[1]

Наконец-то закончилась стажировка для новых сотрудников, начавшаяся первого апреля. Первые две недели мы жили прямо в учебном центре и слушали лекции, а с третьей недели формат сменился: нас делили на группы, и мы по очереди объезжали главную контору, заводы, филиалы продаж, исследовательские центры, а затем презентовали выученное перед всеми.

Группы, обычно организованные по пять человек, велено было перетасовывать при каждой смене места визита, чтобы новички успели пообщаться со всеми своими сокурсниками по найму[2]. Но оттого что спутники каждый раз менялись, у меня, человека застенчивого, стресс был чудовищный. Настолько, что сил уже не оставалось.

А сверх того или, вернее, вдобавок к этому тяжелее всего была борьба за лидерство среди ровни. Ну, знаете, эта игра в «кто выше». Отдел кадров, конечно, твердил: «Стажировка для новичков — это место учебы, а не оценки способностей и профпригодности», но и в вопросах на объектах, и в обсуждениях внутри групп, и в самих презентациях неизбежно становилось видно, кто лучше, а кто хуже. Из-за того, что это повторялось раз за разом, среди сокурсников по найму незаметно начала выстраиваться иерархия. Атмосфера испортилась настолько, что в перерывах за спиной уже можно было услышать и такое: «И как его вообще взяли к нам в компанию?» или «Небось, по блату?» В итоге еще до окончания стажировки для новичков трое уволились.

— Мы же одногодки, давайте помогать друг другу и жить дружно. — Я столько раз порывался это сказать. Но слова так и не сорвались с губ. Со мной всегда так: не могу вымолвить главное в нужный момент. А потом еще долго переживаю из-за того, что не сказал, не сумел передать. В таком состоянии смогу ли я выдержать торговую стажировку[3], которая начнется после выходных?

По пути домой, в комнату, где меня никто не ждет, меня переполняла смутная тревога. Я только что получил первую зарплату, завтра начинаются длинные выходные в честь Праздника весны[4]… и все равно на душе было неспокойно.

В поезде метро меня вдруг осенило: я вспомнил слова старшего коллеги, сказанные во время стажировки: «А на что вы потратите свою первую зарплату? В принципе, можно на что угодно, но, если купите подарок тому, кто вам помог, этому человеку будет очень приятно. Так что рекомендую поступить именно так». Точно. Завтра поеду куда-нибудь и найду подарок для госпожи Нацуко. Но еще я хотел купить подарок для кое-кого другого, не менее важного! Но куда же лучше отправиться? Где найти вещь, которая порадует госпожу Нацуко? Если уж говорить о Токио, то таким местом наверняка можно было назвать магазин письменных принадлежностей «Гиндза Сиходо».

Госпожа Кисима проводила меня до главного входа в универмаг «Мацукия», выходящий на улицу Гиндза-Тюодори[5].

— Э-эх, вам вон в ту сторону. Вы точно справитесь? А то я могла бы приставить кого-нибудь из молодых сотрудников. Сама бы проводила, но у меня сразу после этого встреча… Вы уж простите. — Госпожа Кисима, вышедшая проводить меня до входа, выглядела обеспокоенной.

— У меня есть карта, которую вы дали, так что все в порядке. Да и смартфон есть, так что как-нибудь разберусь, — ответил я как можно более непринужденно.

— Ну, если вы так говорите… Ах да! Я сейчас же позвоню в магазин, как только зайду. Там о вас обязательно позаботятся! — добавила она торопливо. В мягком взгляде госпожи Кисимы было что-то очень похожее на взгляд госпожи Нацуко.

— Спасибо вам большое. Ну, я пошел.

— Не спешите. Спокойно, никуда не торопитесь. Если что, то сразу звоните мне на мобильный. Что-нибудь придумаем, — попросила Кисима-сан, кивнув мне на прощание.

Ну прямо как мать с ребенком, который впервые в жизни отправился за покупками. Мы ведь познакомились с Кисимой-сан всего несколько часов назад, а казалось, что знаем друг друга уже целую вечность.

Я двинулся по карте, которую она набросала мне на бумажке. Судя по всему, поначалу нужно было просто идти прямо по Тюо-дори. Пройдя немного, я оглянулся; госпожа Кисима все еще стояла в углу у входа. Я слегка поклонился, и она помахала мне рукой. Если уж на то пошло, рукописную карту мне дали впервые в жизни. В наше время обычно скажут: «Зайдите на сайт магазина», и дело с концом. А на листке с нарисованной картой были еще название магазина, адрес и вдобавок номер телефона госпожи Кисимы.

Я миновал два перекрестка со светофорами, на третьем пересек центральный проспект и свернул в переулок. В отличие от нарядной главной улицы, здесь тесной чередой стояли высотные здания, и место напоминало настоящий лабиринт. Я прошел немного прямо, повернул на втором углу и наконец увидел цилиндрический почтовый ящик. Наверное, его регулярно красят заново: яркий киноварный цвет[6] ударил в глаза. Такие ящики я видел только в кино или старых телесериалах. И действительно, ориентир что надо. Прямо напротив него и оказался нужный мне магазин.

— Вот оно, значит… — невольно вырвалось у меня вслух.

Шел я, должно быть, минут десять. Теперь-то, когда я добрался, я понял, что все было ровно по карте, но для меня, недавно перебравшегося в Токио, это все равно стало маленьким приключением.

Мне говорили, что это старая лавка[7] письменных принадлежностей, однако трехэтажное здание, хоть и источало ощущение возраста, ничуть не выглядело обветшалым. В нем чувствовалось благородство и вместе с тем какая-то умиротворенность; совершенно особая атмосфера. Вход представлял собой застекленную дверь, а посередине золотыми буквами было выведено: «Сиходо».

Едва я ступил внутрь, меня встретил мягкий аромат. Благовония? В отличие от резких запахов духов, которые напористо заявляют о себе, здесь была нежность. Этот запах словно бережно укутывал меня, измученного непривычным Токио. С легкой заминкой из глубины магазина донесся мужской голос:

— Добро пожаловать!

В этом голосе было что-то родственное мягкости благовоний. Чувствовалось, что он от всего сердца рад моему приходу. Я впервые слышал такое искреннее, такое теплое «Добро пожаловать!».

Вообще, одна из вещей, которая меня раздражает в Токио, — как раз это «Добро пожаловать!». Там, в глубинке[8], где я родился и вырос, мы даже покупателям говорим просто «Здравствуйте». Если утро, то «С добрым утром!», если вечер — «Добрый вечер!». Думаю, тут сказывается и то, что большинство жителей знают друг друга в лицо. А скажи у нас «Добро пожаловать!» — это запросто могло бы прозвучать как: «О, а не впарить ли ты мне чего задумал?» Конечно, с улыбкой. Вот и получалось, что именно это меня раздражало и в круглосуточных магазинах, и в фастфудах, и в сетевых изакаях[9], и даже в банках и в окошках госучреждений! Везде эти противно-звонкие выкрики «Добро пожаловать!».

Но «Добро пожаловать!» в этом магазине было особенным. В нем не было ни капли той тошнотворности. Почему? Я и сам толком не понимал. Может, просто от облегчения, что благополучно добрался, мне так показалось. Хозяин голоса, заметив, видимо, мою неуверенность и растерянность, сразу появился. Светло-голубая рубашка, серые брюки, однотонный темно-синий галстук, простые черные кожаные туфли на шнурках. Волосы ни длинные, ни короткие, с естественным пробором. Лет, наверное, за тридцать пять?

— Простите… это и есть магазин «Сиходо»?

Хотя я и проверил название еще перед тем, как войти за стеклянную дверь, с моих губ все равно сорвался совершенно бестолковый вопрос.

— Да, это наша лавка «Сиходо». Извините за нескромность, вы, случайно, не господин R?

— А… да, — кивнул я не очень уверенно.

— Мы вас ждали. Не заблудились?

— Нет, дорога не была сложной. К тому же мне дали вот это.

Мужчина, взглянув на листок в моей руке, слегка кивнул.

— Ну и славно. Только что звонила Кисима-сан. Сказала, что порекомендовала одному важному гостю, господину R, магазин «Сиходо». Велела встретить со всем возможным радушием, когда вы появитесь. — С этими словами он достал из кармана портмоне для визиток, вытащил одну карточку и протянул мне. — Меня зовут Такарада Кэн, я из «Сиходо». Будем знакомы, прошу любить и жаловать.

— Ах! Э-э… с-с моей стороны тоже… очень приятно… — промямлил я не очень уверенно.

Для меня, человека застенчивого, нет ничего более напряженного, чем приветствие при первой встрече. Знал ли он о моих чувствах или нет, но Такарада-сан не переставал мягко улыбаться и продолжал:

— Но, прежде всего, по какому вы делу? Наша Кисима-сан сказала только: «Кэн-тян[10], короче, полагаюсь на тебя!» — и повесила трубку. Впрочем, с ней это каждый раз так… Так что я не в курсе, зачем вы пожаловали.

Тут я наконец очнулся:

— Ах да! Э-э… мне нужны почтовая бумага[11] и конверты…

Такарада-сан, с видом человека, который говорит: «Ну конечно, я так и думал», — глубоко кивнул, выдержал паузу и ответил:

— Слушаюсь.

Затем плавным, неторопливым жестом он повел рукой в глубину магазина и добавил:

— Пожалуйста, сюда. Основные сорта почтовой бумаги и конвертов расположены вон на тех полках.

Сам не знаю почему, но неторопливое, до мельчайших деталей учтивое обслуживание Такарады-сан было мне приятно. Суетливый подход, когда с клиентом обмениваются только сутью дела, меня сбивал с толку. Возможно, это порождение ума горожан, которые вечно куда-то спешат. Однако такой подход бездушен, словно ты имеешь дело с торговым автоматом, и мне с ним не сжиться.

Полки, куда он меня провел, были плотно уставлены самыми разными наборами бумаги и конвертов. Тут были и дорогие, с первого взгляда узнаваемые образцы, вроде бумаги ручного изготовления, васи[12], и нарядные — с вкраплениями засушенных цветов, и западного образца — с четкими красно-коричневыми линейками на бледно-голубом фоне. Одних только названий было достаточно, чтобы настроение само собой поднималось.

Рядом с каждым сортом бумаги лежали конверты того же дизайна. К бумаге для вертикального письма[13] прилагались конверты «нагагата»[14], для горизонтального — «ёгата»[15]. Беглым взглядом я прикинул и насчитал не меньше двухсот видов.

— Помимо того, что представлено здесь, у нас есть наборы с сезонными рисунками и так далее. А так называемые поздравительные карточки находятся возле отдела с открытками. — Такарада-сан окинул свои владения довольным взглядом.

— Как много… Честно говоря, я растерялся.

— Благодарю вас, — скромно улыбнулся он. — Площадь торгового зала у нас ограничена, так что выставить все, что хотелось бы, мы не можем. Зато ассортиментом бумаги васи и привозной из-за границы мы гордимся! Даже в Токио нас можно пересчитать по пальцам. Разумеется, если чего-то нет у нас, мы можем порекомендовать другие крупные магазины письменных принадлежностей. Например, в Гиндзе, в Нихомбаси, вокруг Токийского вокзала. Просто скажите, чего желаете. Ассортимент в других магазинах я в целом знаю, да и по-соседски попросить их отложить товар для вас по телефону тоже могу.

— Да нет, что вы, — смутился я еще больше. — Даже из того, что здесь, выбрать уже непросто, а уж ходить смотреть еще и в другие места… Куда мне. М-м-м…

Такарада-сан, не переставая мягко улыбаться, взял в руки один из наборов.

— Вот этот, «Таёри»[16], — на вертикальную строку десять строк, фон нежно-белый, линейки едва намечены, так что подойдет на любой случай. Кстати, это наш оригинальный товар.

— О, вот оно что… — с интересом пробежал я взглядом по предложенному образцу. И правда, очень изящная работа.

Такарада-сан снял с полки двумя ярусами выше другой набор.

— А это — «Хагоромо»[17]. Его тоже можно купить только у нас. Один мастер бумаги васи решил, что хочет создавать не только произведения искусства, но и вещи для практического пользования. С тех пор все и началось. Но количество экземпляров очень маленькое… Бумага высококачественная, линованная особым способом[18]. Тоже на все случаи. А еще… Ах, простите! Я что-то без спроса рекомендую лишь то, что нравится мне самому.

Такарада-сан выглядел лет на тридцать пять, но от его педантично-вежливой манеры веяло чем-то неуловимо необычным.

— Оба варианта очень простые, но благородные. И смотрятся так элегантно! Правда, замечательные… — задумчиво проговорил я.

Я прекрасно знал за собой, что я нерешительный до невозможности.

— Способов выбрать бумагу и конверты по большому счету два. Первый: когда отправитель выбирает по своему вкусу. Обычный, так сказать, — подсказал Такарада-сан. — Второй: когда выбирают то, что, вероятно, порадует получателя. Те два набора, что я рекомендовал вам вначале, — это классика из классики. С ними вы не ошибетесь, но, возможно, в них нет ничего интересного. Поэтому, если позволите, не попробуете ли вы выбрать, представив того человека, которому пишете?

— Да… возможно, вы правы…

Я понимал, что совет дельный, но писать настоящие письма, то есть письма именно в конвертах, а не открытки, мне не доводилось. Открытки на Новый год — самое большее из того, что я писал.

— Раз вас рекомендовала госпожа Кисима, вы, наверное, собираетесь вложить что-то в подарок? — Заметив, что я не могу связать и двух слов, Такарада-сан пришел мне на помощь.

— Ах да, точно! Видите ли, я получил первую зарплату и хочу потратить ее на подарок бабушке в деревне. Выбрался в Гиндзу, походил туда-сюда, поглазел, но что подарить, ума не приложу… Когда я совсем отчаялся и забрел без цели в гастроном универмага, ко мне обратилась продавщица и…

Тут Такарада-сан неожиданно фыркнул:

— Неужели она сказала: «Эй-эй, парень, ты в порядке?»

— Да! Точно-точно! — воскликнул я пораженно. — «Парень, ты в порядке? Весь в поту, вид усталый. А вот ледяной гёкуро[19], как раз сейчас самый сок», — и протянула мне стаканчик. Я опешил, а она вытащила откуда-то стул и говорит: «Садись давай, передохни малость». И усадила меня прямо у витрины…

Такарада-сан одобрительно кивнул, явно забавляясь:

— Госпожа Кисима именно такая: заметит уставшего или растерянного человека — и не может пройти мимо.

— Вот как… Но чай, который она мне дала, был правда очень вкусный. Нет, без преувеличения! Я никогда в жизни не чувствовал такой сладости. — Я невольно шумно выдохнул. — И она, доливая мне еще, спросила: «Что стряслось? В Гиндзу приехал и вздыхаешь. Что-то случилось?»

Право слово, удивительно. Мы знакомы с Такарадой-сан всего несколько минут, а говорить с ним оказалось неожиданно легко. Да и с госпожой Кисимой тоже. Может, сегодня у меня вообще день встреч с добрыми людьми?

— Скажите… а сколько госпоже Кисиме примерно лет? — поинтересовался я тише, будто хотел узнать что-то секретное.

— Ну что вы, спрашивать женщину о возрасте неловко, так что понятия не имею. Но она работала в универмаге «Мацукия» с тех самых пор, как я себя помню, — задумчиво ответил Такарада-сан. — Так что, наверное, возраст солидный. Точно, несколько лет назад она достигла пенсионного возраста, а теперь работает по контракту: занимается обучением персонала и служит этаким консультационным окном для особо важных клиентов. Ах да… она, кажется, одна из немногих, кто может обращаться к президенту Мацукии на «-кун»[20].

— Ого… и вот такой замечательный человек меня окликнул, — выдохнул я коротко, только сейчас осознав все свое положение в тот миг.

Такарада-сан, слегка покачав головой, улыбнулся:

— Но если вы назовете ее замечательным человеком, она рассердится: «Ну вот, как страшная тетя, да?» А на самом деле строга она только к себе и к работе. А к людям, ко всем без исключения, она очень добра. Хотел бы я сам быть таким. Как торговец… нет, как человек.

Такарада-сан заговорил так, словно убеждал самого себя, и глубоко кивнул, но вдруг, будто очнувшись, почесал затылок и добавил поспешно:

— Простите, это я отвлекся.

— Нет… Мне просто хотелось с кем-нибудь поделиться тем, как добра ко мне была госпожа Кисима. Я рад, что вы выслушали, — улыбнулся я мужчине вежливо.

Если подумать, то с тех пор, как я переехал в Токио в конце марта, я, возможно, впервые рассказал кому-то о том, что случилось за день. Раньше я всегда рассказывал госпоже Нацуко все подряд, без связи, без смысла. Однажды за обедом во время стажировки я ляпнул, что запаниковал, когда автоматическая дверь не открылась. В ответ меня кто-то спросил: «И где тут соль?» Я растерялся, на меня посыпались холодные усмешки, и никто меня не поддержал. С тех пор я боялся разговаривать с людьми.

Лицо Такарады-сан дышало мягкостью: он слушал с тихой улыбкой, слегка кивал и подталкивал меня продолжать.

— Я выпил чай, немного успокоился и честно рассказал, что хочу на первую зарплату купить подарок бабушке, которая меня вырастила, но понятия не имею, что именно. Она тогда стала предлагать то одно, то другое, и в конце концов мы остановились на чае.

— Сейчас сезон нового чая, к тому же каждый раз, заваривая его, бабушка будет чувствовать вашу заботу, так что, думаю, выбор отличный. — Ответив так, Такарада-сан пробормотал про себя: «Новый чай… здорово. Надо потом тоже купить».

— Да, чай мне бы и в голову не пришел, так что я очень благодарен госпоже Кисиме, которая его посоветовала. Но вот подарок я выбрал, а она говорит: «Ты бы лучше письмо добавил». Мы с бабушкой же в LINE[21] на связи, я думал, достаточно будет написать: «Чай я отправил из универмага». Но госпожа Кисима возразила, сказала, что хоть короткое, но надо написать. И добавила, что это ее особая просьба.

Такарада-сан, тихо протянув «М-м-м», задумчиво кивнул.

— Вот, значит, как… Поэтому вам и рекомендовали заглянуть в наш магазин.

— Да. Она сказала, что у них в универмаге, конечно, тоже есть канцелярский отдел, но ассортимент там не очень. И рассказала о лавке «Сиходо». Сказала, здесь можно посоветоваться насчет наиболее удачного выбора. Она и дала мне эту карту.

Такарада-сан чуть улыбнулся и ответил:

— Какой приятный отзыв.

— Вот, собственно, поэтому мне и нужны почтовая бумага и конверты, — закончил я короткую предысторию своего появления здесь.

— Слушаюсь. Тогда, может быть, вот это? Прошу прощения, что рекомендую в основном только наши фирменные товары… Но здесь ширина линий чуть больше обычного, можно писать свободно, не тесно. Для вашей сегодняшней цели, мне кажется, самое оно.

С этими словами он протянул мне набор бумаги с бледно-зелеными линейками, всего восемь строк. На конверте поле для индекса было того же цвета, что и линейки, а в месте для марки были нарисованы молодые листья, растущие от ветки.

— Этот цвет называется «цвет молодой листвы»[22]. Дизайн линеек одинаковый, а цветов представлено двенадцать видов. Этот набор называется «Послания по месяцам». Линии становятся светлее к нижнему краю.

Такарада-сан перевернул обложку набора, который я держал в руках. Линии были проведены так, словно их нарисовали тонкой кистью: книзу они становились все светлее и тоньше, а в самом низу почти исчезали.

— Этот набор появился по заказу одного нашего клиента, художника-япониста[23]. Он попросил сделать бумагу для писем, которая была бы украшена, но в меру, чтобы он мог добавлять к письмам небольшие рисунки, — с нежностью в голосе пояснил Такарада-сан. — Кстати, эти линейки и миниатюра в месте для марки — его рук дело! Он сказал, что раз уж он первый предложил, то он и поможет. Ах да! И двенадцать цветов, говорят, тоже выбирал он. Японских традиционных цветов насчитывается четыреста шестьдесят пять видов[24], так что выбрать из них двенадцать, наверное, было непросто. Тем более что нужно учитывать сочетаемость с цветом фона. Впрочем, этим набором занимался еще владелец магазина за много поколений до меня, так что кто именно был тот художник, я уже не знаю.

С этими словами Такарада-сан показал мне другие цвета «Посланий по месяцам». То, что я увидел, было и правда поразительно хорошо подобрано! Цвет бобов адзуки с пурпурно-красным[25], гвоздичный, синий глицинии, хурмовый коричневый, кармин, цвет бамбуковой сажи[26], серебристо-серый и золотой.

— Только золотой — с использованием сусального золота, поэтому цена у него особая, — сразу предупредил Такарада-сан. — Прошу прощения, но при том, как золото продолжает дорожать, тут уж ничего не поделаешь… Да и мастеров, умеющих это делать, становится все меньше. Возможно, когда-нибудь придется отказаться от тиснения фольгой.

Все цвета были прекрасны и при этом мягки для глаз. Удивляло то, насколько удачно они были подобраны. Их нежная гамма будто успокаивала мой взгляд, словно исцеляла меня.

Конверты на полках были упакованы по пять штук в набор, перетянутый бумажной лентой. Миниатюры на месте для марки были разными, но каждая была очаровательна: на цвете бобов адзуки были изображены три боба адзуки, на цвете утренней зари — лучи восходящего солнца, а на золотом — гора Фудзи.

Такарада-сан, заметив, что мой взгляд прикован к этим миниатюрам, сказал:

— Некоторые покупатели говорят, что жалко закрывать такой рисунок маркой, и клеят ее чуть в стороне. Наш почтальон, который приносит корреспонденцию, даже несколько раз ворчал и просил, чтобы мы говорили клиентам, чтобы те клеили марку как положено.

— Но я их прекрасно понимаю, — заметил я тихо. — Ах, впрочем, я буду отправлять чай вместе с письмом, так что марку клеить не придется. Тогда… дайте мне, пожалуйста, вот этот набор, с цветом молодой листвы.

Такарада-сан ответил:

— Слушаюсь. Благодарю вас.

Он взял у меня из рук товар и, приглашая следовать за собой, произнес:

— Тогда пройдемте сюда. Простите за бесцеремонность, но… у вас есть чем писать? — спросил Такарада-сан, направляясь к кассе.

Я, несмело кивнув, ответил:

— Да, я и об этом хотел спросить. Мне нужны чернила, которые подойдут вот к этому.

Я запустил руку в рюкзак и достал длинную узкую коробку. Это был подарочный футляр в черном чехле с белым логотипом, внутри которого лежала перьевая ручка.

Такарада-сан зашел за стойку, отложил в сторону выбранные мной бумагу и конверты и сказал: «Одну минуту», после чего достал из ящика белые перчатки. Затем он вынул нечто вроде продолговатого подноса, положил его на стойку и надел перчатки на обе руки. Внутри подноса был наклеен фетр; похоже, это был специальный столик для работы с ценными предметами.

— Позвольте взглянуть. — Коротко бросив эту фразу, он взял протянутую мной коробку обеими руками. Затем аккуратно поставил ее на рабочий стол, придвинул стоявший в углу стойки стул и сел.

— Прошу прощения. Если работать стоя, по неосторожности можно повредить вещь. Поэтому позвольте мне, хоть это и неучтиво перед покупателем, сесть. Если желаете, присаживайтесь вон на тот стул. — Такарада-сан указал взглядом на стул у края стойки. Я передвинул его и сел напротив.

— Montblanc… Но это не современная модель.

— Да, вы правы, — кивнул я уже увереннее.

Такарада-сан осторожно извлек подарочный футляр из чехла. На лицевой стороне подарочного футляра была изображена белая звезда — фирменный знак компании[27]. Когда он открыл крышку, внутри оказались инструкция по использованию и гарантийный талон, а под ними, поперек коробки, покоилось вечное перо. Ручка лежала на подложке из ткани, а клип на колпачке и кольцо мягко поблескивали золотом.

— Я, честно говоря, мало что понимаю в авторучках… — признался я тихо. — Но ведь это дорогая вещь, правда? Я слышал, такие даже известные писатели используют.

Такарада-сан слегка кивнул.

— Ну, если говорить в общем, то да, это так. Это модель Montblanc Meisterstück Classic[28]. У нее тонкий корпус, поэтому, если вставить ее во внутренний карман пиджака, она не будет мешать. К тому же, по сравнению с европейцами, у японцев руки меньше, так что для нас она подходит идеально.

— Вот оно что, — закивал я часто, внимая информации. Странное чувство: слушать пояснения о собственной вещи.

— Те, кто зарабатывает на жизнь писательским трудом, например, как те писатели, о которых вы говорили, они, кажется, предпочитают модели с корпусом чуть потолще. Например, вот эта. Тоже Meisterstück, но называется LeGrand 146.

С этими словами он достал из витрины у стойки авторучку. Силуэтом она была очень похожа на мою, но в целом чуть крупнее. Особенно корпус выглядел ощутимо толще.

— У вашей Classic диаметр корпуса составляет двенадцать миллиметров. А у этой — тринадцать целых и три десятых миллиметра. Говорят, такая толщина удобна для долгого письма, — продолжил рассказ, как настоящий профессионал, Такарада-сан.

Я взял протянутую Такарадой-сан модель ручки, покрутил в пальцах.

— Действительно толще. Мне и моя казалась толстой по сравнению с шариковыми ручками или механическими карандашами, которыми я обычно пользуюсь. А эта ощущается еще массивнее.

Такарада-сан, ответив согласием, достал еще одну ручку.

— Самая толстая модель в линейке. У нее диаметр пятнадцать целых и две десятых миллиметра. Модель Meisterstück 149. Ее тоже любят литераторы, а еще используют на церемониях подписания международных договоров или при заключении крупных контрактов между компаниями. Для повседневного использования она, пожалуй, слишком внушительна, но для решающего момента в самый раз: солидности ей не занимать, — с доброй усмешкой заметил мужчина.

Протянутая мне модель 149 была толщиной с фломастер. Пока я разглядывал эти ручки, Такарада-сан снял колпачок с моей авторучки, которую я ему доверил. Затем он повернул корпус, разобрал ручку примерно пополам и извлек длинную тонкую деталь.

— И перо, и конвертер в идеальном состоянии. Скажу больше, — сделал он небольшую паузу. — Ими, похоже, ни разу не пользовались.

— Да, я действительно ни разу ею не писал, — подтвердил я с легким смущением.

Такарада-сан, кивнув в ответ на мои слова, взял картридж с чернилами из коробки, поднес его к свету и слегка встряхнул.

— С этими чернилами, если быть честным, никогда не знаешь, как пойдет дело. Подойдут они или нет. Так-с… дата на гарантийном талоне… Ага. Двенадцать лет назад, однако, — поднял он на миг взгляд в удивлении.

— Да, мне подарили ее, когда мне было десять лет. Это подарок от бабушки.

Такарада-сан слегка вскинул брови:

— Десять лет… Это, получается, четвертый класс начальной школы? Простите за бесцеремонность, но для младшего школьника это слишком дорогой письменный прибор, не находите?

— Вот именно, правда? Поэтому я, хоть и получил ее в подарок, в школу с собой не брал… Так и пролежала в глубине ящика. Я и сам о ней забыл, пока недавно не наткнулся.

— Понятно. Раз она не использовалась и, судя по всему, повреждений нет, думаю, достаточно будет залить новые чернила, — улыбнулся Такарада-сан. — И вы сможете пользоваться ею без проблем. Кстати, если вы собираетесь использовать вот этот конвертер[29], я бы рекомендовал чернила во флаконах. Но если вы часто бываете вне дома, то удобнее будут картриджи. Как вам удобнее?

— А за какими проще уход? — тут же уточнил я, руководствуясь именно этим фактором.

— Если привыкнуть, и те и другие не доставляют хлопот, но если выбирать, то картриджи, пожалуй, удобнее.

— Тогда дайте мне картриджи, — решил я не раздумывая.

— Одну минуту.

Такарада-сан вышел из-за стойки, взял с полки, где, по-видимому, был отдел письменных принадлежностей, несколько маленьких коробочек и вернулся.

— В последнее время у Montblanc появились чернила разных цветов, с игривым оттенком, так сказать, — усмехнулся он тихо. — Но для письма, которое вы собираетесь написать, лучше, пожалуй, взять нейтральный цвет. Справа налево: Mystery Black[30], Midnight Blue[31], Royal Blue[32]. Чем левее, тем светлее и синее. Есть еще зеленые, фиолетовые и так далее, но они могут не подойти, да и в целом используются в более… неформальных случаях.

— Какой самый нейтральный? — поинтересовался я, задумчиво рассматривая чернила.

— Однозначно сказать трудно, но тот же цвет, который был в комплекте изначально, — это Midnight Blue. Раньше он назывался Blue Black.

Действительно, на старом картридже, который Такарада-сан не рекомендовал использовать, по-английски было написано: Blue Black.

— Тогда дайте мне тоже этот, — не стал придумывать я ничего нового.

— Слушаюсь.

Общая сумма покупки составила чуть больше двух тысяч иен[33]. Чай, который я купил в универмаге, вместе с доставкой тоже обошелся в несколько тысяч. Я отправился в Гиндзу, ожидая, что подарок бабушке и поиск чернил для авторучки выльются в приличную сумму, но на деле все оказалось удивительно дешево. И должно быть, потому, что мне повезло встретить таких добрых людей. Я передал деньги и ждал сдачу, как вдруг Такарада-сан спросил:

— Простите, письмо вы будете вкладывать вместе с чаем? То есть сначала напишете его где-нибудь, а потом вернетесь в универмаг «Мацукия»?

— Да, так и планирую. Если я передам письмо госпоже Кисиме до шести, она сказала, что вложит его в коробку с чаем и сегодня же отправит, — кивнул я.

— Тогда, может быть, такое предложение… Если хотите, вы можете написать письмо у нас на втором этаже. Обычно мы сдаем его как открытое пространство для мастер-классов по бумажным ремеслам, каллиграфии, резке печатей[34], но на сегодня ничего не запланировано. Там есть стол и стулья — самое то, чтобы спокойно писать.

От неожиданного предложения я слегка растерялся. Но мне было приятно.

— А м-можно? Честно говоря, я как раз думал спросить, нет ли поблизости тихого кафе или чайной, где можно устроиться.

Такарада-сан, слегка покачав головой, ответил:

— Пожалуйста, воспользуйтесь нашим вторым этажом. Ах да, конечно, я могу порекомендовать вам и хорошие чайные по соседству, — добавил он торопливо. — Есть, например, заведение «Хоходзуэ», где я сам постоянный клиент. Там, разумеется, подают кофе и чай, а легкие закуски тоже очень вкусные. Так что, если вам хочется просто промочить горло или чуть перекусить, я с удовольствием вас туда направлю. Но для того чтобы написать важное письмо бабушке, оно не подойдет. Потому что, как ни крути, столы и стулья в чайных сконструированы так, чтобы было удобно отдыхать и наслаждаться напитком… Думаю, вы понимаете, о чем я, — улыбнулся Такарада-сан, словно зная, что я точно должен понимать, о чем он говорит.

— …Что-то мне неловко, — сказал я и поклонился. Хотя по-хорошему надо было просто сказать: «Большое спасибо».

Такарада-сан замахал руками и с растерянным видом произнес:

— Не надо, не надо, если я заставлю покупателя так кланяться, меня боги накажут, — рассмеялся мужчина тихо. — Ну-с, а перед этим — вот ваша сдача и чек.

Такарада-сан выложил сдачу на кожаный поднос. Купюра в тысячу иен, новенькая, хрустящая, и монеты, такие блестящие, словно только что отчеканенные. У меня невольно вырвалось:

— Ого! Красота какая… Монеты, оказывается, такими красивыми бывают, да? — сказал я.

— Да, я тоже так думаю. Особенно монета в пять иен[35]. Она просто сверкает. Хоть делай из нее подвеску и носи на шее. Кстати, — добавил он с видом знатока, — вы знали, что монета в пять иен — это сплав: шесть частей меди, четыре части цинка…

— Скажите, а вы всегда так выдаете сдачу новенькими монетами?

Такарада-сан ответил «да» таким тоном, словно это само собой разумеется.

— Это и хлопотно, и комиссию платить приходится. Но я продолжаю, потому что хочу видеть, как покупатели удивляются и улыбаются. Правда, в последнее время все больше клиентов предпочитают безналичный расчет, так что мой «выход» выпадает нечасто, — сказал он с едва заметным сожалением в голосе.

— Как-то жалко класть такую красоту в кошелек, где она перемешается с другими монетами. Да и купюру складывать пополам тоже как-то не хочется, — замялся я, не зная даже, как поступить с такой красотой.

У меня кошелек-книжка, с внутренним отделением для мелочи. В студенческие годы можно было просто сунуть его в задний карман джинсов. А теперь кладешь во внутренний карман пиджака, и приходится тянуться глубже, доставать неудобно.

— Тогда давайте так, на скорую руку, — сказал Такарада-сан, положил монеты в маленький полиэтиленовый пакетик на застежке, а новенькую купюру аккуратно вложил в бумажный конверт размером с почтовую открытку.

— Что-то мне опять неловко…

Я все время, с самого начала, только и делаю, что говорю «неловко» и «простите». Это, наверное, уже привычка. Бормоча так, я достал из рюкзака недочитанную зарубежную детективную повесть[36] и заложил новую купюру между страницами. Мелочь засунул вглубь рюкзака.

— «She rides shotgun»… — окинул взглядом книгу Такарада-сан. — Хорошая книга, правда?

Хотя на книге не было обложки, Такарада-сан с одного взгляда прочитал название.

— Вы ее читали?

— Да. Судя по тому, где у вас закладка, вам предстоит еще некоторое время получать удовольствие.

Мне почему-то стало приятно. Раньше вокруг меня почти не было людей с такими же интересами. В интернете, в соцсетях, конечно, есть сообщества любителей зарубежных детективов, но я только читаю комментарии и никогда ничего не пишу сам. Знакомые смотрят на меня с недоумением, но, в конце концов, выкладывать сокровенное незнакомцам мне было как-то боязно.

Хотя сейчас, наоборот, таких, как я, встретишь редко. Некоторые даже говорят: «Я боюсь, что, если скажу правду тем, кто меня знает, они от меня отвернутся. Поэтому с невидимыми собеседниками говорить начистоту гораздо легче». И всякий раз, когда я слышу такое, я думаю: «А тогда кто я для тебя сейчас? То, что ты мне говоришь, — это правда или ты сказал это лишь для того, чтобы найти себе оправдание?»

— Ну, тогда провожу вас на второй этаж.

Я погрузился в раздумья и очнулся только от голоса Такарады-сан.

Выйдя из-за кассы, он поставил на стойку настольный звонок и табличку: «Я на другом этаже. Если понадоблюсь, пожалуйста, позвоните». Затем, приглашающим жестом сказав «Прошу сюда», повел меня в глубь магазина. Мы миновали уголок с бумагой и конвертами, куда он провел меня в первый раз, и уперлись в лестницу в самом конце. У лестницы стояла табличка: «Мастер-класс на сегодня окончен».

Мы прошли мимо нее и начали подниматься. На полпути оказалась просторная лестничная площадка, примерно в три квадратных метра, где стояли одно кресло и маленький кофейный столик. Если сесть в это кресло, отсюда, должно быть, очень удобно бесцельно разглядывать торговый зал.

— Среди наших постоянных покупателей есть один, который очень любит сидеть здесь и пить чай, — пояснил Такарада-сан, проходя дальше.

— И правда, уютно, — озираясь с интересом, кивнул я.

Такарада-сан чуть улыбнулся уголками губ и, подбадривая: «Ну, еще чуть-чуть», пошел дальше. Прямо как в горы поднимаешься. Мне стало смешно, и я тоже улыбнулся.

На втором этаже окна были шире, чем на первом, и, несмотря на то что свет не горел, весеннее солнце заливало все вокруг. Площадь, наверное, такая же, как на первом этаже, но из-за отсутствия стеллажей с товаром казалось гораздо просторнее. С правой стороны от окон была устроена небольшая приподнятая платформа в четыре с половиной татами[37].

Посередине комнаты стояли шесть столов на колесиках, похожих на обычные рабочие верстаки, расставленных буквой «П», и к каждому прилагалось по два стула. У левой стены от пола до потолка теснились ящики самых разных размеров.

— Вот тот стол. — Такарада-сан указал вдаль. Там меня ждал массивный, основательный письменный стол со стулом из той же древесины. На столешнице ничего не лежало; она купалась в солнечных лучах, пробивавшихся сквозь щели жалюзи.

Я последовал за Такарадом-сан и подошел к столу. Видно, им много пользовались: там и сям виднелись мелкие царапины. С правой стороны было черное пятно. Наверное, когда-то перевернулась чернильница. Такарада-сан отодвинул стул и сказал:

— Пожалуйста, присаживайтесь.

Я, как велено, сел. Сиденье было кожаное, с довольно жесткой набивкой, но эта жесткость оказалась приятной. Я поставил оба локтя на стол. Поверхность столешницы была глянцевой, но сквозь прикосновение ощущались тонкие, живые переливы древесной текстуры. Такарада-сан открыл средний ящик в левой тумбе. Внутри лежало около десятка книг.

— Здесь основные словари, а также книги о том, как писать письма, и о правилах этикета, — заботливо подсказал он, кивнув на открывшийся вид.

Я немного успокоился. Мне казалось, что без какого-нибудь подспорья я не справлюсь.

— Большое спасибо. Я напишу быстро. — Ответив на ходу, я достал из рюкзака, стоявшего на полу, только что купленные бумагу и конверты, картриджи с чернилами и коробку с авторучкой.

— Нет-нет, не торопитесь. Вы договорились с госпожой Кисимой на шесть? Времени еще достаточно. Постарайтесь писать как можно медленнее и аккуратнее. Потому что, как ни крути, в рукописных буквах есть выражение лица. Особенно в тех, что написаны вечным пером. Улыбающееся лицо, плачущее, сердитое, радостное, нежное… Чувства, которые вы испытываете в момент написания, так и проявляются: как выражение лица.

— …Выражение лица? — переспросил я с удивлением.

Мне это и в голову не приходило. Но ведь и правда! У каждого почерк свой. А я так привык переписываться в LINE и по электронной почте, что возможность видеть чей-то рукописный текст выпадает все реже.

Такарада-сан, попросив немного времени, отошел к ящикам рядом со столом, достал что-то и вернулся. Похоже, ящики, которыми была уставлена вся стена, служили складскими ячейками.

— Пожалуйста, возьмите. Это благодарность за ваш визит и… как бы сказать? В память о встрече с собратом по любви к переводной литературе, — протянул он тетрадь. — Наша фирменная тетрадь в очень удобном формате[38].

— А м-можно мне взять?

— Обязательно. — Такарада-сан слегка кивнул.

Тетрадь, которую он положил на стол, была в тонкой серой обложке с маленькой надписью NOTE и едва намеченными линиями в том месте, где обычно пишут название и имя. Корешок ее был черный, с кремовой наклейкой. По толщине она была примерно вдвое больше обычной.

— Как-то жалко ее использовать…

Я открыл только что полученную тетрадь. Бумага оказалась не слишком толстой и не слишком тонкой, приятной на ощупь.

— Сначала я советую вам просто выписывать все подряд: слова и фразы, которые приходят в голову. А соединять это в связный текст можно потом, — улыбнулся Такарада-сан, словно ощущая мое волнение. — Ах да! Если где-то ошибетесь или покажется, что не то, просто зачеркните одной чертой. Важно оставить возможность перечитать и подумать: «А ведь это мне, пожалуй, пригодится». Эту тетрадь никто, кроме вас, не увидит, так что писать аккуратно вовсе не обязательно. Главное — без остановки выписывать все, что рождается в голове. Это самое важное.

Выписывать, значит… Пожалуй, это и впрямь можно было назвать дельным советом.

— Если писать без остановки, ручка тоже привыкнет к руке. Кстати, вставьте, пожалуйста, картридж. Хорошо бы, чтобы чернила пошли как следует, — подсказал Такарада-сан учтиво.

Я, как велено, достал из коробок картридж и авторучку.

— Простите, а как это делается?

— Сначала снимите колпачок. У Montblanc он на резьбе, так что его нужно открутить. Затем открутите корпус от секции с пером. Да, вот так, — кивнул он, наблюдая за моими движениями. — А теперь вставьте узкий кончик картриджа в секцию. Вначале будет небольшое сопротивление, но не переживайте, просто протолкните его до конца.

Я попробовал сделать, как он сказал. Действительно, ощущалось легкое сопротивление, но, нажав чуть сильнее, я довел картридж до упора.

— Кстати, запасной картридж можно положить внутрь корпуса, — добавил Такарада-сан с вежливой улыбкой.

Следуя инструкции, я вложил один запасной картридж в корпус и снова соединил его с секцией. Затем надел колпачок на «голову» ручки и взял ее в руку.

— Пожалуйста, попробуйте написать что-нибудь, — попросил Такарада-сан. — Например, нарисовать круги или зигзаги, чтобы чернила распределились равномерно.

Такарада-сан достал из ящика стола блокнот, оторвал один лист и протянул мне. Я, как велено, провел ручкой по бумаге. Перо с золотой окантовкой легко скользнуло по поверхности. Вскоре чернила, словно послушно следуя за пером, вывели круг.

— Ого! — Я удивился. Ощущения при письме были совсем не как от карандаша или шариковой ручки. Они были свежими, непривычными. Мне стало так приятно, что я принялся рисовать спирали, писать первые буквы алфавита, «Токио» и другие случайные слова.

— Как вам? — с интересом уточнил Такарада-сан.

— Я впервые в жизни пишу вечным пером, так что не могу толком объяснить, но… это какое-то новое чувство, — оторвал я взгляд от бумаги, не сдержав улыбки. — Нажим можно менять почти без усилий, и, не знаю, как сказать… мне кажется, будто почерк стал красивее.

Такарада-сан радостно закивал, словно похвалили его самого.

— В отличие от карандаша или шариковой ручки, которые нужно прижимать к бумаге, вечное перо — инструмент, использующий капиллярный эффект[39]; ему достаточно, чтобы перо просто касалось поверхности, — принялся пояснять мужчина. — Если площадь соприкосновения шире, то линия получается толще и насыщеннее, если уже, то тоньше и легче; можно легко регулировать нажим. В этом смысле оно близко к кисти, пропитанной тушью.

— …Вот оно что. А я ничего этого не знал.

— Прошу прощения, что говорю лишнее. Ну вот, чернила уже, наверное, достаточно распределились по перу. Пожалуйста, пользуйтесь тетрадью. — С этими словами он указал на дверь у лестницы, по которой мы только что поднялись. — Туалет вон там, пользуйтесь, пожалуйста, свободно. Я буду на первом этаже. Потом принесу вам чай. Ах да, конечно, наш магазин не кафе и не чайная, — усмехнулся он, — так что вкус не гарантирую. Поскольку это бесплатная услуга, платить тоже не нужно.

В завершение он добавил:

— Ну, я внизу. — И спустился на первый этаж.

Когда Такарада-сан скрылся из виду, я снова выпрямился и повернулся к тетради. По совершенно белой бумаге тянулись линии бледно-серого цвета. Расстояние между ними было около сантиметра. Я заглянул на заднюю обложку, где значились формат и ширина разлиновки. Такую, как здесь, я, признаться, встречал впервые. Но для того чтобы бегло записывать приходящие в голову мысли, такая ширина, наверное, подходит идеально.

Я снова взял Montblanc и поставил дату в левом верхнем углу страницы. М-да, писать по-прежнему приятно. Затем дописал: «Черновик: письмо бабушке». Что-то во мне при этом почувствовало себя крутым, совсем чуточку. Потом, как научил меня Такарада-сан, я зачеркнул слово «бабушке» одной линией и сверху написал: «Нацуко-сан».

Моей бабушке было пятьдесят, когда я родился. Возможно, поэтому она не хотела, чтобы я называл ее бабушкой? Или, может быть, не желая напоминать мне о моих родителях, она, позволяя мне звать себя бабушкой, все же держалась за обращение «Нацуко-сан»? Не знаю, какова была ее истинная причина. Но она упрямо настаивала, чтобы я называл ее именно «Нацуко-сан». И при этом сама же говорила: «А имя Нацуко я не очень-то люблю». Дескать, в семье было четыре сестры, она была второй, а старшую назвали Харуко. Вот ей и досталось имя Нацуко[40].

Нацуко-сан часто говорила, что много размышляла над своим именем и именами сестер: «Старшая родилась в марте, значит, Харуко. А я, вторая, — Нацуко? Что за ерунда? Потому что я-то родилась в декабре. Младшая, Акико, родилась в апреле, а самая младшая, Фуюко[41], и вовсе родилась в июле. Они обе тоже жаловались примерно на то же. Но что поделаешь — имя дается тебе без твоего согласия». Нацуко-сан много раз рассказывала мне эту историю. «А вот твое имя — Рин — придумала я. Я вложила в него пожелание, чтобы ты всегда был человеком достойным и собранным»[42].

Я вспомнил, как Нацуко-сан рассказывала мне это. Точно! Это было летом, когда я учился в четвертом классе начальной школы.

Осенью на школьном культурном фестивале[43] мы должны были проводить церемонию половины совершеннолетия[44], и в рамках этого нам дали задание: спросить у родителей о происхождении своего имени. Теперь, оглядываясь назад, я думаю: у каждой семьи своя ситуация, и хотелось бы, чтобы учителя тогда проявили чуть больше такта. Уже тогда я смутно догадывался, что мать, не сумев воспитывать меня одна, оставила меня Нацуко-сан и с тех пор так и не забрала. Мне было десять, и во мне жило сложное чувство: вроде и хотелось узнать о своем имени больше, а вроде и нет. И то, что меня заставляли выуживать это почти насильно, в рамках домашнего задания, вызывало у меня отторжение.

Но Нацуко-сан, ничуть не выказывая беспокойства, все рассказала: как ее единственная дочь, уже на сносях, вернулась домой с огромным животом; как мой отец был женатым человеком, у которого уже была семья и дети, и он нарушил обещание развестись и жить с матерью; как мое рождение было тяжелыми мучительными родами; как мать, когда мне исполнился год, устроилась на работу в соседний город; как вскоре она вышла замуж за другого мужчину, но тот воспротивился тому, чтобы маленький я жил с ними; как мать, которая до трех лет навещала меня примерно раз в месяц, после переезда из-за перевода мужа постепенно перестала появляться. И потом…

— Ты хочешь ее увидеть? — спросила она меня.

— Не особенно, — только и смог выдавить такой уклончивый ответ.

— Но тебе уже десять… Как быстро летит время. Еще недавно ты был таким маленьким. Неудивительно, что я уже бабушка, которой стукнуло шестьдесят, — горько усмехнулась Нацуко-сан, сказав это. — Однако церемония половины совершеннолетия — надо же, школа придумала такое изящное название.

— Ты так думаешь? В отличие от настоящего совершеннолетия, ты не начинаешь вдруг уметь то, чего не умел раньше… Только лишнюю мороку с домашним заданием подкидывают. Ничего хорошего в этом нет, — проворчал я не очень довольно.

— Ну, не знаю. А мне приятно, что появляется лишний повод отпраздновать твой праздник, Рин. Потому что к тому времени, когда тебе исполнится двадцать и наступит настоящая церемония совершеннолетия, мне уже будет семьдесят. Еще вопрос, жива ли я буду.

— Что ты такое говоришь! — заволновался я. — Накликаешь беду? Все равно будешь бодренькая, вот увидишь.

— Ну, если так, тогда ладно… — Нацуко-сан на мгновение задумалась, потом решительно кивнула. — Ладно! Слушай, давай что-нибудь отметим вдвоем.

— А? Что отмечать? — не понял я, захлопав глазами.

— Ну, во-первых, то, что ты стал наполовину взрослым, а во-вторых, мои шестьдесят лет. Точно! — С этими словами Нацуко-сан внезапно выдала совершенно безумную идею: — Вот как сделаем: завтра я закрою магазин, и мы поедем на поезде куда-нибудь.

Кстати, до того дня у меня не было ни одного воспоминания о том, чтобы мы с Нацуко-сан куда-то выбирались; потому что она держала на первом этаже нашего дома аптеку и крайне редко закрывала магазин.

«Это хоть и маленькая аптека, но единственная в городе. Болезни и травмы не разбирают, выходной у них или нет». — Говоря так, она работала без выходных и праздников, закрываясь только на пару дней на О-бон[45] и Новый год. Да и то, если кто-то стучался в дверь ночью или в выходной, она выходила к ним. Так что, по сути, магазин работал круглый год без перерыва.

Я тоже, возвращаясь из детского сада или школы, сидел на скамейке у входа и ждал покупателей. Мне не было скучно: я смотрел на людей, велосипеды, машины доставки, снующие туда-сюда по улице. Поэтому, когда Нацуко-сан сказала «поедем куда-нибудь», я не сразу понял, о чем речь. Настолько редко мы с ней выбирались.

На следующий день, позавтракав, Нацуко-сан протянула мне новенькое поло и сказала:

— Переоденься в это.

Я удивился: когда она успела его приготовить? Однако я хорошо помню, как обрадовался: на груди поло была вышита эмблема моей любимой футбольной команды.

— Ты, Рин, почти не ездил на поездах и автобусах, так что на всякий случай выпей это.

Помню, как я впервые в жизни принял таблетку от укачивания. Тридцать минут на автобусе до станции, потом час на поезде — и в город с универмагом мы приехали еще до полудня.

— Давай сначала перекусим. — Сказав так, Нацуко-сан направилась в большой обеденный зал на самом верхнем этаже.

Здание было высотой, наверное, этажей в десять. Мы сели в зале с красивым видом и до тех пор, пока не принесли еду, смотрели в окно.

— Вон там здание префектуры… Сегодня воздух прозрачный, далеко видно. — Нацуко-сан была в прекрасном настроении и показывала мне то одно, то другое.

— Простите за ожидание, — раздался голос официанта у нас над головами.

Мы вернулись взглядом к столу и увидели большую тарелку, где рядом лежали сочный говяжий стейк-гамбургер и креветки фри. Это был набор ёсёку[46].

— И гамбургер, и креветки фри дома, конечно, тоже можно приготовить, но до ресторанного вкуса им далеко. Раз уж едим вне дома, то однозначно стоит выбирать только ёсёку. — С этими словами Нацуко-сан, пребывая в отличном настроении, с аппетитом уплетала креветки фри, щедро полив их соусом тартар.

Потом мы спустились на эскалаторе, поочередно заглядывая на каждый этаж.

Подробностей я не помню, но это был универмаг в нашем городе. Там было все: постельное белье и мебель, туристические принадлежности, кухонная утварь и посуда, бытовая техника, игрушки, одежда и косметика. Настоящий «универсальный магазин» — вывеска не врала. Нам было ужасно интересно просто ходить и глазеть, восклицая: «Ого!» или «И кто только такое покупает?»

По пути попался отдел письменных принадлежностей. В витрине лежали авторучки и шариковые ручки, которые с первого взгляда казались очень дорогими. От них исходила такая аура, что даже ребенку становилось ясно, что просто так, бездумно, к ним не подойти. Рядом был отдел наручных часов и ювелирных украшений. Меня, не говоря уже о Нацуко-сан, там ничего особенно не интересовало.

Нацуко-сан прошла в самый дальний угол отдела авторучек и, уставившись в витрину, долго стояла молча. Наконец она пробормотала:

— Да… все-таки Montblanc.

— Что? Montblanc? — не понял я. — Звучит как пирожное.

— Не обращай внимания. Пошли. — С этими словами она быстро отошла от прилавка.

Потом мы нашли отдел игрушек, и она сказала:

— Я хочу посмотреть косметику и всякое такое, можешь подождать здесь? Я вернусь, даже пятнадцати минут не пройдет.

И ушла одна.

На этом мои воспоминания о той поездке обрываются. Кажется, Нацуко-сан вернулась довольно быстро, не прошло и получаса, и вскоре мы отправились домой, но точно я не помню. Это было единственное мое воспоминание о том, как мы с ней куда-то ходили вдвоем.

В начале октября на школьном культурном фестивале в рамках программы провели церемонию половины совершеннолетия. Как именно проходила церемония, я точно не помню, но запомнил, что Нацуко-сан закрыла магазин и пришла посмотреть.

В тот вечер на ужин Нацуко-сан сварила красный рис[47]. И еще, что тоже было редкостью, приготовила сок, и мы чокнулись.

— Когда тебе исполнится двадцать, будем чокаться настоящим алкоголем, — пообещала она с улыбкой.

— Не знаю, стоит ли объявлять об этом уже сейчас, — со смехом ответил я.

Когда я засмеялся, Нацуко-сан протянула мне маленький сверток:

— Это тебе. Подарок.

Оберточная бумага была из того самого универмага, куда мы вдвоем ездили летом на каникулах.

— Что это? — удивленно спросил я.

— Разверни и посмотри.

Я снял ленту, аккуратно развернул бумагу и увидел красивый слип[48], а в нем коробку, которая с первого взгляда выглядела очень дорогой. На коробке была белая звезда. Я осторожно поднял крышку. На блестящей ткани лежало вечное перо.

— …Это же то самое, которое мы видели в универмаге?

— Да. Montblanc.

Я взял ручку в руки. На корпусе маленькими золотыми буквами было выгравировано «R & N».

— Я попросила выгравировать твои инициалы. Вернее, оказалось, есть такая услуга. Сначала продавец предложил: «Можно выгравировать инициалы дарителя, чтобы было “N to R”». Но мне было неловко, я отказалась. — С этими словами Нацуко-сан улыбнулась.

— Ничего себе… А это же дорого, наверное?

— Ну, дешево не дешево. Но, говорят, если хорошо ухаживать, она прослужит всю жизнь. К тому же, кажется, Икэнами Сётаро[49], знаменитый писатель исторических романов, сказал: «Ручка для современного мужчины все равно что меч». Я хотела подарить тебе настоящую вещь, — пояснила свой выбор Нацуко-сан с улыбкой.

— Понятно. Спасибо. Я буду беречь ее. Но в школу с собой такую не возьмешь… — с грустью вздохнул я.

— Ну, когда у тебя появится любимая девушка, используй ее, чтобы написать любовное письмо. А до тех пор можешь просто хранить. Она же не испортится, — рассмеялась она. — Ну, давай есть красный рис.

Я мельком взглянул на нее: Нацуко-сан улыбалась, но глаза ее были полны слез, готовых вот-вот пролиться. Обычно я бы поддразнил ее: «Чего плачешь?» — но почему-то почувствовал, что не стоит сейчас этого делать.

Я посмотрел на тетрадь перед собой. Там было написано: «Универмаг», «Гамбургер и креветки фри», «Церемония половины совершеннолетия», «Красный рис», «Montblanc». Я обвел все это большим кругом.

Вдруг меня отвлек оживленный говор. Я выглянул в окно на улицу внизу. По тротуару, перекидываясь футбольным мячом, прошла группа подростков в школьной форме, наверное, ученики средней школы. В Гиндзе такая шумная компания смотрелась непривычно. Я загуглил на телефоне: неподалеку от станции Симбаси оказалась средняя школа. Видимо, они возвращались оттуда.

В средней школе у меня не было особенно выраженного периода бунта. Я рос послушным ребенком, думаю. Может быть, в глубине души я чувствовал себя виноватым перед бабушкой Нацуко-сан за то, что она воспитывала меня вместо матери? Только один раз, когда я учился во втором классе средней школы[50], по дороге домой после трехсторонней встречи[51] мы повздорили, и я ляпнул: «Ты мне даже не мать!» Лицо Нацуко-сан в тот момент, такое печальное и удивленное, я помню до сих пор. Говорят, даже в близких отношениях нужна вежливость, но эти слова были из тех, которые нельзя произносить именно потому, что вы близки. Однако Нацуко-сан особенно не упрекала меня, промолчала, пропустив все мимо ушей. И это взрослое поведение ранило меня еще сильнее.

И в старшей школе, и в университете мне повезло: можно было ездить из дома. Правда, дорога занимала два часа в один конец, и в старшей школе это было тяжело совмещать с клубной деятельностью[52], а в университете — с подработкой и экспериментами в лаборатории. С оплатой учебы помогли стипендии, так что кое-как выкручивались, но проситься на квартиру было неловко. Тем более что Нацуко-сан не говорила «уезжай», а вставала рано утром, завтракала вместе со мной и готовила мне обед в контейнер[53].

— Не дам твоим друзьям сказать, что твой обед пахнет старичьем! — С этим самопровозглашенным девизом она каждый день готовила мне яркие, красочные бенто, используя книги, журналы и интернет. — Заодно и мой обед становится разнообразнее. Одним выстрелом двух зайцев.

Она смеялась, говоря так, но ей, наверное, было нелегко. Ее курица карааге[54], мини-гамбургеры и мильфей-кацу[55] были просто божественны, и друзья часто клянчили: «Дай одну штучку!» Гарниры — картофельный салат, морковь сирисири, толченый репейник, лопух кимпира[56] — тоже были очень вкусными, и я всегда с нетерпением ждал обеда.

Кроме этих обильных закусок, она клала два больших онигири[57]. Один был неизменно с умэбоси[58], другой — с солеными водорослями комбу[59]. Умэбоси был обернут листом нори, а соленый комбу обычно она оборачивала сушеными тертыми водорослями тороро-комбу[60]. Каждый онигири был в два раза больше обычного, так что даже после занятий в клубе мне хватало до самого ужина.

Когда я начал жить один, я стал покупать онигири в круглосуточном магазине. Первый раз, взяв его в руку, я поразился тому, какой он легкий. Ничего удивительного: в Токио много людей, которые беспокоятся, что едят слишком много. Я, если честно, и пять штук съем и все равно не наемся, но они дорогие, так что приходится ограничиваться тремя. Поэтому в последнее время мне даже снятся сны, где я вгрызаюсь в онигири, которые налепила для меня Нацуко-сан.

Но вот что обидно: переехав в Токио по случаю устройства на работу, я с новой силой осознал, как много я не умею. За месяц до переезда Нацуко-сан устроила мне интенсивный курс домашних дел: с уборкой и стиркой я еще кое-как справляюсь, но с готовкой у меня полный провал. По крайней мере, я хотя бы научился пользоваться рисоваркой. А все остальное оставляло желать лучшего, поэтому я ограничивался растворимым мисо-супом и покупными готовыми блюдами. Вокруг моей квартиры полно круглосуточных магазинов и супермаркетов, я перепробовал готовую еду из разных мест, но вкус был все равно чужим, непривычным. Голод утолить можно, но чтобы на душе стало спокойно и легко — такого нет. С тех пор как я переехал в Токио, может быть, ни разу не случалось, чтобы, отведав что-то, я почувствовал, как оттаивает сердце.

Поэтому сегодня в обед я расщедрился; пошел в старый ресторан западной кухни и заказал фирменный куриный рис[61] с креветками фри. К ним прилагались консоме[62] и маленький салат. Цена за этот небольшой набор была даже немного шокирующей, но я решил считать это наградой самому себе. Вкус был безупречный, и почему-то я вспомнил гамбургер с креветками фри, которые мы ели с Нацуко-сан, когда ходили в универмаг. И еще я подумал: хорошо бы съесть это все вместе с ней. А что она ела сегодня в обед?

Я поднял взгляд от тетради. На краю стола стояли чайная чашка, белоснежное влажное полотенце, аккуратно свернутое в длинной бамбуковой корзиночке, и на деревянной тарелочке лежали дораяки[63]. Рядом была приклеена записка: «Пожалуйста, отведайте, когда будете отдыхать».

Когда Такарада-сан успел это приготовить? Я совершенно не заметил. Надо мной и друзья по студенчеству, и новоиспеченные коллеги смеются: «Рин, когда ты сосредоточен, ты вообще перестаешь замечать, что вокруг происходит». В этом есть доля инфантильности, и уж мне-то, человеку, который пользуется любезностью и столом в первом же попавшемся магазине, такое поведение совсем не к лицу. Мне стало стыдно за себя.

В тетради у меня появились новые записи: «Трехсторонняя встреча», «Первая ссора», «Карааге», «Морковь сирисири». Кое-где чернила расплылись, кое-где — подсохли. Я и раньше замечал, что из глаз текут слезы. Но если прикоснуться к ним рукой, они, наверное, хлынут неудержимо. И это пугало больше всего, потому я не решался прикасаться к лицу.

Полотенце было приятно прохладным. Из чашки поднимался пар. Похоже, с тех пор, как он все это принес, прошло не так много времени. Я развернул полотенце и закрыл им лицо обеими руками. Прохлада приятно легла на распухшие от слез веки. В последний день перед отъездом в Токио Нацуко-сан сказала: «Я ведь какое-то время не смогу кормить тебя тем, что сама приготовила» — и наготовила кучу всего, что я люблю. А еще она приготовила красный рис, впервые со дня церемонии половины совершеннолетия.

Ее семидесятилетие и мое совершеннолетие[64] прошли незамеченными. Мы так и не смогли их отпраздновать, потому что у нас не совпали планы. Если честно, это я просто не смог подстроиться, потому что ставил подработки и лабораторию превыше всего…

Пока я без разбора набрасывался на еду, которая покрывала весь стол, Нацуко-сан смотрела на меня с удовольствием.

— Нацуко-сан, ты тоже ешь, — кивнул я на блюда, которые она не тронула.

— …Хорошо. Потом. — Она отпивала глоток за глотком остатки пива, которое мы налили, когда чокались, и кивала.

— Ну что с тобой? Какая-то ты невеселая.

— А? Да… м-м, наверное, слишком усердно готовила, немного устала. — Нацуко-сан слабо улыбнулась. — Рин, слушай.

— М?

— Нет, ничего… Токио, наверное, будет здорово. — Сказав это, она добавила: — Токио… интересно. Хотелось бы и мне съездить.

— Так приезжай в гости, чего тебе стоит?

Нацуко-сан молча покачала головой:

— Если речь о поездке просто так, я и сама бывала в Токио. Только это было много десятков лет назад.

— …Ну и ладно.

Разговор снова прервался. Только старые маятниковые часы, висящие на столбе[65], отбивали «тик-так», разносясь по столовой. Сколько же прошло минут? Я отложил палочки и посмотрел на Нацуко-сан.

— Нацуко-сан, слушай.

— М?

— Я вот… все хотел спросить… меня давно это мучает, — начал я не очень уверенно. — Помнишь, когда я учился в средней школе, я наговорил тебе грубостей? Прости меня. Я все хотел извиниться за те слова… «ты мне даже не мать».

Нацуко-сан на мгновение удивилась, но сразу же тихо улыбнулась:

— Ты об этом переживал?

— Да, потому что я сказал ужасные вещи.

Нацуко-сан слегка покачала головой и повернулась ко мне:

— Честно говоря, тогда мне было немного больно. Но потом я подумала: твоя мать не раз осыпала меня куда более жестокими словами, так что по сравнению с ними это ерунда. Скорее, мне даже было немного приятно.

— Приятно?

— Да. Потому что ты всегда ко мне относился с такой осторожностью, с такой вежливостью… Мог бы и почаще капризничать, ничего страшного не случилось бы…

— Что ты такое говоришь… — удивился я, но дальше слова не шли. На самом деле было еще кое-что, что я хотел сказать. Но почему-то я снова не смог вымолвить это.

— Слушай, Рин. Я тоже должна перед тобой извиниться. — Нацуко-сан поставила стакан и выпрямилась. — Когда тебе было десять, в ту пору с церемонией половины совершеннолетия… твоя мать объявилась. Сказала, что хочет забрать тебя обратно.

— Вот как…

— Да. Сказала, что ее муж уезжает в заграничную командировку и она не знает, ехать ли с ним. Говорит, он может уехать один, а она останется в Японии, заберет тебя, и вы будете жить вдвоем. А если она уедет за границу, то не вернется ближайшие десять лет, и тогда второго шанса жить с тобой у нее, наверное, уже не будет.

Я слышал это впервые. И слушал, кажется, не дыша.

— Меня это взбесило. Такая эгоистка, — выдохнула Нацуко-сан шумно. — Но она твоя родная мать, и я не знала, что делать. Она просила: «Дай мне поговорить с Рином». Но ребенок в десять лет… это такой чувствительный возраст, о каком спокойном решении может идти речь? Я была против. В общем, наши разговоры ходили по кругу. И тогда я предложила пари.

— Пари?

Нацуко-сан кивнула и продолжила:

— Помнишь, как мы летом ездили в универмаг вдвоем?

— Да… — с трудом выдавил я из себя.

— Помнишь, я оставила тебя в отделе игрушек и ненадолго ушла?

— А, ну да. Ты сказала: «Посмотрю косметику, скоро вернусь, подожди здесь».

— В тот момент твоя мать стояла прямо перед тобой.

У меня не нашлось слов.

— Мы договорились: если ты окликнешь ее и скажешь «мама?» — я отдам тебя… — Глаза Нацуко-сан наполнились слезами. — Мне тогда только что исполнилось шестьдесят, некоторые мои одноклассники уже умерли. Я боялась, доживу ли до того дня, когда ты встанешь на ноги. И в то же время мне так хотелось продолжать жить с тобой. Поэтому, когда она пришла ко мне, я действительно растерялась. Я предложила пари… но так боялась узнать результат, что убежала наверх, словно это могло спасти меня от того результата, которого бы я не хотела… И тогда же заказала ту самую авторучку.

Нацуко-сан, сама того не замечая, все продолжала называть свою дочь «она». Промокнув глаза салфеткой, Нацуко-сан тихо продолжила:

— Минут через двадцать я вернулась в отдел игрушек и увидела, как ты стоишь у витрины с пластиковыми моделями и внимательно их разглядываешь. Мне стало так легко… я чуть не рухнула там же, на месте. До сих пор помню это чувство. Потом она позвонила и сказала, что так и не решилась заговорить с тобой. «Видимо, не видеться с ним семь лет все же было ошибкой…» — сказала она тогда.

— Угу… — ответил я тихо, не зная даже, что должен чувствовать сейчас.

— Рин, прости меня. Наверное, все-таки стоило устроить вам встречу, чтобы вы поговорили. Если бы я так сделала, у тебя, возможно, была бы другая жизнь. Прости… — прошептала Нацуко-сан, совсем закрыв глаза.

— …Нет, все нормально, — едва выдавил я из себя эти слова. — Спасибо за угощение. — Сказав это, я оставил Нацуко-сан и ушел к себе в комнату.

Комната, из которой я уже отправил большую часть вещей, была пустой и гулкой. Вспомнив о подарке, я порылся в ящике стола и нашел авторучку Montblanc, которая все это время лежала без дела. Я осторожно положил ее в рюкзак и, под звуки того, как Нацуко-сан мыла внизу посуду, незаметно провалился в сон.

Когда я закончил переписывать письмо начисто, была уже половина пятого. Начал я так:

Я хочу пропустить вступления[66]. Нацуко-сан, как вы поживаете? У меня все хорошо.

Затем я написал, что получил первую зарплату в пятницу; что старший коллега посоветовал: «На первую зарплату стоит купить подарок тому, кто тебе помог», и я поехал за покупками в Гиндзу; что в Гиндзе я оказался впервые и был поражен количеством людей; что от обилия магазинов и товаров я растерялся и не знал, что выбрать. Написал и о том, что в универмаге ко мне обратилась опытная продавщица по имени Кисима-сан и я посоветовался с ней. И что чай, которым она меня угостила, оказался настолько вкусным, что я решил подарить его Нацуко-сан.

Я написал о том, как Кисима-сан посоветовала: «Хорошо бы добавить письмо». И о том, как она дала мне нарисованную от руки карту и я отправился за бумагой и конвертами в «Сиходо» — старую лавку письменных принадлежностей. Конечно, я упомянул и то, как владелец магазина, Такарада Кэн — имя, словно созданное для такого места[67], — обслужил меня с вниманием и заботой. И как благодаря его доброте я сейчас сижу за столом на втором этаже и пишу это письмо… Словом, я описал все, что произошло за сегодняшний день.

— Прямо дневник какой-то… — пробормотал я и горько усмехнулся.

А потом добавил: «В Токио тоже много добрых людей. Не волнуйтесь».

Закончив письмо, я с облегчением потянулся прямо на стуле. Но, опуская руки, задел коробку с авторучкой, и она с глухим стуком упала на пол. Я поспешно встал и присел на корточки. Тканевая подложка выскользнула из коробки, а рядом лежал маленький сложенный листок. Я поднял все это, снова сел на стул и развернул бумагу.

Почерк был Нацуко-сан. Его я узнал бы из тысячи, только она писала с нежными завитками, напоминающими цветочные лозы:

Рин.

Я не могу передать тебе это чувство сейчас, поэтому тихо спрячу его здесь.

Рин, с тех пор как ты родился, я была по-настоящему счастлива. Сколько нам еще суждено быть вместе? Я не знаю, потому что я на пятьдесят лет старше тебя. Да и никто, наверное, не знает. Если бы желания сбывались, я хотела бы всегда быть рядом и смотреть на все, что с тобой происходит.

Каким взрослым ты станешь?

Кем будешь работать?

Мне даже интересно, кого ты полюбишь. И страшно: вдруг тебя обманет плохой человек? Ты ведь очень добрый… Но я понимаю, что такая забота может быть тебе в тягость, поэтому, пожалуйста, расправь крылья и лети высоко.

И всегда оставайся достойным и собранным человеком.

Но… пока ты не вырос, позволь мне еще немного побыть рядом.

Сколько времени прошло? Слезы никак не хотели останавливаться. Я перечитал письмо раз пять и только тогда заставил себя остановиться. Если продолжу, буду читать его бесконечно. Я вытер лицо влажным полотенцем, аккуратно сложил письмо от Нацуко-сан и спрятал его обратно под подложку. А затем разорвал только что переписанное начисто письмо.

Я встал со стула и посмотрел на небо над Гиндзой, уже окрашенное закатным красным. Сделал три глубоких вдоха, чтобы успокоиться, снова взял в руку вечное перо и повернулся к совершенно чистому листу.

Я отбросил все черновики и, позволив перу следовать за движениями души, начал писать заново. Я не только попытался передать благодарность, ту самую, что все время ускользала, сколько ни подворачивался случай, но и вылил в слова все, что думаю о Нацуко-сан. Даже то, что никогда не смог бы произнести вслух, странным образом удалось написать. Наверное, в этом вечном пере есть немного ее волшебства.

Когда я опомнился, около семи листов[68] уже были исписаны. В конце я написал:

Мне, уже взрослому, стыдно в этом признаваться, но… Если бы можно было, я бы сейчас же прилетел к вам, Нацуко-сан. Наплакался бы до изнеможения, а потом наелся бы досыта вашей стряпни.

Но вы не позволите мне бросить работу, поэтому я постараюсь еще немного. Вам, наверное, тоже одиноко, я понимаю, но потерпите еще чуть-чуть. На О-бон у меня будет отпуск. Пожалуйста, подождите меня до тех пор. Я напишу вам еще. Той самой ручкой, которую вы мне подарили.

Ну, до встречи.

Я глубоко вздохнул и в тот же миг услышал голос за спиной:

— Закончили?

— Да… наконец-то. Спасибо большое за чай и дораяки — было очень вкусно, — поблагодарил я, кивнув.

— Что вы, что вы, — замахал смущенно руками Такарада-сан.

— Скажите, а что писать на конверте? Раз письмо отправляют вместе с чаем, адрес, наверное, не нужен…

— Имя получателя лучше указать. А на обратной стороне достаточно вашего имени, как отправителя, — охотно подсказал Такарада-сан. Он достал из ящика книгу, открыл ее и положил передо мной. — Вот образец.

Я, сверяясь с ним, написал: «Госпоже Нацуко R», а на обороте — «Рин». Сложил письмо втрое, вложил в конверт, заклеил клапан и нарисовал сверху значок, означающий «запечатано».

— Фу-у-ух… — Вздох вырвался сам собой.

Такарада-сан чуть улыбнулся и протянул мне бумажный пакет с логотипом магазина:

— Передайте госпоже Кисиме, чтобы не испачкалось.

Раньше я бы, наверное, только пробормотал: «Простите за беспокойство». Но сейчас, сам того не заметив, я встал, поклонился и сказал:

— Большое вам спасибо.

И сам удивился этой перемене.

— Не надо, не надо. Мне приятно, что я смог вам помочь, — скромно улыбнулся Такарада-сан. — Ну, поспешите в универмаг «Мацукия». Остался последний рывок.

Пока я складывал вещи в рюкзак, Такарада-сан протянул мне маленький сверток, перевязанный простым узлом.

— Простите, но не могли бы вы передать это госпоже Кисиме? — попросил он негромко.

— А это что?

— Так… небольшая благодарственная записка.

На узле было написано: «Госпоже Кисиме», а на обороте — «Кэн». «Все-таки люди в Гиндзе особенные», — подумал я.

— Хорошо, передам, — согласился я, взяв записку.

Я положил ее в пакет вместе с письмом. Почему-то возникло чувство, будто мне поручили что-то важное. По дороге сюда я блуждал, не находя пути, но обратно идти оказалось куда легче. До универмага «Мацукия» я добрался быстрее, чем за половину того времени. Когда я спустился на эскалаторе в подземный этаж, Кисима-сан стояла там, словно поджидая меня.

— С возвращением, — улыбнулась она вежливо и тепло.

— Извините, что задержался.

Совсем как разговор с Нацуко-сан. Мне стало смешно, и я невольно улыбнулся.

— Простите за ожидание. Вот, передаю. — Я достал письмо из рюкзака и протянул его Кисиме-сан. К моему удивлению, она приняла его обеими руками и поклонилась так, словно молилась.

— Хорошо, я передаю на хранение, — ответила она тихо. Ее лицо в этот момент было прекрасно своей сосредоточенностью. Я невольно залюбовался, но тут же вспомнил о поручении Такарады-сан.

— И еще… вот, мне передали в «Сиходо». — С этими словами я протянул бумажку, завязанную простым узлом.

Кисима-сан, увидев ее, с неожиданной фамильярностью заметила:

— Ого, Кэн-тян и сам научился делать такие изящные вещи, — и тут же развязала узел.

— А что там написано? — спросил я, не удержавшись.

— Ой, а вдруг это любовное письмо? Невежливо спрашивать, знаешь ли. Шучу-шучу, — рассмеялась она, развернув письмо. — «Благодарю вас за рекомендацию такого замечательного клиента. Получена большая партия новых открыток. С нетерпением ждем вашего визита в ближайшее время». Мог бы написать что-нибудь и пособлазнительнее. Но для Кэна-тян и так отлично. — Она весело рассмеялась.

Я выпрямился и поклонился Кисиме-сан:

— Огромное спасибо за все. Вы мне очень помогли.

Кисима-сан на мгновение удивилась, но сразу же ответила красивым поклоном, выпрямив спину:

— Помилуйте, что вы. Это я должна вас благодарить.

Я смог сказать «спасибо» именно тогда, когда хотел. Может быть, это мелочь, но для меня это стало, пожалуй, самым главным приобретением за сегодняшний день.

* * *

Дождливая Гиндза напоминала гравюру в стиле син-ханга[69], но из-за отсутствия крытых галерей и подземных переходов покупателей было немного. Такарада Кэн, владелец магазина письменных принадлежностей «Сиходо», закончив приготовления к открытию, выставил у входа стойку для зонтов.

Мокрая от дождя молодая зелень ив ласкала глаз, а киноварный цвет старого почтового ящика перед магазином казался еще ярче. Он немного постоял, глядя на безлюдную улицу, затем вернулся внутрь. Когда он уже собирался закрыть двустворчатую стеклянную дверь, к магазину подошел молодой покупатель. Кэн придержал дверь рукой и мягко произнес:

— Добро пожаловать.

— Вы меня помните?

Молодой покупатель с улыбкой озорного ребенка аккуратно сложил пластиковый зонт, который держал в руке, и поставил его в стойку.

— Конечно помню, господин R. Добро пожаловать.