Уильям, доверенный слуга лорда Льюксона, который сменил свою ливрейную униформу на темный костюм, встал на край тротуара, надеясь остановить такси. Жара и шум надоели седовласому Уильяму, как и неуклюжая одежда людей, которые толпились на тротуарах Принс-стрит. Он тосковал по зеленым холмам Суррея и холодным каменным стенам Темпест-Хауза с его садами и фонтанами. Но Уильям уловил взгляд хозяина и понял, что следует набраться терпения и дожидаться завершения дела.

Оглушительный, яростный лай заставил Уильяма и его хозяина в тревоге посмотреть наверх. На втором пролете железной лестницы один из английских солдат, низенький, жилистый человек, опустился на колени и что-то говорил в массивное ухо собаки. Затем он вынул из кармана нечто, похожее на кусок сырого мяса, и подбросил вверх. Пес, ирландский волкодав, подпрыгнул и лязгнул могучими челюстями, ухватив подачку. Солдат потрепал его по голове, и животное мирно уселось у его ног.

— Откуда появился этот мерзкий дьявольский волкодав, сержант Томас? — крикнул Уильям. — Он лает так, будто палит шестидюймовка!

Сержант Томас встал и в упор посмотрел на слугу.

— Вот уж не думал, что вам доводилось участвовать в военных действиях и что вам знаком пушечный выстрел, мистер Пьюрфой, — с усмешкой ответил солдат.

Уильям покраснел. Этому грубияну, ветерану многих военных кампаний, нравилось насмехаться над камердинером своего хозяина. Сержант не понимал, зачем человек тратит свою жизнь на капризы лорда Льюксона и заботу о его гардеробе. Еще прошлым вечером, когда Уильям, сержант Томас и его люди вместе попивали холодное пиво, Томас хлопнул Уильяма по спине и назвал его канарейкой в клетке.

— Уверен, это очень симпатичная золотая клетка, — сказал он. — Там много еды, и ты наверняка защищен от резких ветров жизни. Но ты же МУЖЧИНА — не лучше ли расправить крылья, даже если это сулит трудную жизнь?

— Мой камердинер знает, что такое звук пушки, сержант Томас, даже если он и не стрелял из нее. Но что это за собака? — спросил лорд Льюксон.

— Эта псина привязалась ко мне, и я думаю, ее надо попридержать, — ответил сверху солдат. — Это здание должно чертовски сильно охраняться, и собака в этом деле дороже, чем полдюжины молодцов, которым платят за охрану. Ты ведь учуешь любого незваного гостя, правда, моя девочка?

У сержанта Томаса и его людей были собственные законы, и лорд Льюксон старался избегать прямого контакта с этими людьми, предпочитая оставлять каждодневные дела Уильяму.

— Мистер Пьюрфой, как посоветуете ее назвать?

Уильям посмотрел на собаку и на минуту задумался. Потом улыбнулся и сказал:

— Салли. Так зовут мою сестру. Это самая безобразная женщина во всем Суффолке, но она такая же здоровенная, как и вы, сержант Томас, и порвет всякого, кто попытается навредить ей или ее многочисленным выродкам.

Сержант Томас зашелся смехом.

— Так и порешим, мой друг, назовем ее Салли.

Собака, будто что-то понимая, подняла голову и завыла.

— А если она будет плохо себя вести, — тихо сказал лорд Льюксон Уильяму, — ты подсыплешь ей яду.

По лицу Уильяма скользнула улыбка.

— Да, милорд.

Когда наконец подъехало такси, Уильям, у которого с носа капал пот, поспешил открыть дверь хозяину, и лорд Льюксон погрузился на сиденье.

— Желаете, чтобы я сопровождал вас, милорд?

— Спасибо, не нужно, Уильям. Вряд ли есть повод волноваться за мою персону во время встречи с очаровательной миссис Стейси и ее умненькой племянницей. Кстати, мне кажется, наши солдатики нервничают. Их начинает поражать недуг, сопутствующий замкнутому образу жизни. Мы должны отнестись к вчерашнему инциденту, как к некоему предупреждению.

— Я рассказал о вашем неудовольствии сержанту Томасу, милорд, и знаю, что он довел это до сведения своих людей — хотя, боюсь, не от чистого сердца. Думаю, его люди рассматривают подобные инциденты не как проступки, а скорее, как военные трофеи.

— Военные трофеи! Обчистить каких-то жалких парней? Вряд ли сержант Томас не понимает, что сражение еще и не начиналось.

— При всем моем уважении, милорд, эти люди по-другому относятся к делу… Они многого ожидают от этой кампании, вы ведь и в самом деле столько им наобещали… Теперь же, живя среди искушений этого города, боюсь, они все больше устают от существования в ограниченном пространстве.

— Жизнь солдата не всегда действие, — рявкнул лорд Льюксон. — Эта нечесаная банда должна как следует подумать о той чести, которая выпала на их долю…

— И все же, милорд, — возразил Уильям, — они здесь по высочайшей рекомендации полковника. Сержант Томас говорит, что любой из них безропотно отдаст жизнь, если потребуется.

— Очень хорошо, Уильям, очень хорошо. Если племянница миссис Стейси владеет достаточной информацией, то очень скоро им не придется скучать… И правда, одной этой сумасшедшей жары хватит, чтобы святого превратить в мерзавца. Воспользуйся моим отсутствием и придумай им какое-нибудь развлечение.

— Может, посещение кино, милорд? — с надеждой предложил Уильям. — Я, разумеется, мог бы их сопровождать…

— Да, да, именно туда и веди, — сказал лорд Льюксон, взмахом руки отправляя слугу прочь. — Убавь дневную охрану до двух человек и вели им на дежурстве не плевать на пешеходов внизу.

Уильям постарался не ухмыльнуться. Да, правда, целились солдаты великолепно.

— Слушаюсь, милорд. — Уильям захлопнул дверцу машины и наклонился, чтобы назвать адрес шоферу.

— «Фронсис Таверн», будьте любезны, дружище, да поторопитесь.

Позже Уильям и солдаты, последний раз замеченные в военных действиях Семилетней войны осенью 1762 года, пили холодное пиво в баре на Шестой авеню. Бар принадлежал лохматому ирландцу Майклу. Майкл считал английских вояк актерами, не желавшими выходить из роли. «Актеры», взгромоздившись на высокие стулья и сгорбившись над барной стойкой, рассматривали фотографии большой семьи Майкла, а тот уговаривал гостей поездить по Америке, где можно добиться всего, если много и упорно работать. После бара компания отправилась в ближайший пустой кинотеатр на Вест-Хастон-стрит, где шла трилогия «Властелин колец». Они уже в третий раз сидели перед волшебным экраном, к тому же Уильям купил им огромное количество печенья. Когда первая серия подходила к концу и смертельно раненый Боромир храбро сражался против врагов, Уильям с трудом удержал солдат от того, чтобы они не кинулись на помощь герою. Когда же благородный Арагорн поразил своего мерзкого недруга, солдаты вскочили и одобрительно завопили. Они стали обниматься и, колотя по воздуху кулаками, во всю глотку орать: «Ура!» Когда Боромир умер и Арагорн произнес похоронную речь, солдаты расчувствовались до слез. Два подростка, смотревшие фильм, наверное, уже в тридцатый раз, с интересом поглядывали на крепких взрослых мужчин, которые явно испытывали те же чувства, что и они сами. Мальчики не могли бы объяснить, почему снова и снова возвращаются смотреть этот фильм и почему настоящая жизнь, по большей части, не соответствует сказке…

Уильям, будучи более сдержанным, лишь промокнул глаза платком. В будущем он увидел много чудес, но ни одно из них не произвело такого впечатления, как эти фильмы. Вообще-то Уильям часто испытывал тоску по дому. Но что будет, подумал он, когда придется привыкать к жизни без большого экрана? Ведь это наверняка однажды произойдет, его хозяин, в конце концов вернется домой…

Когда сержант Томас и его парни вернулись на Принс-стрит, лорд Льюксон выходил из представительного здания на углу Бродвея и Перла. Он посетил музей «Фронсис Таверн», чьи стенды с экспонатами времен американской революции натолкнули английского аристократа на мысли о преступных действиях. Когда лорд Льюксон проходил мимо портретов знаменитых сынов Америки, он вспомнил отца и его братьев, их портреты висели в Темпест-Хаузе. Эти гордые воины никогда не скрывали своего скверного мнения о Льюксоне, но теперь все их достижения, сложенные вместе, окажутся пустяком, по сравнению с дерзким планом, который ОН придумал.

Солнце палило, и лорд Льюксон щурился от слишком яркого света. Он шел в сопровождении двух тщательно выбранных манхэттенских знакомых — черноволосой миссис Стейси, в жемчугах и безупречном алом льняном костюме, и Алисой, ее племянницей, студенткой исторического факультета Принстона. Алисе было чуть больше двадцати, девушка с лицом эльфа, с блестящими, коротко стриженными каштановыми волосами. Она была одета в черные, модные шорты. То, как Алиса вела экскурсию по музею, превзошло все ожидания лорда Льюксона. Комментарии Алисы были проницательными и безупречными. «Я хорошо выбрал гида», — подумал лорд Льюксон. Девушка интересно мыслила — она знала о восемнадцатом веке больше, чем ОН САМ мог бы рассказать. Однако то, что леди посчитала для себя приемлемым надеть шорты, его поражало.

— Мадам, вы уверены, что это одно из старейших зданий Нью-Йорка? — с сардонической усмешкой спросил лорд Льюксон.

— Ну, ну, будьте умницей, лорд Льюксон, — засмеялась миссис Стейси и обернулась к племяннице. — Алиса, я вижу, трудно будет произвести впечатление на того, кто владеет в Шотландии замком тринадцатого века.

Алиса изумилась.

— Замком?

— О, я редко там бываю. Уверяю вас, мадам, на свете существует множество пещер, которые оборудованы более комфортабельно… Я обычно живу в моем поместье в Суррее или в городском доме на Берд-Кейдж-Уолк.

Алиса заправила прядь волос за ухо.

— Берд-Кейдж-Уолк?

— Да. Из моего дома открывается превосходный вид на Сент-Джеймс-Парк.

— Превосходный вид… — повторила Алиса, которую поразила эта фраза. — Я много раз проходила мимо вашего дома. Берд-Кейдж-Уолк — что за прекрасный адрес! И мне нравится, что Чарльз II ввел обычай называть улицы в честь животных из его зверинца.

— Желала бы я иметь такую голову, как у тебя, Алиса, чтобы помнить столько фактов, — сказала миссис Стейси. — Мне трудно даже запомнить, кто выиграл последний суперкубок.

— Простите, тетя Лаура, я бываю невыносима. Мне надо оставить занятия историей.

— Боже сохрани, ни в коем случае! — воскликнул лорд Льюксон. — О вас так много рассказывали. Именно потому, что я был наслышан о вашей образованности, я с таким нетерпением ждал этого рандеву — и, уверяю вас, нисколько не разочарован. Честно говоря, я рассчитывал поумнеть, побывав в вашем обществе.

Лорд Льюксон отвесил Алисе почтительный поклон.

— Ах, какой джентльмен! — воскликнула миссис Стейси, прижав руку к сердцу. — Вы существо редкостной породы. Надеюсь, вы не обернетесь волком в овечьей шкуре!

На что лорд Льюксон звучно завыл, немало удивив проходивших мимо людей. Обе спутницы громко рассмеялись.

Этот красивый милорд оказался интересным собеседником, хотя и упорно говорил языком какой-то исторической пьесы. Миссис Стейси даже предложила лорду Льюксону воспользоваться ее летним домом в Хэмптонс, если понадобится. На лорда Льюксона, впрочем, звездные светские связи миссис Стейси произвели меньшее впечатление, чем познания Алисы в американской истории. Алиса была заинтригована лордом Льюксоном, но что-то в нем ее настораживало. Он с восторженным вниманием слушал все, что она говорила об экспонатах музея; его манеры казались старомодными до эксцентричности — и это, несомненно, было притворством, но она чувствовала, что под холодной англо-саксонской внешностью скрывается какая-то тайна. И потому не могла ему довериться. Но по крайней мере, с ним не скучно…

— Ха! — воскликнула миссис Стейси, постукивая пальцами по музейному каталогу. — Вот то, что я искала. Прощальная речь Вашингтона.

— Вашингтон? Это имя мне незнакомо…

Алиса ухмыльнулась. Этому парню нравится всех разыгрывать.

— Генерал Джордж Вашингтон — первый президент Америки. Война за независимость, слышали о такой?

В ответ лорд Льюксон одарил Алису улыбкой.

— Неужто правда? Право слово! Очаровательно…

— Право слово… — медленно повторила Алиса.

— Только представьте, — продолжала миссис Стейси, — Вашингтон попрощался со своими людьми именно в этом здании. После такой громкой победы над британцами…

Алиса, не удержавшись, расхохоталась.

— Тетя Лаура, пощадите чувства нашего английского гостя!

Лорда Льюксона восхитило сверкание кроваво-красного лака на ногтях миссис Стейси.

— Слушайте: «С сердцем, полным любви и благодарности, я покидаю вас. Я благоговейно желаю, чтобы ваши последующие дни были бы такими же процветающими и счастливыми, как ваши прошлые были славными и благородными…» Разве не трогательно?

Лорд Льюксон подавил зевоту, и миссис Стейси похлопала его по руке, словно он был непослушным ребенком.

— Это так трогательно, — сказала Алиса.

— Вы должны простить меня, однако я не разделяю вашего патриотического пыла, — улыбнулся лорд Льюксон.

— Разве я не говорила тебе, что он ужасный насмешник? Не обращай на него внимания, Алиса, — захихикала миссис Стейси. — Много воды утекло с тех пор, как Британия потеряла Америку. Но теперь мы снова друзья, не так ли, лорд Льюксон?

— В самом деле, так и есть, мадам, неужто вы сомневаетесь в этом? Неужто британское могущество было столь нежелательным для Америки?

Алиса засмеялась, а миссис Стейси шутливо погрозила лорду Льюксону пальцем.

— Ну, лорд Льюксон, вы поразили меня до глубины души! Сейчас вы здесь, вы гость в Стране Свободы, вам должно быть стыдно.

— Стыдно, мадам? Увы, я давным-давно отбросил подобные понятия. Кроме того, как любил говорить мой друг Де Курси, стыд бывает ужасен лишь в одном положении…

— А вы изменили бы историю, если бы могли? — настойчиво спросила Алиса. — Интересно, вы допустили бы, чтобы Британия подавила американскую революцию?

— Я — англичанин, и уважаю короля и свою страну. Вы наверняка не дали бы мне убежища, верно? Определенно, я допустил бы. В САМОМ ДЕЛЕ, допустил бы! — Улыбка вдруг сошла с лица лорда Льюксона. — Я желал бы, чтобы наши солдаты растоптали вашего святого генерала Вашингтона…

Миссис Стейси чуть не задохнулась. Наступила продолжительная и неприятная пауза.

Алиса пыталась уловить смысл в этой вспышке гостя. Может быть, лорд Льюксон так шутит? Или ему нравится устраивать провокации? Но он спокойно, без намека на извинение, в упор смотрел на спутниц. А когда на лице миссис Стейси неожиданно расплылась улыбка, лорд Льюксон ответил ей тем же, и они расхохотались.

Алиса изучала лицо англичанина и улыбалась.

— Не знаю, играете ли вы в покер, лорд Льюксон, но если не играете, то непременно должны научиться! — сказала Алиса. Ей хотелось спросить, почему он сказал, что уважает КОРОЛЯ, а не КОРОЛЕВУ, но что-то заставило ее сдержаться. Она вдруг поняла — Льюксон заставил ее поверить, что вернул бы Америку королю Георгу III. Не часто бывало, чтобы ее так хитро подлавливали. Глаза Алисы сверкнули.

— И вы осмеливаетесь говорить подобное о Джордже Вашингтоне двум добропорядочным американкам! — воскликнула тетя. — Наконец-то я разгадала вас, лорд Льюксон! Вы насмешник, ужасный насмешник!

Лорд Льюксон склонил голову в легком поклоне, но смеяться не перестал, что вызвало ответный смех миссис Стейси и Алисы. Лорд Льюксон вынул платок и прикоснулся им к глазам.

— Насмешник? Напротив, милые дамы, — сквозь смех сказал он. — Уверяю вас, я говорил вполне серьезно…

Когда прошлым вечером, после ужина, я сказал Питеру, что хочу изложить на бумаге важные события, которым мы совсем недавно стали свидетелями, он вдруг оживился. К моему удивлению, Питер сообщил, что у его отца есть книга «ЖИЗНЬ И ВРЕМЕНА ГИДЕОНА СЕЙМУРА, КАРМАННИКА И ДЖЕНТЛЬМЕНА, 1792 год», книга, которую я закончил лишь к тому времени, когда встретил свое пятидесятилетие! Мой юный друг не мог постичь смятения, которое охватило мое сердце при этом сообщении, он с самой веселой улыбкой стал расспрашивать меня, как я отношусь к тому, что каждую секунду мы стираем наше предыдущее существование!

Покачав головой, поскольку не знал, что сказать, я отошел от него, чтобы немного поразмышлять в прохладе ночи. Возможно, все дело в том, что благодаря нежному возрасту Питера не слишком тревожит мысль о существовании, которое начисто стирается. Я же, более обремененный багажом прожитой жизни, ходил и ходил вокруг Линкольн-Инн-Филдс, преследуемый вопросами, которые вертелись у меня в голове.

Мысль о том, что существует другой Гидеон Сеймур, с той же плотью, с теми же волосами, с тем же аппетитом, чье сердце бьется в том же ритме, у которого, возможно, те же мечты и желания, терзала меня больше, чем я мог это выразить. И все же больше всего меня беспокоила мысль, что жизнь этого другого Гидеона Сеймура могла быть переписана мной самим, а значит, я становился своего рода кукушкой в собственном гнезде.

Вчера, проснувшись, я вовсе не сомневался в том, кто я есть, это было столь очевидно, как ощущение боли, если стукнуться костяшками пальцев. Но сегодня в определенности жизни образовалась большая трещина, разве не в нашей натуре желать стать таким же, как наши приятели, и в то же время — быть ДРУГИМ? А если я не один-единственный во всей Вселенной, то не значит ли это, что я — ничтожество?

Гидеон Сеймур

Линкольн-Инн-Филдс, 1763 год