Кэйт потратила невероятно много времени, чтобы высвободить руку из хватки сэра Ричарда. Сэр Ричард казался мертвым, он был холодным, неподвижным и ни на что не реагировал.

Девочке казалось, что с каждым рывком, который уносит ее вперед, теряется связь с физическим миром. Все вокруг виделось ей гораздо более плотным, чем собственное тело. Будто она теряла силу — как бабочка, бьющая крылышками по оконному стеклу. Как же быстро теперь она пролетает сквозь время?

Ей было страшно выйти из комнаты. Она ощущала, как под лондонскими мостовыми, на глубине в десятках футов проезжают поезда метро, а воздух, которым она дышала, передавал пульсирующие стоны сэра Ричарда, хотя их почти не было слышно. Оглядывая гостиную Дегтярника, Кэйт старалась не смотреть на руку сэра Ричарда, не замечать выражение его лица, лужицу крови под столом. Комната была со вкусом обставлена, и это удивило Кэйт. Стол завален старинными предметами. Неужели Дегтярник собирал красивые вещи? Или просто хранил здесь украденное добро. Большая часть предметов выглядела бы уместнее в Британском музее — амулеты, вазы, статуэтки атлетов, деревянные нимфы. Там было и огниво, похожее на то, что Кэйт видела у Гидеона.

Кэйт поспешила к дверям, затем — вниз по лестнице, мимо старого джентльмена и преподобного, и заглянула в открытый люк. Из разинутой пасти черного, как деготь, подземелья тянуло вонью. В середине холла все еще горела свеча, и Кэйт решила ее позаимствовать. Старому джентльмену и преподобному свеча не так уж нужна — они и глазом не успеют моргнуть, как Кэйт вернется обратно. Но когда она протянула к свече руку, у нее возникло странное чувство — не то чтобы подсвечник был уж очень тяжелым, просто ее собственное тело оказалось каким-то зыбким, по сравнению с подсвечником. Ей сразу представилось, что ее руки вот-вот порвутся, как рвется туалетная бумага. Пытаясь убедиться, что тело не такое уж слабое, Кэйт вытянула перед собой руки. Наверное, их восковая прозрачность вызвана освещением, которое дает свеча. В конце концов она решила выйти наружу и поискать Гидеона и Питера, а не спускаться в черную дыру в одиночку и без света.

Кэйт посмотрела на старого джентльмена, который в этот момент передавал свою фляжку преподобному.

— Увидимся, малыш, — сказала Кэйт Тоби и поцеловала собачку в голову. — Привет, преподобный Ледбьюри, привет, наш новый друг! Особенно не напивайтесь, пока меня не будет!

И Кэйт невзирая на боль, пошла по булыжной мостовой к реке. На пристани она остановилась и огляделась.

Ночь превратила Темзу в большую плиту черного стекла. Вдали вверх устремлялись силуэты домов и церковных колоколен, но они казались карликами-рядом с башней купола Святого Павла, который в лунном свете блистал над городом, как гигантский маяк. На небе не было ни облачка. Чем дальше Кэйт разглядывала небо, тем более бесконечными казались ей скопища звезд, льющие сияние из пространства Вселенной. Какая тишина! Кэйт чувствовала себя так, будто она одна на необитаемом острове или, что вернее, единственным заключенный в огромной тюрьме, ключ от которой у одного человека — у Питера Скокка. Но его нигде не было видно.

И тут Кэйт заметила над собой темную тень, сердце екнуло. Тень закрыла собой лоскут звездного неба. Кэйт шагнула в сторону, но тут же сообразила, что это летучая мышь, которая повисла в воздухе в нескольких футах над ее головой, словно подвешенная на резинке к невидимому потолку. Девочка подпрыгнула, чтобы прогнать мышь, но, приземлившись обратно на булыжник, тут же раскаялась в своем поступке.

Кэйт прошлась по краю пристани, высматривая Дегтярника или Гидеона и Питера. Но никого не было, кругом — только лодки, а за ними — несколько крупных кораблей, бросивших якорь в глубокой воде. Где же Гидеон и Питер? Наверняка люк вел в подземный ход, и дом Дегтярника связан с рекой. А вдруг они никогда не выберутся из этого подземелья… Ничего не поделаешь, надо возвращаться…

* * *

Люк в доме Дегтярника все еще был открыт. «Если я не могу нести подсвечник, — сказала себе Кэйт, — то, по крайней мере, могу придвинуть его ближе к люку». Пламя даже не мигало, когда она толкала подсвечник по полу, но свет от свечи был таким слабым, что освещал только лестницу. Кэйт посмотрела вниз, в темноту и представила себе сырые, скользкие стены и бегающих по ним тварей. После долгих колебаний она все-таки набралась храбрости и спустилась по грубым деревянным ступенькам вниз. Запах гнили и застоявшейся воды усилился. Вытянув перед собой руки, Кэйт пошла вперед, но очень скоро удушливая темнота напугала ее, и в панике вскарабкавшись по ступенькам обратно, девочка рухнула на пол рядом с преподобным Ледбьюри, который все еще радовался тому, что его ждет глоток бренди.

Кэйт старалась отдышаться, и в это время заметила на полу в углу холла кое-что знакомое:

— Мои кроссовки!

Стащив с израненных ног испачканные землей бинты, Кэйт стала надевать любимые сине-белые кроссовки. Но как только удалось в них влезть, Кэйт вдруг показалось, что на ноги надели деревянные колодки. Она просто не сможет в них ходить! От злости Кэйт даже заплакала: она бы забросила эти кроссовки куда подальше, но не было сил их снять. Кэйт ходила из угла в угол, досадуя на никчемную обувь. Однако вскоре она заметила, что кроссовки начали немного поддаваться нажиму ее ног. Да, точно, с каждым шагом они становились все более покладистыми. Кэйт шагала по холлу, как ходит малыш в маминых туфлях на высоких каблуках. Наверное, так размораживают цыпленка, подумала она. Как жар должен перемещаться из воздуха в мясо, пока температура печи и мяса не сравняются, так и она, путешествуя во времени, должна была уравняться по состоянию со своими кроссовками.

Кэйт так была довольна собой, вернее тем, что сделала научный вывод, что ей захотелось немедленно поделиться с кем-нибудь этим. Она села рядом с преподобным Ледбьюри и старым джентльменом и, поглаживая белый животик Тоби, рассказала им троим о своей идее. Путешествие во времени само по себе удивительно, но вовсе невероятна возможность влиять на скорость, с которой передвигались во времени примыкающие к человеку предметы! Кэйт сказала, что, если бы ее папа был здесь, он, наверное, заставил бы ее держать в руках разные предметы и сидеть в ванной с водой — и, кто знает, что еще бы он придумал, чтобы проверить ее теорию. Папа даже назвал бы в ее честь научный закон — «Закон Кэйт Дайер, приложимый ко Времени»…

Кэйт посмотрела на свою молчаливую аудиторию и вдруг опустила голову на колени.

— Ох, папа, — прошептала она. — Когда же ты заберешь меня отсюда?

Для начала Кэйт поднялась. Надо найти Питера. Она и не подумает заснуть. Когда Кэйт подняла голову, выражение лица преподобного слегка изменилось. Кэйт снова посмотрела вниз, на черную дыру и удивилась: откуда такая уверенность, что она сможет найти Питера, стоит лишь вернуться к реке?

Кэйт подождала, пока окончательно привыкнет к кроссовкам, вышла из дома и припустила трусцой.

Кэйт любила бегать — любила чувствовать ветер в волосах и видеть, как ноги отталкиваются от земли, как они поглощают дорогу. Здесь не было ветра, и ей нужно было поднимать тяжелые юбки, чтобы не споткнуться, но бег все равно доставлял ей удовольствие. Она направилась к западу, к Блэкфрайарс, но поскольку вокруг не было ни одной живой души, кроме целующейся у воды парочки, Кэйт повернула назад и двинулась по направлению к Лондон-Бридж. Но тут от быстрого бега в ее легких будто что-то загорелось. Она остановилась, переводя дыхание. Внизу по Темзе плыли пять или шесть маленьких лодок. Ближайший к ней лодочник как раз оттолкнулся, и его лодка, напоминающая шлюпку, оказалась в шести — семи футах от берега. Лодочник, балансируя, стоял по середине шлюпки, для устойчивости вытянув одну руку. Его поза привлекла внимание Кэйт. Она знала, что лодочники проводят всю свою жизнь на реке, в этих опасных маленьких суденышках, и легко сохраняют равновесие в любом положении. А этот лодочник какой-то странный. Возможно, он вовсе и не лодочник. Человек стоял спиной к Кэйт, его поза напоминала позу метателя копья: он так держал весло, будто и не собирался грести. Кэйт пробежала к краю пристани, чтобы все как следует рассмотреть. Человек в шлюпке целился в воду, его атлетически сложенное тело походило на свернувшуюся пружину, готовую распрямиться. Лодочники обычно носили красные куртки и шляпы особого покроя. Было слишком темно, чтобы разглядеть цвет одежды, но Кэйт видела, что куртка этого человека не похожа на одежду лодочников, и шляпы на нем не было. Его длинные черные волосы были завязаны в хвостик. Кэйт вздрогнула — Дегтярник!

Прикинув расстояние между шлюпкой и пристанью, Кэйт отошла шагов на двадцать назад — этого было достаточно для хорошего разбега — и стремительно бросилась в сторону реки. Подхватив юбки, она взлетела высоко в воздух и тяжело приземлилась, чуть не задев лодочника, на дно деревянной шлюпки. Кэйт думала, что легкая лодка глубоко погрузится в воду, но шлюпка повела себя так, словно все происходило на земле, — даже не покачнулась. Так с какой же скоростью Кэйт пролетела во времени? Девочка медленно подняла голову.

Над ней возвышался Дегтярник. Он был страшно зол, в глазах пылал огонь, рот раскрылся в яростном крике. Кэйт стало не по себе, хотя разум подсказывал, что она в полной безопасности. Кэйт поднялась.

— Теперь вы зависите от моей милости! — сказала она таким свирепым голосом, какой только смогла изобразить. — Теперь я могла бы отрезать вам все пальцы, если бы захотела…

Дегтярник не отводил от нее злобного взгляда. И Кэйт все-таки чуть отступила от него, такая в нем ощущалась мощь. Даже в лунном свете был виден его страшный шрам, белеющий сквозь отросшую щетину. Вид этого шрама вызвал у Кэйт острую боль жалости. Что же это была за битва, в которой его так изуродовали…

Дегтярник напоминал восковую фигуру в музее мадам Тюссо или рычащего тигра в музее естественной истории. Кэйт проследила за его взглядом и увидела вцепившуюся в борт шлюпки руку с побелевшими от напряжения суставами. Она вскочила:

— Гидеон!

Оказывается Дегтярника вовсе не замахивался веслом, напротив, он только что ударил. Гидеон был под водой, над поверхностью белели только его лицо и одна рука. Его распущенные волосы в свете луны казались совсем белыми на фоне черной воды. Гидеон, как и его брат, кричал, только это был крик боли.

Сердце Кэйт сжалось. А где же Питер? Она огляделся — пристань, лодки, стеклянная поверхность Темзы. Питера нигде нет. Может, он уже мертв, утонул, как в ее видении?

— Питер! — пронзительно закричала она. — Не оставляй меня! Не оставляя меня здесь одну!

Кэйт охватило отчаяние. Она дотронулась до пальцев Гидеона. Его рука была холодной и белой, как алебастр, и напомнила Кэйт кладбищенские скульптуры ангелов. Одинокая слеза покатилась по ее щеке и упала, сверкнув в лунном свете, в Темзу. Но даже слеза Кэйт никуда не годилась, поскольку вода ее не приняла, слеза раскачивалась на поверхности, как бусинка ртути. Кэйт выпрямилась, и тут ее взгляд наткнулся на бледное пятно в воде, футах в десяти или пятнадцати позади Гидеона. Она сразу же поняла, что это такое.

— Питер!

Его бледное лицо уже погрузилось под воду. Кэйт снова пронзительно закричала. Ее друг умирал. Она подняла глаза к небу:

— Я не оракул! Не оракул!

Кэйт долго лежала на дне шлюпки. Кто в том мире, где секунды и минуты не имели никакого значения, мог бы определить, сколько времени она не двигалась?.. Может быть, Кэйт спала?

Девочка не видела, как разрешилось ее предсказание. Сначала она решила прыгнуть обратно на пристань, но шлюпка была слишком мала для разбега. Кэйт знала, что только Питер мог доставить ее на землю, хотя и не понимала, в чем тут причина. Но Питер был недосягаем, он тонул. Если бы Кэйт попыталась его спасти, то тоже погибла бы.

Она в ловушке, в этой крошечной шлюпке, в компании с Дегтярником.

Как долго сможет она выжить в этих обстоятельствах? Еда и вода не занимали ее, она удивлялась, что не испытывает жажды.

Неужели ей навеки придется остаться в этой шлюпке с негодяем, грозившим отрезать пальцы? И почему предсказательница утверждала, что Кэйт и есть оракул? Кэйт попыталась увидеть собственное будущее, но увидела лишь стену непроницаемой тьмы. Только один результат принесли Кэйт ее долгие размышления — ощущение прерывистого покалывания на шее. Кэйт чувствовала, что за ней наблюдают.