Тишина в «пятизвездочном склепе» стояла такая, что Софья слышала собственное сердцебиение. И пищеварение. И, кажется, даже рост волос.

— Так, — сказала она вслух, потому что молчать в этой тишине было страшнее, чем говорить. — Подведем итоги, Людмила Огурцова. Ты хотела принца? У тебя есть принц. Оборотень, красавец, глава клана. Правда, вместо кольца он подарил тебе бункер, а вместо «я люблю тебя» обнюхал, как таможенная овчарка. Но в романах пишут, что мужчины не умеют выражать чувства. Вот он и не выражает. Вообще. Никак. Уже которую неделю.

Голос глох, будто стены его проглатывали. Ни эха, ни отзвука. Софья поежилась и продолжила рассуждать, загибая пальцы.

— Плюсы. Кровать шире, чем вся моя съемная комната. Душ с шестью режимами, один из которых называется «тропический ливень». Спасибо, в тропическом ливне я сегодня уже побывала. Холодильник, набитый едой, как будто меня откармливают. — Она осеклась, покосилась на живот и решила эту метафору не развивать. — Гранатовый сок, целых шесть бутылок. Это же почти забота? Будем считать, что забота. В моем положении выбирать не приходится.

Она встала и прошлась вдоль стены, ведя пальцем по холодному камню.

— Минусы. Окон нет. Дверь открывается только снаружи. Дизайн интерьера в стиле «дорогая усыпальница фараона». И этажом выше живет беременная женщина с огненной магией, которая мечтает сделать из меня шашлык. — Софья вздохнула. — С другой стороны, в общежитии медучилища соседки были хуже. Те огнем не плевались, но борщ мой жрали. Тут борщ весь мой. Очко в пользу склепа.

Взгляд зацепился за книжную полку. Софья подошла и застыла.

«Мой Нежный Орк». Все семь томов. Включая восьмой, бонусный, «Орк и колыбель», который она сама еще не читала, потому что жаба душила отдать за него семьсот рублей.

— Очень смешно, — сообщила она полке. Уголки губ дрогнули сами собой. — Кто-то тут у вас с юмором. Ставлю на белобрысую с хвостом.

Она вытащила восьмой том, взвесила в руке и вдруг почувствовала, как ноги подкашиваются. Не от страха. От усталости, которая копилась сутки и теперь обрушилась разом, как снег с крыши. Отель, желтые глаза в тумане, крик Дианы, чудовищная скорость корня под землей, черные глаза Ярослава над ее животом. Организм выставил счет за все сразу.

Софья доползла до кровати, зарылась в одеяло и прижала книжку к груди, как в детстве плюшевого зайца.

— Стены тут метровые, — пробормотала она, засыпая. — Сам сказал: даже он снаружи меня не учует. Значит, и та тварь не учует. Я в домике. Я в самом крепком домике на свете…

Мысль растворилась, так и не успев подойти к логическому финалу. Софья провалилась в сон, глубокий и черный, как колодец.

Музыка заиграла в третьем часу ночи.

Она не просочилась сквозь стены, потому что эти стены не преодолел бы и артобстрел. Она родилась прямо в воздухе. Тихие, заунывные переборы струн звучали в подвальной комнате-клетке, где им неоткуда было взяться. Сямисэн плакал где-то очень далеко и одновременно у самого изголовья, и каждая нота дрожала, как натянутая жила.

Температура рухнула. Иней пополз по горлышкам бутылок с гранатовым соком. Дыхание спящей Софьи вырывалось изо рта облачками пара.

Под потолком вспыхнул огонек. Фиолетово-синий, он лениво проплыл над кроватью и погас. За ним второй. Третий. Огни разгорались и таяли, разгорались и таяли, отмеряя такт чужой колыбельной.

Софья села.

Глаза ее открылись, но девушка не проснулась. Взгляд остекленел и смотрел сквозь стену, сквозь фундамент, сквозь землю, куда-то туда, откуда звала музыка. Лицо разгладилось. Ни страха, ни мыслей. Она откинула одеяло, спустила босые ноги на ледяной пол и даже не вздрогнула.

Восьмой том «Орка» соскользнул с кровати и шлепнулся обложкой вверх. Нарисованный орк нежно прижимал к груди колыбель. Никто на него не посмотрел.

Софья подошла к базальтовой плите. К той самой двери, о которую, по замыслу Демида, должен был обломать зубы взвод боевых магов. К замкам, которые Ярослав считал самой надежностью.

Плита ее узнала.

Руны Демида мигнули, вчитались в мана-каркас стоящей перед ними девушки, нашли там знакомую, родственную, древнюю подпись и почтительно погасли. Камень вздохнул и отъехал в сторону сам, услужливо, как швейцар перед хозяйкой.

Софья вышла.

Логово спало, словно прикрытое невидимым пологом, который опустился на усадьбу вместе с туманом.

Софья прошла винный погреб. Бутылки бургундского проводили ее равнодушными отражениями в боках. Поднялась по лестнице. Скрипучие ступени не издали ни звука.

На кухне, выпрямившись на стуле, спала Иллириэль. Эльфийка, которая просыпалась от падения снежинки на крышу и держала под подушкой четыре ножа, сейчас дышала ровно и глубоко, и пальцы ее безвольно лежали на рукояти клинка, так и не сомкнувшись.

В комнате у оружейной храпел дед Корней. Дробовик покоился поперек колен. Единственный глаз бегал под веком: деду снился Выборг, восемьдесят четвертый год, и даже там, во сне, он не слышал шагов босых ног за стеной.

Руны-Датчики Лизы, ее хитрые сигналки из звездного железа, натянутые по всем коридорам, пропускали Софью, как пропускают своих.

Софья ничего этого не видела. Она шла. Парадная дверь распахнула перед ней створки, впустив в холл запах дождя.

Двор встретил ее ливнем. Вода хлестала по плитам, разбивалась о них в ледяную пыль, за секунды промочила рубашку насквозь. Софья не почувствовала. Она ступала босиком по затопленному камню, и холод обтекал ее, не смея прикоснуться. Впереди, за пеленой воды, чернел кованый забор, и над ним мерцал, переливался, дышал фиолетовый купол барьера.

Корни Игорька оплетали ограду сплошным багровым узлом. Днем эти корни ловили ворон на лету и однажды сожрали дрон службы доставки вместе с пиццей. Сейчас, при приближении Софьи, они дрогнули, обмякли и расползлись в стороны, освобождая дорогу.

Огромное дерево склонялось перед тем, что зрело в её Крови. Перед Высшим Хищником корни капитулировали без единого выстрела.

Софья подошла к решетке вплотную. По ту сторону забора, в клубящемся сером тумане, стоял зверь.

Черно-рыжий, огромный, он не шевелился вовсе, и дождь проходил сквозь него, не касаясь шерсти. Восемь хвостов стелились за спиной, как дым. Девятый обрывался обгрызенным обрубком. Желтые глаза горели ровно и низко, светом очень старых свечей.

Софья остановилась напротив. Их разделяли прутья решетки и купол маны. По меркам этой ночи, ничего не разделяло.

Зверь заговорил. Голос его не тревожил воздух. Он рождался сразу внутри головы, тихий шепот, шелест шелка по лезвию.

— Не бойся. Впрочем, ты и не боишься. Ты спишь. Так даже честнее: наяву вы, люди, все время лжете, а во сне вам лгать лень.

Хвосты шевельнулись, разгоняя туман.

— Ты боялась чудовища, но открою секрет, девочка. Та кицунэ умерла давно. Века назад. От нее осталась лишь я, тень без воли и самости, которая гналась за последним украденным клочком себя. За тем клочком, что зашили в тебя, как контрабанду в подкладку.

Зверь наклонил голову. В желтых глазах не читалось ни злобы, ни голода. Только усталость, отполированная столетиями до зеркального блеска.

— Я могла бы выпотрошить тебя и забрать свое. Но знаешь, что я поняла, когда этот… — лиса аж задохнулась от возмущения, — молодой нахал отгрыз мне хвост и проглотил, причмокивая? Что цепляться дальше не за что. Прятаться бессмысленно, Молодой Волк рано или поздно возьмет след. Старая лиса свое отбегала, но она… не хотела бы закончить воротником. А ты… В тебе уже растет буря, и мой огонь уже вплетен в твой. Вас не разделить, не убив обоих. Так зачем резать, если можно соткать полотно? Пора явиться на свет новой кицунэ. Молодой.

Звериная морда растянулась в подобие ухмылки.

— С этой минуты свою судьбу решаешь ты сама. Никаких больше вердиктов от альф, докторов и баронов. Забавно выйдет: они все решали, кем тебе быть, а точку поставила я. Последняя шутка старой лисы. Мы, лисы, без шутки даже умирать не садимся.

Зверь поднял тяжелую лапу и прижал ее к барьеру снаружи. Фиолетовая мана зашипела под подушечками.

Софья, не выходя из транса, подняла руку и приложила ладонь к куполу изнутри. Зеркально. Точно напротив.

Барьер, обязанный жечь, испепелять и поднимать тревогу на всю усадьбу, пропустил ее ладонь в себя, как теплая вода.

Очертания зверя, и без того туманные, начали размываться. Черно-рыжий туман сорвался с его шкуры и хлынул сквозь прутья, сквозь купол, сквозь дождь, ввинчиваясь в ладонь Софьи. Он вливался в нее ровным, мощным потоком, и с каждой секундой зверь по ту сторону бледнел, истончался, распускался на пряди. Последними погасли желтые глаза. Показалось, или в самом конце они прищурились от удовольствия, словно после хорошей шутки.

Туман впитался без остатка. И Софья вспыхнула.

Серебристо-фиолетовый свет залил двор, пробился сквозь ливень, окрасил мокрый камень в цвета северного сияния. Тело ее перестраивалось на ходу, стремительно и безболезненно, как перестраивается мелодия, перетекая из минора в мажор.

Уши поползли вверх. Вытянулись, заострились, прошли сквозь мокрые волосы двумя чуткими лисьими треугольниками. Губы приоткрылись, и во рту с тихим хрустом выдвинулись клыки, тонкие и длинные. Лицо разгладилось, кожа засветилась изнутри, будто под ней зажгли лампу.

Усталая, зареванная медсестра стерлась, и проступила кто-то другая: тоньше, ярче, опаснее.

А за спиной развернулись хвосты.

Они соткались из сгустков фиолетового света, один за другим, взметнулись веером и опали, качнув Софью назад. Она переступила босыми ногами, удерживая равновесие под непривычным весом. Восемь хвостов струились за ней, длинные, призрачные, пушистые даже на вид.

Девятый торчал коротким обрубком, отросшим едва наполовину.

Память о чужом укусе передалась по наследству вместе со всем остальным.

…Свечение погасло. Сямисэн оборвался на полуноте, словно музыканту дали по рукам.

И Софья проснулась.

Транс слетел мгновенно, как сдернутая простыня. Она стояла босиком под проливным дождем, посреди двора, в мокрой насквозь рубашке, и совершенно не помнила, как здесь оказалась.

Первым делом она отметила странности. По пунктам, как учили в реанимации.

Пункт первый: ей не было холодно. Ливень лупил ледяной, а внутри разливалось ровное, уютное тепло, будто она проглотила солнце и оно прижилось.

Пункт второй: за спиной что-то висело. Тяжелое. И оно шевелилось. Причем, что характерно, шевелилось в такт ее мыслям.

Пункт третий: во рту что-то мешало. Она осторожно провела языком по зубам и наткнулась на клыки. Язык замер.

— Так, — сказала Софья очень спокойно. Голос прозвучал незнакомо: глубже, звонче, с легкой бархатной вибрацией. — Без паники. Это сон. Стресс, беременность, гормоны, надо просто соленых огурчиков навернуть и всё пройдет. Сейчас я посмотрю вниз, увижу обычную лужу, и в ней будет обычная я.

Она посмотрела вниз.

Из лужи на нее глянула девушка с острыми лисьими ушами, горящими желтыми глазами и веером призрачных хвостов за спиной. Девушка была, чего уж скрывать, ослепительно красива. Даже обрубок девятого хвоста смотрелся не увечьем, а дерзким дизайнерским решением.

Софья подняла руки и ощупала лицо. Отражение повторило. Пальцы наткнулись на клык. Отражение наткнулось тоже.

Она набрала полную грудь воздуха.

Визг, который огласил окрестности, поднял ворон с деревьев в радиусе трех кварталов, разбудил сторожевого пса на заброшенном заводе и, кажется, был зафиксирован сейсмографами.

Софья зажала рот ладонью, но визг уже перешел в нечто среднее между рыданием и, внезапно, смехом. Потому что хвосты от ее визга распушились и встали дыбом, все восемь с половиной, и в луже это выглядело так глупо и так восхитительно, что не засмеяться было невозможно.

— Мамочка, — выдохнула она, глядя на желтоглазую красавицу в отражении. Внутри гудела сила, огромная, теплая, ее собственная. — Девочки в общежитии не поверят.

А потом добавила, тихо и почти мстительно, вспомнив холодный вердикт черных глаз:

— Тонкокостная, значит. Ну-ну.

За воротами, там, где недавно стоял зверь, туман уже разошелся. На мокрой земле осталась одинокая проплешина сухого места, по форме подозрительно напоминающая ухмыляющуюся лисью морду.

Первое, что выяснила Софья о жизни с девятью хвостами: ходить с ними невозможно.

Она сделала шаг по мокрым плитам, и хвосты качнулись назад всей своей призрачной массой, потащив ее за собой, как парашют десантника при боковом ветре. Софья взмахнула руками, устояла, сделала второй шаг. Хвосты обиженно мотнулись влево. Ее занесло, босая пятка проехала по скользкому базальту, и лишь чудом она не села в лужу, из которой на нее двадцать секунд назад смотрело желтоглазое нечто.

— Спокойно, — прошипела она сквозь новые клыки. — Ты медсестра. Ты ставила капельницы в движущейся скорой. Ты справишься с собственной… кхм… кормой.

Уши на макушке прижались от грохота ливня. Она чувствовала их так же ясно, как пальцы: два перепуганных треугольника, которые норовили сложиться и спрятаться в волосах. Каждая капля лупила по перепонкам барабанным боем. Мир вообще стал оглушительным: дождь ревел, водосток захлебывался, где-то за три квартала истошно брехала собака, и Софья слышала, как у собаки от лая заходится сердце.

Ужас-то какой…

Третий шаг. Четвертый. На пятом что-то щелкнуло. Не в теле, в голове. Тело вдруг само поняло, зачем ему этот веер за спиной. Хвосты распустились, поймали равновесие и заработали, как шест канатоходца. Софья прошла по кромке бордюра, узкой, как больничный подоконник, и не покачнулась ни разу.

— Ой, — сказала она с уважением.

Пункт второй повестки обнаружился следом. Ей не было холодно. Совсем. Ливень стоял стеной, рубашка облепила тело, а внутри гудело тепло. Нет, даже так: внутри нее гудела печь. Ровный, мощный, горячий поток разливался от солнечного сплетения к кончикам пальцев, и дождь, долетая до кожи, словно извинялся и стекал побыстрее.

Софья подняла руку и посмотрела на пальцы. Что-то в этом потоке просилось наружу. Просилось вежливо, но настойчиво, как кот в пять утра.

— Ну допустим, — прошептала она и разрешила.

На кончиках пальцев вспыхнуло фиолетовое пламя. Пять аккуратных язычков затанцевали под дождем, и капли, падая в них, испарялись с тихим шипением.

Огонь не жегся. Он грел ладонь изнутри и снаружи. И явно гордился собой.

Софья издала странный звук, который сама назвала бы как «восторженное кудахтанье», и торопливо сжала кулак. Пламя послушно погасло.

— Так. Так-так-так. У меня из рук идет огонь. У меня из рук идет огонь, а я не сплю. — Она поймала себя на том, что улыбается во все клыки, и испугалась собственной улыбки. — Соня, прекрати. Приличные люди не радуются, когда мутируют.

Из дома, приглушенно, сквозь стены, доносился разброд разноголосицы. Грохнуло что-то тяжелое, проскрипели колеса, хриплый голос деда Корнея требовал доложить диспозицию, а другой голос, ледяной и вежливый, отвечал, что диспозиция спала стоя, чего с ней не случалось триста лет, и это заслуживает отдельного разбора.

Обитатели Логова выкарабкивались из морока медленно, вязко, как из наркоза. У Софьи оставались минуты.

Она попятилась от крыльца в тень оранжереи. И уперлась спиной во что-то большое и живое.

Софья обернулась и задохнулась.

Багровая ветка толщиной с ее запястье висела в воздухе в сантиметрах от лица. Игорёк. Тот самый баобаб, который проглотил ее сегодня, который жрал дронов и ловил ворон. Ветка тянулась к ней из темноты медленно, преувеличенно медленно, как тянут руку к незнакомой собаке.

— Не надо, — пискнула Софья. — Я невкусная, и вообще на диете. Во мне сплошной гранатовый сок…

Ветка дотянулась. И бережно, самым кончиком, утерла дождевые капли с ее левого лисьего уха.

Ухо дернулось. Ветка замерла виновато. Потом утерла правое.

Софья стояла, не дыша, а гигантское дерево промакивало ей уши, как бабушка внучке после купания. И тогда, сама не понимая зачем, она подняла руку и прижала ладонь к шершавой багровой коре.

Связь ударила беззвучно, коротко, как разряд статики. На один вздох Софья почувствовала дерево целиком. Километры теплых корней под спящим городом. Дремучее, добродушное, туповатое сознание, похожее на огромного щенка, которому сказали охранять дом, и он охраняет, охраняет, охраняет. Хороший мальчик. И его отношение к ней, простое, как таблица умножения: раньше ты пахла едой, теперь ты пахнешь силой. Своя. Большая. Не обижай маленьких.

— Не обижу, — прошептала Софья, и горло у нее перехватило. За последние сутки ее допрашивали, запугивали, использовали и запирали. Первым после Дианы, кто отнесся к ней по-доброму без всякой задней мысли, оказалось дерево-мутант. — Спасибо, Игорёк. Ты… ты хороший мальчик.

Ветка расцвела на конце маленьким довольным листиком и втянулась в темноту.

Софья повернулась к оранжерее. Стеклянная стена, подсвеченная изнутри дежурным светом грядок Валерии, работала зеркалом. И зеркало не стало ее щадить.

Из мокрого стекла на нее смотрело существо. Красивое, спору нет: точеное лицо светилось изнутри, желтые глаза горели в темноте двумя углями, за спиной струился призрачный веер хвостов. Но Софья вглядывалась не в красоту. Она вглядывалась в клыки. В зрачки, вытянутые вертикально. В уши, которые никакой шапкой не спрячешь, никакой резинкой не прижмешь.

Она попробовала представить себя в ординаторской. Вот она заходит на смену. Вот вешает пуховик, натягивает форму, берет планшет с назначениями. Вот Верочка с поста спрашивает: «Сонь, ты постриглась, что ли?»

Картинка не складывалась. Картинка осыпалась, как штукатурка.

Не будет ординаторской. Не будет ночных дежурств, ворованных из холодильника йогуртов, сплетен и серых будней, на которые она так жаловалась и которые сейчас казались потерянным раем. Обычная человеческая жизнь, которую она мечтала обменять на сказку, закончилась. Обмен произвели без ее подписи. Сказку выдали, но из другой серии: она больше не героиня романа про нежного орка.

Она теперь сама орк. В смысле, чудовище. Существо Бездны, экземпляр, объект.

— Мамочка, — сказала Софья отражению. Отражение беззвучно повторило одними губами.

И тут ее накрыло.

Память услужливо, с оттягом, прокрутила голос Ярослава. В Северогорске появился Высший Хищник. Он вскроет тебя заживо, чтобы сожрать плод…

Тогда он говорил про тварь за оградой. А теперь? Теперь тварь стояла по эту сторону ограды, смотрела из стекла желтыми глазами, и в животе у нее рос его Наследник.

Что он сделает, когда увидит? Что делает Высший Хищник, обнаружив, что инкубатор с его волчонком превратился в демона, за которым он охотился всю ночь?

Варианты выстроились в очередь, один другого краше. Лаборатория Валерии Медведевой, стол, ремни, ровный академический голос: «Образец уникальный, начнем с биопсии». Или холодный вердикт черных глаз и одно короткое слово, после которого приедет тихая Иллириэль с ножами. Или аборт, теперь уже настоящий, без всяких многоходовочек, потому что кто станет разбираться, чей огонь горит внутри плода, лисий или волчий.

А бежать? Софья прижала ладони к животу. Бежать в ноябрьский лес, босиком, беременной, с хвостами, которые светятся в темноте, как реклама шаурмы? Ребенок не переживет ее геройства. Ей нужны стены, еда, врачи. Ей нужно то, что есть только здесь, в логове человека, который страшнее всех остальных вариантов вместе взятых.

Паника взвинтилась до звона в ушах. И тогда, сквозь звон, заговорило новое.

Тепло в груди шевельнулось и зашептало. Знание разворачивалось в голове неспешно, показывая путь, и путь этот был странным, страшноватым и до дрожи простым. Магия старой лисы знала, что делать, когда лисенку грозит опасность. Лисы девятьсот лет прятали самое ценное так, что не находили ни боги, ни волки. Для этого требовалось немногое.

Для этого требовался защитник. Сильный и надежный. Тот, на кого рука Альфы не поднимется никогда, ни в гневе, ни в холодном расчете.

Софья медленно выдохнула. Пар вырвался изо рта и растаял.

Перед глазами встала размокшая дорога, дождь и белые уши, прижатые от сырости.

«Расслабь булки, драматургия».

Единственный человек во всей этой истории, который пришел к ней помочь. Который сунул ей деньги, мешочек с порошком и вызвал Ашота с рейтингом четыре и девять. И её слова: волчонок твоих косяков не совершал.

Диана.

Сестра Альфы, ради которой Ярослав порвет любого, включая, вероятно, самого себя.

— Прости, Ди, — прошептала Софья, и голос ее дрогнул, но не сломался. — Ты сказала: хочешь выжить, делай, что Мудрая Госпожа Диана скажет. Я делала. Теперь моя очередь импровизировать.

Она в последний раз глянула на желтоглазую красавицу в стекле. Красавица оскалилась в ответ. Получилось не страшно. Получилось решительно.

Хвосты собрались за спиной в плотный, подобранный веер, уши развернулись к дому, ловя голоса. Дед Корней громыхал в холле, требуя «проверить периметр и не толпиться». Ледяной голос Иллириэль удалялся к восточному крылу. Окно на втором этаже, за которым штопали Диану, светилось теплым желтым светом.

Босая, мокрая, светясь в темноте, как реклама шаурмы, Софья пошла назад к особняку. Плиты больше не скользили под ногами. Тело двигалось само, бесшумно и текуче, и где-то на полпути она с легким ужасом осознала, что идет так, как ходил по коридорам Логова его хозяин.

Походкой Хищника, который принял решение.

Игорёк помахал ей веткой вслед и на всякий случай сделал вид, что он обычное дерево.

Музыка вернулась по первому ее желанию.

Софья даже не поняла толком, как это сделала. Она просто пожелала, чтобы дом снова уснул, и где-то внутри нее, в теплой глубине, дрогнула струна. Сямисэн ожил в дождливом воздухе, тихий и заунывный, и полог морока опустился на Логово второй раз за ночь.

Она прошла мимо Тузика и Призрачного Волка-Тотема, которые без задних лап дрыхли под кустами, убаюканные мелодией.

В холле осекся на полуслове и застыл дед Корней. Проскрипело кресло, звякнул о подлокотник ствол дробовика, и могучий храп возвестил, что ветеран Выборга отбыл в расположение снов.

В восточном крыле что-то легкое и острое, тихо легло на паркет вместе с хозяйкой. Иллириэль уснула стоя, привалившись к стене, с лицом человека… эльфа, который утром устроит всем причастным очень вежливый ад.

— Простите, — шепнула Софья, переступая порог. — Это на полчасика. Потом спите сколько хотите.

Дальше началось странное.

Она шла через холл и не слышала собственных шагов. Совсем. Мокрые босые ступни касались паркета, и паркет молчал, хотя днем он скрипел даже под невесомой эльфийкой.

Софья специально топнула. Тишина. Топнула сильнее. Дом проглотил звук, как подземная комната глотала ее голос. Тени по стенам вели себя еще подозрительнее: они тянулись к ней, принимали в себя, обтекали плечи, и в какой-то момент Софья глянула в зеркало напротив лестницы и себя там не нашла. В зеркале качнулось темное марево и лениво расплылось.

— Так вот как ты это делал, — пробормотала она, вспоминая, как Ярослав выступал из теней в самых неожиданных местах, до икоты пугая окружающих. — А я думала, талант. А это, оказывается, просто трюки Хищников.

Лестница на второй этаж далась без единого скрипа. Память кицунэ внутри вела ее, как опытный инструктор ведет курсанта: тело само выбирало, куда ставить ногу, само перетекало от тени к тени. Девятьсот лет чужого стажа работали на нее, и Софья с ужасом ловила себя на том, что ей нравится. Что где-то под страхом и решимостью разгорается азарт, знакомый по шпионским фантазиям о кружевных корсетах. Только вместо корсета и сексуальных чулков был веер из хвостов и уши на макушке.

Вот и дверь. Из-под нее сочился теплый желтый свет ночника.

Софья взялась за ручку, выдохнула и приоткрыла дверь в спальню Дианы-Мелкой.

Сперва Софья подумала, что в комнате жуткий беспорядок. А потом сама себя одернула. Какой беспорядок, здесь уже целая экосистема Хаоса!

По полу то тут, то там валялись кроссовки, да в таком количестве, словно хозяйка была сороконожкой. На стуле громоздилась пирамида толстовок, увенчанная пустой коробкой из-под пиццы. С потолка свисали кашпо, из которых торчало что-то шипастое и, кажется, дышащее. На тумбочке соседствовали телефон на зарядке, полусъеденная шоколадка и банка с надписью «НЕ ОТКРЫВАТЬ, СОЖРЕТ». Пахло пеперони и совсем чуть-чуть зеленкой.

Сама хозяйка спала поперек кровати, в позе, которую не повторил бы ни один инструктор йоги. Одна нога покоилась на подушке, вторая свисала до пола. На голове шишка переливалась всеми цветами радуги, забинтованное запястье Диана прижимала к груди, а растрепанный белый хвост стекал с кровати на ковер печальной мочалкой. Одеяло валялось в метре от кровати, сброшенное, судя по всему, еще в первом раунде.

Диана сопела. Громко, самозабвенно, с переливами. И разговаривала.

— Не… не имеешь права… — бормотала она, хмуря брови. — Черешня по акции… это моя добыча… Пушок, фас… кто последний, тот платит за мастера…

Софья застыла у кровати. Благоговейный страх сжал горло.

Вот сейчас. Сейчас она сделает то, что подсказывает древняя магия. Отдаст самое дорогое. Доверит его спящей девчонке, которая дерется с демонами и падает с крыш. А если ритуал навредит? А если Диана проснется? А если…

Сомнение качнуло ее назад. Ладони сами прижались к животу, к теплому свечению под кожей. Может, есть другой путь? Может, спрятаться, выждать, объяснить…

— Соня… — вдруг отчетливо сказала Диана.

Софья окаменела. Сердце рухнуло в пятки и попыталось зарыться в ковер.

Но глаза волчицы не открылись. Диана почесала нос забинтованной рукой, поморщилась и продолжила, уплывая глубже в сон:

— Дура она у тебя, Ярик… вот честно… сначала пробирку сперла, потом в лису вляпалась… не перебивай, Старшая сестра излагает… — она вздохнула, и голос ее смягчился до ворчливой нежности. — Но она наша дура, понял?.. Она за волчонка… горой… такие не предают, такие только косячат… Так что защищать будем… Да, Ярик?.. Вот и молодец… а споришь, в лоб получишь…

Диана причмокнула и засопела ровнее.

Софья стояла над ней, и по щекам ее катились слезы, теплые и совершенно человеческие. Она улыбнулась сквозь них, робко, криво, во все клыки.

— Наша дура, — прошептала она. — Договорились.

Сомнения кончились.

Софья опустилась на колени у кровати. Положила обе ладони на свой живот и закрыла глаза.

Знание развернулось само. Магия старой лисы вела ее мягко, но непреклонно, как акушерка ведет роженицу: дыши, не спеши, слушай. Тепло под ладонями откликнулось. Маленький наглый метроном внутри застучал чаще, любопытнее, будто спрашивал: мам, мы куда?

«В самое безопасное место на свете, — подумала Софья. — Потерпи. Я рядом. Я всегда буду рядом, просто… чуть дальше, чем хотелось бы».

Она сделала глубокий, медленный вдох. Сила Кицунэ поднялась из глубины, обняла крошечную жизнь, бережно отделила искру от плоти, не потревожив ни одной нити, и повела наверх, как ведут ребенка за руку через дорогу.

Софья приоткрыла рот.

Из ее губ выплыла сфера. Золотисто-фиолетовая, пульсирующая, размером с яблоко, она повисла в воздухе и осветила комнату теплым, живым светом. Внутри сферы что-то ворочалось, крохотное и упрямое, и стучало, стучало, стучало. Шипастые растения в кашпо потянулись к свету всеми колючками. Живот Софьи расслабился, свечение под ее кожей угасло, и на один страшный миг она ощутила такую пустоту, что чуть не втянула искру обратно.

Не втянула. Сжала кулаки и довела дело до конца.

Сфера поплыла по воздуху, послушная ее воле, и зависла над приоткрытым ртом Дианы. Софья задержала дыхание.

Искра коснулась губ волчицы.

Диана рефлекторно чмокнула, причмокнула еще раз и проглотила энергетическое воплощение Наследника Бездны, как горячий пельмень. Брови ее сдвинулись, нос сморщился.

— М-м-м… — промычала она с гурманским недоумением. — Че за шаурма… острая… кто рецепт менял?.. Я же говорила, без кинзы… — она пожевала губами, оценивая послевкусие. — Хотя… ниче так… сытная… Ярик, подвинься… это моя порция… сам ешь свои опилки со стройки…

Под тканью пижамы полыхнуло. Софья вскинулась, готовая ко всему, но магия работала штатно. По животу Дианы разбежалась фиолетовая сетка, тонкая, как кружево, оплела его целиком, вспыхнула напоследок и плавно ушла под кожу, вплетаясь в Ядро.

Мана волчицы приняла подселенца без боя. Больше того: Софья почувствовала, как чужое Ядро, дикое и щедрое, само обняло искру, укутало ее, зарычало на невидимых врагов и выставило часовых.

Волчья кровь. Своих не спрашивают, своих защищают.

Диана почесала нос, шумно, с подвыванием вздохнула, перевернулась на бок и подгребла под себя подушку жестом собственницы.

— Мой… — буркнула она уже без всякой связи с шаурмой. И засопела так мирно, как не сопела, наверное, с детства.

Теперь их под этим одеялом… под этим сброшенным на пол одеялом было двое.

Молодая кицунэ поднялась с колен. Ноги держали плохо, внутри звенела пустота, но пустота эта была правильной. Так пустеют руки, когда передаешь ребенка тому, кто донесет его через реку.

Она подняла с пола одеяло и укрыла Диану. Волчица завозилась, высунула наружу забинтованную руку и хвост, приняв позу «морская звезда в отпуске».

— Спасибо тебе, — прошептала Софья. Голос сел до хрипа. — И прости меня. Я знаю, так не делают. Так вообще никто никогда не делал, наверное. Но ты единственная, кого он никогда не тронет. И единственная, кто сказал, что волчонок моих косяков не совершал. — Она наклонилась и невесомо, стараясь не касаться клыками, поцеловала спящую девицу в макушку, между белых ушей. — Убереги его. А я уведу беду подальше. У нас, у лис, это, говорят, наследственное.

Ухо Дианы дернулось и вежливо отмахнулось от нее, как от мухи.

Софья вышла и притворила дверь.

Вниз она спустилась быстро, уже не удивляясь беззвучности собственных шагов. В подземной комнате все лежало как было: смятое одеяло, книжка на полу, орк на обложке с его дурацкой колыбелью.

Софья переоделась в сухое, сгребла в рюкзак оставшиеся деньги Дианы, мешочек с остатками порошка. Поколебавшись, подняла с пола восьмой том.

После чего вложила в его страницы заранее написанную записку.

Желтый дождевик ждал ее на полу, где она его бросила. Мишень. Клоунский костюм. Ходячий деликатес.

— Ну что, старый друг, — сказала Софья, поднимая его. — Послужишь еще раз.

Она собрала хвосты. Это оказалось похоже на укладку очень длинных, очень своенравных волос: хвосты сопротивлялись, распушались и лезли обратно, но в конце концов свернулись под плащом плотным теплым узлом. Уши прижались и спрятались под капюшоном.

Из лужи у порога на нее глянула обычная девушка в нелепом желтом дождевике. Почти обычная. Если не всматриваться в глаза. Софья натянула капюшон пониже.

Она вышла под ливень. Ворота обходить не стала: корни Игорька сами расплелись перед ней, открывая лаз в ограде, и одна ветка на прощание коснулась ее плеча. Неуклюже, но бережно. Большой глупый щенок прощался со своей.

— Присмотри за ними, — попросила Софья. — Особенно за беленькой. Она теперь ест за двоих, только пока не знает об этом.

Ветка качнулась. Обещаю.

Софья шагнула за ограду и растворилась в тумане. Дождь сомкнулся за ее спиной, смыл следы с асфальта, и через минуту уже ничто не говорило о том, что здесь кто-то проходил.

А еще через три минуты глубоко под особняком с влажным хрустом раскрылся главный корень, и в подвал вылетел Ярослав с главой Общества Целителей под мышкой. И с очень плохим предчувствием в черных глазах.

Но это уже совсем другая история.