Жаркое лето 1763 года приближалось к концу. В воздухе чувствовалось что-то такое, что заставляло жителей Линкольн-Инн-Филдс радоваться каждому теплому летнему вечеру, пока прохлада осени не загнала их в дома. Пройдя несколько улиц, вы оказывались среди крикливых уличных разносчиков, несмолкаемого грохота повозок, воплей голодных детей, среди изувеченных прошлой войной солдат, которые топили свои беды в джине. Там, в темных переулках, грабители избивали попавшихся им на пути прохожих всего из-за нескольких монет. Но здесь, на Лондонской площади, было спокойно, уютно и респектабельно. Кто бы мог предположить, что за этими красивыми фасадами уже слышатся первые раскаты грома, который угрожал разрушить все на свете?

Смеркалось, в быстро тающем свете дня раздавались трели и щебет множества птиц. Черный дрозд взобрался на высокие, узорчатые железные ворота, которые украшали фасад внушительного дома с западной стороны Линкольн-Инн-Филдс. Благозвучная песня птицы и аромат кустов жимолости, растущих под окном, наполнили гостиную сэра Ричарда. В комнате находились преподобный Ледбьюри и двое ребят из двадцать первого века. Внешний вид детей ничем не соответствовал веку, который они называли своим, лишь приглядевшись, можно было заметить, что их обувь годится скорее для спортивного поля, чем для изысканной гостиной восемнадцатого века. Кэйт Дайер растянулась на кушетке под окном, ее рыжие волосы ярким пятном выделялись на фоне зеленого платья, расшитого узором из веточек. Питер Скокк сидел у круглого стола перед шахматной доской. Напротив него расположился дородный мужчина в косо сидящем белом парике. Опустошив одним глотком бокал с кларетом, преподобный с таким грохотом поставил его на стол, что вывел Кэйт из мечтательного настроения.

Питер Скокк, покачивая в пальцах шахматную фигуру белого офицера, обдумывал партию с преподобным Ледбьюри, временами посматривая на Кэйт. У нее слипались глаза, и девочка изо всех сил старалась не заснуть. Еще один день прошел в поисках Дегтярника и дубликата антигравитационного аппарата, который создали отец Кэйт и доктор Пирретти. Этот день расстроил Питера. А Кэйт сильно устала. Питер заметил, что теперь она слишком часто выглядит крайне утомленной. Гидеон и сэр Ричард собирались продолжить поиски, но, поглядев на бледное лицо Кэйт, настояли, чтобы преподобный отвез детей домой.

— Иди в постель, Кэйт, не то нам придется самим отнести тебя наверх, — сказал Питер.

Кэйт покачала головой и приподнялась.

— Нет. Сначала я хочу увидеть, как преподобный разгромит тебя.

Питер высунул язык.

— Коли ВЫ бросили мне вызов, мистрис Кэйт, то это совершенно меняет дело, — сказал преподобный.

Кэйт засмеялась и снова улеглась на кушетку, поправив оборки платья, забрызганного грязью из канав Ковент-Гарден. Она действительно изменилась, но все же… Быть может, надо больше отдыхать. Пронзительный крик ласточек заставил Кэйт обернуться и посмотреть в открытое окно. Глядя на птиц, охотившихся на мошек и то взлетающих вверх, то стрелой падающих вниз, Кэйт вдруг почувствовала острую боль тоски по дому. Как часто она с братьями и сестрами стояла во дворе фермы в Дербишире и наблюдала, как под карнизом строят свои гнезда ласточки. Кэйт на минутку задумалась: испытает ли такое еще когда-нибудь, но тут же отругала себя за то, что посмела в этом усомниться. Она посмотрела на купол собора Святого Павла, чей мощный силуэт, поднимавшийся в золотом вечернем небе, внушал ей надежду, и тяжело вздохнула.

Преподобный победил Питера за три хода, но к этому времени Кэйт уже спала, и даже крик победителя не разбудил ее. Оба игрока посмотрели сначала на нее, потом — друг на друга.

— Похоже, Кэйт теперь не нравится оставаться в одиночестве, — прошептал Питер.

— Думаю, дело не в страхе перед одиночеством, — сказал преподобный. — Мистрис Кэйт боится разлучаться именно с ТОБОЙ. Когда я шел за вами следом, я обратил внимание, что она идет за тобой просто по пятам, как ягненок за своей мамашей. А когда толпа становилась гуще, Кэйт начинала сильно волноваться.

Питеру так не хотелось это слышать. Он ведь тоже заметил. Мальчик нахмурился:

— Сегодня как-то прохожие особенно пристально смотрели на Кэйт. Если ее таяние будет продолжаться с такой скоростью, думаю, это заметят уже все. Пока еще ей удается держаться, но, боюсь, это ненадолго.

— Увы, у меня такое же мнение, мастер Питер. С той поры, как она вернулась в это время, ее состояние ухудшилось.

— Не понимаю почему. Я совершил такое же путешествие во времени. Но теперь она растворяется не так, как прежде… К тому же я-то ведь вообще не растворялся.

— Эх, подобный феномен — это самая странная вещь, которую мне за всю мою жизнь приходилось видеть. Право слово, то, что ты, Питер, по-прежнему в добром здравии, а твоя подруга поникла, подобно увядшей розе, совершенно недоступно моему пониманию.

— Как вы думаете, когда мы доставим Кэйт домой, ей станет лучше? — спросил Питер.

— Я убежден в этом, мой дорогой, — сказал преподобный, хотя в голосе его прозвучало сомнение. — Но для безопасности Кэйт следует пореже выходить на улицу, тем более под покровом темноты…

— Что?! Выходит, я стала вампиром? — Кэйт проснулась. Она вскочила с кушетки и с подозрением воззрилась на преподобного Ледбьюри.

Преподобный, ничего не понимая, смотрел на Кэйт.

— Вампиром?

— Вы оба решили поразить меня в самое сердце? В чем дело?

— Не глупи, Кэйт! — воскликнул Питер. — Мы просто беспокоимся за тебя, вот и все…

— Смиреннейшим образом прошу прощения, мистрис Кэйт, я думал, вы спите, — виновато сказал преподобный. — Меньше всего на свете я хотел бы вас огорчить…

— Я не растворяюсь! — закричала Кэйт. — Нет! Я — все еще я! Я — Кэйт Дайер, у меня пятеро братьев и сестер, я живу на ферме в Дербишире, у меня есть золотистый лабрадор по имени Молли, мой папа приедет и заберет меня отсюда! Увидите, он так и сделает!

Преподобный Ледбьюри и Питер переглянулись. Питер смотрел на порозовевшее от волнения лицо Кэйт и боялся, что сейчас увидит слезы, которые покатятся по ее щекам. Однако он ошибся, слезы не хлынули.

— Я глупейший старик, я просто не подумал… Надеюсь, вы простите меня, мистрис Кэйт, — сказал преподобный.

Питер опустился на кушетку рядом с Кэйт и обнял ее за плечи, Кэйт тут же уткнулась ему в шею и сильно сжала руку. Питер опустил глаза. Тело Кэйт казалось каким-то воздушным и слегка просвечивало, будто оно из воска. Мерещилось даже, что какая-то невидимая прослойка отделяет кожу Кэйт от самой Кэйт. А руки такие холодные… Питера охватило отчаяние. Ему так хотелось помочь Кэйт, но что он мог сделать?

— Обещаю, мы не допустим, чтобы с тобой что-нибудь случилось, мы будем…

Кэйт прервала его на середине фразы:

— Перестань. Не давай обещаний, которые не сможешь выполнить.

— Приведу-ка я Ханну, — сказал преподобный. — Она-то уж наверняка знает, что надо делать в таких случаях… Может, нужна какая-нибудь ароматическая соль, а может, и капелька бренди…

Преподобный вышел на лестничную площадку и закрыл за собой дверь. Кэйт и Питер остались одни. Питер достал из кармана измятый и измазанный листок бумаги, сложенный в малюсенький квадратик.

— Смотри. Помнишь? Я и забыл, что он все еще у меня в кармане.

— Что это? — Кэйт вгляделась. — Твое рождественское домашнее задание?

Питер улыбнулся и кивнул. Он аккуратно развернул листок и прочел:

«Рождественское домашнее задание. Сдать мистеру Кармайклу 8 января. Написать сочинение на тему: «Мои лучшие каникулы».

Кэйт рассмеялась.

— Ты показывал мне это в тот первый день в Дербишире. Как смешно!

— Раз я его сохранил, как ты думаешь, может, это поможет нам вернуться домой?

— Вообще-то ты должен был отдать это…

— Ага, меня как будто что-то задержало…

— Дважды…

— А еще я обещал написать сто строчек, в том числе: Я НЕ ДОЛЖЕН ПУТЕШЕСТВОВАТЬ ВО ВРЕМЕНИ В ТЕЧЕНИЕ УЧЕБНОЙ ЧЕТВЕРТИ.

Питер сунул листок обратно в карман, и тут ребята услышали голоса в холле и звук закрывающейся двери, а потом стук каблуков по деревянной лестнице.

— Хочется верить, что мистрис Кэйт уже лучше, — сказал сэр Ричард, входя в комнату вместе с преподобным Ледбьюри. — Ах, — продолжил сэр Ричард, глянув на напряженное, бледное лицо Кэйт. — Вижу, что не так уж…

— Нет, мне лучше, спасибо. — Кэйт не любила, когда из-за нее беспокоятся, ну… если только мама…

— В таком случае искренне рад это слышать.

— Надеюсь, что после того, как мы покинули вас, сэр Ричард, удача вам улыбнулась, — сказал преподобный Ледбьюри. — Поскольку я уж потерял терпение в поисках неизвестно каких иголок в неизвестно каких стогах сена.

Сэр Ричард просиял.

— И в самом деле, удача улыбнулась нам, мой добрый друг. Хочу, чтобы Гидеон сам поведал вам свои новости. Кстати, сегодня и я услышал в городе кое-что интересное. Находясь в некотором унынии, я решил передохнуть в таверне «Митра» на Флит-стрит. И там случай свел меня со старым знакомым, богатым торговцем из Суррея — по счастливому совпадению, он большой любитель лошадей, а его загородный дом примыкает к Темпест-Хаузу.

— К дому лорда Льюксона? — уточнил Питер.

— Именно так, мастер Скокк. Когда я спросил своего знакомого, не видел ли он лорда Льюксона, он ответил, что видел его дня два тому назад в кофейне «Дитя» на площади у собора Святого Павла. Торговец грелся там у камина, скрывшись за «Лондонской газетой». Лорд Льюксон сидел за столом и вел серьезную беседу с джентльменом, в котором мой знакомый немедленно узнал художника-портретиста мистера Гейнсборо.

— О, я видела его картины в галерее Тэйт! — воскликнула Кэйт.

Сэр Ричард улыбнулся.

— Меня не удивляет, что его слава живет так долго — у него действительно выдающийся талант.

Питер пожал плечами.

— Никогда о нем не слышал.

— Мой знакомый признался, что беседа этих джентльменов была более интересной, чем его газета. Мистер Гейнсборо заявил, что устал от портретов и желал бы, захватив свою виолу-да-гамба, поехать в какую-нибудь славную деревню, где он мог бы писать пейзажи и радоваться осени своей жизни в покое и праздности. На это лорд Льюксон ответил: как только художник согласится продать то, что ему сейчас заказано, а также разные рисунки и наброски, он даст мистеру Гейнсборо много золота, чтобы тот мог отдохнуть от общества, если это именно то, чего он желает. Лорд Льюксон также предлагал мистеру Гейнсборо вложить свои капиталы в американские колонии, как сделал он сам, поскольку у этой страны великое будущее… Мой знакомый сказал, что собеседники пожали друг другу руки и покинули кофейню в отличном расположении духа.

— Значит, лорд Льюксон все еще в 1763 году! — воскликнул Питер.

— Или он просто вернулся сюда, — сказала Кэйт. — Если он знает об Америке, значит, он понял, как пользоваться антигравитационным аппаратом.

— И это плохо… — заметил Питер,

— Но какого дьявола этот парень заказывает картины? — удивился преподобный Ледбьюри.

— Дело в том, что картины Гейнсборо в наше время стоят миллионы, — сказала Кэйт.

— Ха! Немало! — воскликнул сэр Ричард. — Что ж, если милорд Льюксон склонен похищать прошлое, чтобы оплачивать свое будущее, то у нас, по крайней мере, появляется шанс участвовать в схватке.

Лицо Питера просветлело.

— Я уже послал парочку верных людей в Темпест-Хауз, а также в резиденцию лорда Льюксона в Берд-Кейдж-Уолк. Если лорд Льюксон все еще здесь, мы будем об этом знать еще до наступления утра.

Тут дверь распахнулась, и в гостиной появился сухощавый, подвижный Гидеон Сеймур. Гидеон оглядел комнату, и при взгляде на Кэйт его голубые глаза смягчились. Он кивнул преподобному и подошел к ребятам.

— У нас есть обнадеживающие новости, мистрис Кэйт. В нашем поле зрения возник Дегтярник. На ярмарке Бартоломью. Он, видно, не смог решить головоломку — как привести в действие вашу машину. Коли у нас появился шанс поймать его вместе с машиной, мы должны поторопиться. Вы, видимо, еще не совсем отдохнули… Разумно ли при вашем состоянии отправляться в погоню за этим мерзким негодяем, в котором коренится причина вашего несчастья? Вы все-таки хотите сопровождать нас, мистрис Кэйт?

Кэйт спрыгнула с кушетки.

— Вы, наверное, шутите? Конечно, я пойду с вами!