Солнце освещало Манхэттен, его небоскребы изо всех сил соперничали друг с другом, каждый старался первым дотянуться до неба. Был август, стояла влажная жара, и глупо было покидать прохладу гигантских зданий, поскольку на раскаленной улице рубашки быстро прилипали к спинам людей. Взгляды многих жителей Нью-Йорка, сворачивавших с Шестой авеню на сравнительно спокойную Принс-стрит, скользили по человеку, чьи необычные поза и одежда выделяли его даже в Сохо.

На Принс-стрит здания были этажей в шесть, по стенам некоторых из них спускались к тротуарам железные лестницы, которые в середине дня уже были в глубокой тени. Лорд Льюксон, дожидаясь, когда его слуга окликнет кэб, стоял перед итальянской булочной, в окнах которой громоздились поджаристые булки, испеченные в форме пончиков огромного размера, и рассматривал свое отражение в пыльном окне. Мимо из одного здания с кондиционером в другое проносились люди разной степени оголенности, на них были черные очки, шорты и яркие разноцветные майки. Лорд Льюксон, однако, выглядел безупречно в тройке цвета слоновой кости, выкроенной из легчайшей ткани и отлично подчеркивавшей его стройную фигуру. Он принял свою привычную позу — ноги расставлены, одна рука изящно закинута за спину, другая покоится на серебряной рукоятке трости из черного дерева. Он сознательно напрягал мышцы шеи так, чтобы голова наклонялась точно под тем углом, который красноречиво заявлял: перед вами английский аристократ древнего рода, привыкший ко всему, что может предложить жизнь, в каком бы веке он ни оказался. Лорд Льюксон оглядел свой силуэт и поздравил себя с тем, что нашел такого талантливого портного.

Турист средних лет, с огромным животом, приостановился и внимательно осмотрел видение в кремовом льняном костюме. Лорд Льюксон взглянул на него с отвращением и подумал о своем сундуке из кедрового дерева, который остался в 1763 году. Сундук был привезен из Италии, в нем лежали прелестные шелка, пенистые кружева, расшитые туфли на высоких каблуках, треугольные шляпы и парчовые жилеты, а также парики, румяна и черные мушки в форме полумесяца. Как досадно, подумал лорд, что чувство моды у мужчин двадцать первого века не шагает в ногу с поразительным прогрессом, который наблюдался в других сторонах этой жизни. Хотя современная мода на пирсинг, татуировки и окраску волос в самые разные цвета показалась ему достаточно соблазнительной — в самом деле, должно быть, занятно украсить пупок рубином или, быть может, парочкой бриллиантов… Только подумайте, можно было бы покрыть татуировкой все руки до плеч! Это было бы восхитительно непристойно! И лорд Льюксон вдруг громко рассмеялся, отчего пузатый турист уставился на него, уже не скрывая любопытства.

Лорд Льюксон, все еще улыбаясь, оглядывался вокруг. Сколько невероятного открыл ему этот новый золотой век! И не удивительно, подумал он, что Дегтярник, его странствующий слуга, так привязался к этому веку чудес. Лишившись аппарата для путешествия во времени, Синекожий наверняка теперь воспринимает свой век как тюрьму… Лорд Льюксон представил себе выражение лица Дегтярника, его ярость, отчаяние и ужас, когда тот догадался, что хозяин стащил хитрую машину, и что он, как и остальное человечество, снова оказался заперт в своем собственном времени. И все же, хоть Дегтярник и был весьма необычным человеком, он разочаровал лорда Льюксона. Как, впрочем, и Гидеон. Но какое теперь это имеет значение?

Лорд Льюксон закрыл глаза и вслушался в пульсирующий рев города. Как удивительно смотреть на то, во что превратилась небольшая своенравная колония Британии! Первые посевы в Америке дали такой богатый урожай, что в это трудно было поверить! От этого перехватывало дыхание! Будто солнечный свет Манхэттена сжег облако пресыщенности и скуки, которое так редко покидало лорда Льюксона в его времени. Здесь он чувствовал энергию, возбуждение, живость и безудержно нахлынувший вкус к жизни. Здесь душа его стала выздоравливать, здесь восстановился аппетит — теперь ему было недостаточно хлеба и молока. Теперь он хотел МЯСА. Он верил, что найдет смысл жизни на этой земле, и, если его поиски окажутся успешными, то, благодаря всем богам, его имя, овеянное вечной славой, взлетит до небес…

Надоедливый толстяк продолжал глазеть на него, и лорд Льюксон, взглянув на его мятую, всю в пятнах пота рубашку, решил отметить свое присутствие пренебрежительным поклоном.

— Добрый день, — сказал лорд Льюксон. — Право слово, сэр, от вашего вида жара становится еще нестерпимее, если это вообще возможно…

— Простите?

— Что ж, в такой день, как этот, трудно даже подумать о таких понятиях, как лед или снег — хотя я сердечно рекомендовал бы вам попытаться…

На красном, блестящем лице мужчины промелькнуло выражение злости, он ничего не ответил, поскольку вовсе не понял, что хотел сказать лорд Льюксон, в надменной позе которого толстяку почудился намек на неуважение. Он нахмурился, сжал кулаки и шагнул к лорду Льюксону, но тут же обнаружил, что стоит лицом к лицу с чернобородым, краснощеким мужчиной со взглядом бульдога и широченной грудью размером с небольшой корабль. Краснощекий встал между пережарившимся на солнце туристом и своим хозяином и с угрозой вытянул руки. Турист только глянул на лакея лорда Льюксона и тут же кинулся бежать по направлению к Шестой авеню, ему даже показалось, что за спиной раздалось угрожающее рычание. Когда запыхавшийся турист почувствовал себя в безопасности, он оглянулся и увидел, что на каждой из площадок пожарной лестницы, которая взбиралась по стене кирпичного здания, стояли люди в белых штанах и алых куртках военного покроя.

— Кто эти парни? — задыхаясь, спросил он себя и почувствовал, как волосы на затылке встали дыбом.