками.
— Уже все? — спросил он.
— Да, мы еще обсудим детали позже, но главное решено: Юри-тян покидает мой клуб. Спасибо вам огромное, что сообщили мне. Я вовек не забуду вашей доброты. Обязательно как-нибудь загляните к нам. — С этими словами мама Бун низко поклонилась. Такарада-сан тоже молча поклонился.
— Вот так самовольничать! — возмутилась я, спускаясь следом. — Хотелось бы мне рассердиться, но… спасибо вам. Сегодня ваш выходной, и я его нарушила, а вы, простите, не заработали на мне ни иены. Когда у меня все устаканится, я зайду снова. Тогда и поговорим.
— Простите, что я все решил за вас. Пожалуйста, простите меня. — Такарада-сан выпрямился и поклонился. Жест его был красив, в нем чувствовалась сама стать Гиндзы.
Из черного хода магазина «Сиходо» вышел его владелец Такарада Кэн. Сегодня среда, выходной в «Сиходо», поэтому на нем были чиносы, худи с капюшоном, а поверх — полевая куртка[110]. Было половина десятого. Для Кэна, привыкшего рано ложиться и рано вставать, это было настоящим поздним подъемом.
Обычно Кэн двигался плавно, как актер на сцене театра но[111], однако сегодня его походка напоминала оловянного солдатика, у которого вот-вот кончится завод. Путь до кафе «Хоходзуэ», что располагалось в каких-то пяти минутах от магазина, показался ему вечным и тяжелым. А двери кафе и вовсе напомнили крепостные ворота, тяжелые и непреодолимые. Шатаясь, он добрался до своего обычного места.
Тут же к нему подошла Ёсико — дочь хозяина «Хоходзуэ» и его давняя подруга детства. В руках она держала влажное полотенце, стакан холодной воды. Кэн залпом осушил стакан и прижал к лицу холодное полотенце.
— У тебя лицо как у утопленника, — заметила Ёсико не очень весело.
— …Ты так говоришь, будто когда-то видела утопленника.
— Откуда ж мне его видеть? — жестко отрезала Ёсико. — Я просто говорю, что ты ужасно выглядишь. Завтракать будешь?
— Ну… мне только тост. Британский, тонко нарезанный, обжаренный до хруста. И запить… молочный чай. И я выпью много холодной воды, так что поставь мне кувшин целиком, ладно?
— Ла-адно, — бросила она безразлично и вернулась за стойку. В тот же момент к нему подошел сам хозяин с кувшином воды. — Как прошло? Ну, твой первый поход в клубы?
— Да никак. Сколько я выпил в первом же, в «Клубе Ямато»? Чокнулись шампанским, потом меня угощали красным вином, бренди… в общем, всяким разным, — махнул слабо рукой Такарада-сан. — Потом за мной приехали из «Клуба Фуми», и я заглянул туда. А очнулся уже в своей постели. Совершенно не помню, как вернулся. Воочию убедился, что у человека есть инстинкт возвращения домой.
— Завидую. Надо было тебя попросить, чтобы и меня с собой взял.
Кэн осушил половину нового стакана воды и тяжело вздохнул.
— Ни в том, ни в другом мне не дали заплатить. Сколько же там было?
— Уже невежливо о таком спрашивать. — Хозяин кафе слегка покачал головой. — Если так уж хочешь узнать, то сходи еще раз. Ах да, главное, чтобы Ёсико ни слова. Тут утром пришел один посетитель и ляпнул некстати: «Вчера вечером видел в седьмом квартале твоего Кэна-тян, красотки его окружили, а он аж растаял. Редкость, интересно, неужели наш твердый орешек Кэн-тян тоже начал ходить по клубам?» С утра из-за этого Ёсико злая, хоть караул кричи.
— А при чем тут Ёсико? Почему она должна злиться? — удивился Такарада-сан, сделав еще пару жадных глотков.
Хозяин легонько усмехнулся в усы, покачал головой и вернулся за стойку. Кэн вздохнул, развернул газету, которую по привычке захватил со стойки у входа. Но слова, похоже, не доходили до сознания; взгляд блуждал за окном. Там, куда он смотрел рассеянно, быстро шли прохожие: кое-кто уже в пальто, яркие шарфы мелькали.
С осени к зиме сменялся сезон. В ясный солнечный день в магазине письменных принадлежностей «Сиходо» в одном из уголков Гиндзы висела табличка «Выходной день», и тишина окутывала его изнутри.