Лорд Льюксон разглядывал фигуру высокого спокойного человека, стоявшего в пятидесяти ярдах ниже по течению реки. Генерал Вашингтон плотно закутался в плащ, защищаясь от свирепой зимней стужи. Вся его воля и энергия сосредоточились на переправе остатков армии через реку, забитую льдинами. Лорд Льюксон, непривычный к физическому дискомфорту — иному, чем тот, который бывает вследствие чрезмерного употребления вина, — мужественно стоял на своем ледяном посту. Его разум и тело были охвачены сильнейшей тревогой, нервы дрожали от возбуждения; сегодня ночью он навеки оставит знак своего присутствия в этом мире.

Неужели на самом деле правда, думал он, что здесь, в этом месте, будущее Америки балансирует на острие ножа? Неожиданно лорд Льюксон вспомнил вопрос, который задавал Алисе, и ее уклончивый ответ — как могла судьба такой могучей нации зависеть лишь от безрассудной попытки пересечь реку? Какие уникальные замыслы и обстоятельства привели историю к этой критической точке на берегу Делавера в рождественскую ночь 1776 года? Глядя на сцену, которая разыгрывалась перед ним, лорд Льюксон поражался той зияющей пропасти, которая лежала между лаконичным описанием Алисы и хаотичной реальностью. Он даже почувствовал сострадание к оборванным американским патриотам, копошившимся на берегу реки, сражавшимся с испуганными лошадьми, тяжелой артиллерией и буйством природы. Но есть ли уверенность, что военная неудача гарантирует Британии сохранение контроля над Америкой? И если допустить, что гипотеза Алисы верна, то неужели главнокомандующий этой армии имел какое-то представление о важности этой ночи? Чувствовал ли Вашингтон груз ответственности перед поколениями на своих плечах? Все-таки что-то в поведении генерала убеждало лорда Льюксона, что чувствовал. Кроме того, пересекать Делавер в такую ночь, как эта, — безумие. На такое мог пойти только отчаявшийся человек, решивший биться до последней капли крови — лишь бы одержать хотя бы одну победу над британскими солдатами и их наемниками.

Лорд Льюксон стряхнул лед, который покрыл тонкой коркой его тяжелое пальто, и начал размышлять, как лучше осуществить прорыв в ткани времени. Ни в чем нельзя быть уверенным, но эта игра определенно стоила свеч. Лорд Льюксон представил свой приз — великолепный вид Нью-Йорка, поднимающегося из залива в голубое небо, он вспомнил, рассказанную Алисой историю о том, как жители этого города переплавили на пули статую Георга III. Пусть генерал Вашингтон побережется, подумал лорд Льюксон, поскольку у него теперь есть новый враг, присутствие которого здесь, на поле боя, генерал просто не мог себе представить, и чьим опаснейшим оружием, несомненно, была сама история.

Итак, лорд Льюксон, устроившись там, откуда хорошо было видно переправу — на самом большом дереве на берегу реки, — наблюдал за генералом Вашингтоном и его отрядами, которые не испугавшись плавучих льдин, снега и кусачего северо-западного ветра, стремились пересечь реку Делавер на отрезке от Пенсильвании до Нью-Джерси. Лорд Льюксон следил за флотилией гражданских кораблей, призванных на службу, и насчитал их больше двадцати: некоторые совсем небольшие, некоторые — очень длинные. Самый большой корабль был около шестидесяти футов длиной. Трещал ломающийся лед — стонал, громоздился гигантскими плитами и несся вниз по течению.

Открытые корабли сразу же окатывало ледяной водой, так что их пассажиры пересекали реку стоя. Переправа началась вечером. Сейчас перевалило за час ночи, но переправа все еще не завершилась. С помощью бинокля ночного видения лорд Льюксон следил за набитым дюжиной солдат кораблем, который врезался в льдину, достаточно большую для того, чтобы раскинуть на ней палатку. Корабль почти перевернулся, но благодаря усилиям двух человек, которые нырнули на дно реки с длинными баграми, он дюйм за дюймом продвигался к берегу. Жаль, подумал лорд Льюксон с улыбкой, что американцы так бедно экипированы. Насколько им было бы лучше, если бы у них была подзорная труба двадцать первого века, которая позволяет видеть в темноте, — разумеется, он и не подумал бы отдать им свою.

Полные решимости патриоты понемногу продвигались вперед. Упорство огромных толп солдат было вознаграждено, когда они выгрузились на противоположный берег. Вдали, на стороне Пенсильвании, количество костров, мерцающих, как звезды, начало уменьшаться, а количество костров, пылавших на берегу Нью-Джерси, возрастало. Для охраны места высадки были поставлены караульные, и сотни людей, дожидаясь, когда будут перевезены лошади и артиллерия, стояли у костров. Все они поворачивались, как мясо на вертеле, поскольку пока один бок согревался, другой снова замерзал.

Лорд Льюксон никогда не испытывал такого холода, хотя в памяти хранилось воспоминание о том, как он вцепился в руку матери во время зимней ярмарки, когда Темза, что было необычно, полностью замерзла. Пока они стояли, восхищаясь видом целого быка, который поджаривался на большом костре, разложенном на толстом льду, вор украл у матери кошелек. Лорд Льюксон помнил, как весело было, когда все их слуги бросились в погоню: они скользили по льду, падали, ударялись о киоски. К его огорчению, Темза с тех пор больше не замерзала, но если пришлось бы терпеть такой холод, как этот, ради веселья на зимней ярмарке, лорд Льюксон предпочел бы обойтись без подобного развлечения.

В любом случае, трудно было сравнивать Темзу с рекой Делавер. Если первая текла через один из великих городов Европы, то последняя неслась по открытой всем ветрам, неприютной пустыне. Из-за сильного ледяного ветра становилось еще холоднее, холод проникал сквозь тяжелое пальто лорда Льюксона, руки совсем онемели, ноги болезненно пульсировали — теплая одежда, которую дали ему Уильям и сержант Томас, не помогала.

Сержант занимал позицию на том же дереве несколькими футами ниже лорда Льюксона. Его ноги обвились вокруг крепкой ветки, а спина опиралась о ствол. Всю ночь они слушали, как офицер выкрикивал приказы солдатам, его зычный голос доносился даже сквозь вой шторма.

— У меня болит горло только от того, что я слышу крик этого парня, — заметил лорд Льюксон.

— Эх, сэр, солдаты рады-радешеньки, что могут считать его себе ровней. Разве они выполнили бы такую задачу без этого офицера? Вполне допускаю, что я бы не сделал того, что этой ночью делает он.

— Значит, он заслуживает нашего первого выстрела. Что скажешь?

— Проще простого — он ведь размером с дом! — Сержант Томас, говоря это, искренне пожалел офицера. Неизвестный офицер с громоподобным голосом заслужил этой ночью его уважение. В пылу боя не бывает времени для размышления или жалости: или ты убьешь, или тебя убьют. Но сейчас сержант Томас почувствовал, что нехорошо прятаться на дереве, да еще рядом с аристократом, у которого руки мягкие, как у девушки, и, сговорившись с ним, убивать солдат и офицеров…

— Но ты не ответил на мой вопрос. Пусть он умрет первым, а?

— Если вы желаете, сэр.

— Дело не в том, чего я желаю. Я доставил тебя сюда, сержант Томас, чтобы ты мне советовал. Держу пари, в свое время ты видел больше военных действий, чем сам Вашингтон.

— Я начал служить в армии мальчиком, сэр, вот уже как тридцать лет.

— Такое и представить невозможно! Разве ты не мечтал о покое в каком-нибудь коттедже около ручья? Или, быть может, о том, чтобы завести жену?

— Армия — моя жена, сэр.

— Ха! Ладно! Итак, сержант Томас, в каком месте мы должны нанести удар? Сколько человек, по твоему разумению, нужно сюда доставить, чтобы помешать планам мистера Вашингтона?

— Я предпочел бы посмотреть, как разворачиваются события, прежде чем высказывать свое мнение.

— Очень хорошо, сержант. Хотя я почти не чувствую своих конечностей, но если эти люди могут так храбро не обращать внимания на воющий северо-западный ветер, я полагаю, что и мы можем его выдержать. Однако, должен сказать, что есть и более веселые способы провести рождественскую ночь.

Сержант Томас приложил бинокль к глазам и стал наблюдать, с каким превеликим трудом американские патриоты пробирались на берег через глыбы льда, которые, будто острые зубы, громоздились у берега. Ему было жаль этих людей, за всю свою долгую службу он редко видел более тяжелые испытания.

— Если бы я не видел всего этого своими глазами, — сказал лорд Льюксон, — я бы сказал, что такой переход через реку — крайне безрассудное действие.

— Но разве не в этом красота плана генерала Вашингтона, сэр? Наемники в Трентоне проведут рождественскую ночь в тепле своих кроватей, считая, что у американцев, стоящих по другую сторону широкой реки, в такую погоду нет никаких шансов. Но Вашингтон сделал бурю союзником.

Прижав к глазам бинокли ночного видения, лорд Льюксон и сержант Томас, как две немигающие совы, продолжали обозревать переправу со своего высокого, продуваемого ветром насеста.

— Какие они оборванные! — заметил лорд Льюксон.

— Они утомлены сражением, их, без сомнения, плохо снабжают, — ответил сержант Томас. — Но вы говорите, что наши солдаты и наемники выгнали их из Нью-Йорка и преследовали по всему Нью-Джерси, так что не удивительно, что форма этих патриотов в таком состоянии.

— Если униформа хоть как-то влияет на боеспособность армии, то американские патриоты мало сделали для того, чтобы внушить солдатам уверенность в своих силах.

— Отсутствие красивых мундиров не испугает воюющего человека, сэр, но его испугает отсутствие обуви. Я уже видел тут немало солдат, у которых ступни обернуты рогожей. Вы заметили кровавые следы на снегу? Эта ночь еще принесет порядочный урожай отмороженных пальцев. Меня лично не пугает огонь пушек и мушкетов, но я испытываю ужас при мысли о гангрене. Гангрена — это исчадие ада.

— Почему? Тебе и это досталось?

— Нет, слава богу, но много раз я засовывал кляп в рот своим товарищам, чтобы они могли его закусить, пока хирург отрезал им ноги…

Лорд Льюксон судорожно сглотнул.

— Право слово, сержант, что за ужасные вещи ты рассказываешь.

— Война не для слабонервных.

— Потише, сержант Томас, не дерзи. Мой отец был боевым человеком, и все мои дяди — тоже. Кто платит, тот и заказывает музыку, а ты и твоя маленькая банда стоят не дешево. Нравится тебе или нет, но человек действия долго не выживет без человека идеи.

— Мои извинения, сэр, я не имел в виду…

— Да, да, я нанимал тебя не для того, чтобы выслушивать всякие проповеди.

Разговор надолго оборвался, а ветер все выл, и вокруг раздавался треск ломающихся веток. Первым заговорил лорд Льюксон.

— Знаешь, сержант Томас, я люблю поспорить. Но если бы результаты этой ночи не были мне известны, я не стал бы держать пари по поводу победы этой армии сброда. Леди Фортуна — это всегда неожиданность. Думать, что они разгромят наших солдат за несколько часов? Что за скудость мышления!

— Никто не может предсказать хода войны, сэр. Мне кажется, что храбрость необходима, как и мастерство, и душа, но этого недостаточно. Я видел удивительные победы и непредсказуемые поражения. Ничего нельзя определить, пока не прозвучит последний выстрел.

— Ха! И даже еще позже… Скажи мне, сержант, если Трентон в восьми или девяти милях отсюда, как скоро они доберутся туда в таком состоянии?

— Хватило бы двух часов, но им нужно тащить по зимним дорогам тяжелую артиллерию. Думаю, если все пойдет хорошо, у них на это уйдет часа три.

— В таком случае Вашингтон, если ему повезет, доберется до Трентона к рассвету.

Сержант Томас вдруг предостерегающе поднял руку. Лорд Льюксон заметил, что к ним направляется один из часовых. Сержант Томас выждал, пока солдат оказался точно под ними, прыгнул на него и повалил на землю. Была слышна какая-то перебранка, во время которой сержант Томас разоружил солдата и прижал острие ножа к его горлу. Потом он сорвал с часового куртку, треуголку и грязный шарф, которым тот обвязывал голову, связал его этим шарфом и заткнул кляп в рот.

И тут сержант Томас обратился к лорду Льюксону:

— С вашего позволения, сэр, я бы какое-то время провел среди пехотинцев — так я лучше пойму, где начинать атаку.

— Но что делать с часовым? Твоя жизнь — это, конечно, твоя жизнь, но я бы хотел, чтобы ты не рисковал ею, пока служишь у меня.

— Я уговорил этого славного парня назвать пароль.

— Ну, тогда конечно, сержант Томас.

— Он не доставит вам никаких неприятностей, я крепко связал его.

— Удивлен, что ты его пощадил.

— Пароль выкупил его жизнь.

— И ты человек слова?

— Кем бы я был, если бы не держал своего слова?

— Ты был бы таким же, как все, кто населяет этот мир, сержант Томас. И что же представляет собою пароль генерала Вашингтона?

— Победа или смерть!

Лорд Льюксон поглубже натянул меховые кожаные перчатки, которые купил в Саксе на Пятой авеню — ему так нравилось покупать вещи в двадцать первом веке — и, защищаясь от ветра, плотнее укутался в тяжелое пальто. Но даже при этом он все равно боялся замерзнуть до смерти, если позволит себе уплыть в сон, который так и манил его, будто серена, зазывающая корабль, чтобы разбить о скалу. Льюксону страстно хотелось, чтобы его дежурство наконец закончилось. Его одолевали образы прошлого — бал, который его мать устроила в Темпест-Хаузе, осанистые родственники-офицеры, выступающие гордо, как павлины, в блестящих черных ботинках, гордящиеся своей безупречной униформой, заставляющие краснеть и хихикать юных леди. Как он боялся этих красивых, надменных воинов. Он прятался за колоннами бальной комнаты и подглядывал, восхищаясь этими эффектными созданиями, которые казались завоевателями мира. Их лихая униформа все еще пробуждала в Льюксоне чувства зависти и преклонения. Все они уже умерли, но все же продолжали неодобрительно смотреть на него со своих портретов, висящих в Длинной галерее.

Полчаса спустя лорд Льюксон услышал, как сержант Томас взбирается на дерево. Сержант протянул трепещущий на ветру лист бумаги.

— Что это ты принес?

— Прочтите, сэр. Это памфлет, написанный Томасом Пэйном, кажется, англичанином, но недругом короны. Это должен услышать или прочитать каждый солдат американской армии. Вот что дает им надежду и показывает цель.

Лорд Льюксон вынул маленький фонарик и прочел вслух:

«Эти времена — испытание для души. Ненадежный друг и патриот из солнечных штатов будут на этом переломе уклоняться от службы своей стране, но тот, кто это выдержит, заслужит любовь и благодарность. Тиранию, как и зло, победить нелегко, и все же — чем суровее столкновение, тем славнее победа…»

— Ха! Тирания! Это БРИТАНСКАЯ колония! Их родственники до сих пор живут не в Америке, а в Суррее, в Норфолке и в Йоркшире! Всего-то и дела, что уплата налогов Короне… В любом случае, американцы достаточно скоро введут свои собственные налоги и, без сомнения, начнут доказывать, как неудобно их платить. Но, соглашусь, этот мистер Пэйн знает толк в деле. «Эти времена — испытание для души…» Звучит, как дробь барабана…

— Эти слова на устах у всех солдат. У них высокая мораль — у них есть цель. Они сражаются за свою свободу.

— Повторяю, сержант Томас, каждый человек действия нуждается в человеке идеи.

— Некоторых солдат нужно вдохновить перед битвой.

— Но не тебя?

— Нет, сэр, я — военная лошадка. Стоит мне подмигнуть, и я буду сражаться, пока смерть не заберет меня, или пока мне не велят остановиться. Этому научила меня армия.

— Тогда Мастер Военная Лошадка, скажи мне, какие сведения ты добыл в разведке?

— Я видел генерала Вашингтона, сидящего на старом пчелином улье.

— На пчелином улье! Что, у армии патриотов нет кресла?

— Не могу знать, сэр. Генерал был в глубокой задумчивости, а люди вокруг него пытались справиться с пушками и лошадьми. По-моему, генерал задумался, выполнит ли он свою задачу, и, возможно, размышлял, что уже безрассудно поворачивать назад. Я смотрел на него с восхищением — он в трудном положении, и все же в нем чувствуются решительность и спокойствие…

— Да, да, похоже, генерал Вашингтон произвел на тебя сильное впечатление.

— Кажется, большинство солдат нанялись на службу до Нового года, через неделю они освободятся и вернутся домой. Но они знают, что генерал Вашингтон будет просить их остаться до конца.

— Пусть это тревожит его, мне до этого дела нет. Что еще?

— Офицер, который командовал переправой — с голосом таким могучим, что перекрывает рычание ветра, — это полковник Генри Нокс. Мне жаль его лошадь, он такой громадный. Но у этого человека инстинкт солдата — такое встречается очень редко. Я также понял кое-что еще, и об этом надо как следует подумать.

— И что же это? — резко спросил лорд Льюксон.

— Не только Вашингтон пытается пересечь этой ночью Делавер. Есть и две другие силы: одно войско стоит у Трентона, а другое — дальше, вниз по течению. Если этой ночью Вашингтон потерпит неудачу, то вполне возможно, его заменят другие.

— Будь ты проклят, сержант Томас! Почему ты сразу этого не сказал! Это отвратительные новости!

— Возможно, они потерпят неудачу, сэр. В этом шторме…

— А возможно, их ждет успех, — рявкнул лорд Льюксон. И вздохнул… — Неважно. По возвращении я посоветуюсь с Алисой, если только твоя несчастная псина не запугала ее до смерти.

Они видели, как выгрузили последнюю пушку, и как люди построились в колонну. Солдаты были готовы к долгому маршу не только до Трентона, но, если план лорда Льюксона провалится, то и до прекрасной победы. Впервые за эту ночь лорд Льюксон почувствовал укол сомнения. Как он один сможет остановить Вашингтона и патриотов, страстно желающих вырваться из британских тисков?

— Итак, сержант Томас, какой должна быть наша стратегия? Теперь уже у тебя сложилось мнение?

— Да, сэр. Сперва я подумал, что нам понадобилось бы пятьдесят или шестьдесят человек. Но теперь я сообразил: если начать все вечерком пораньше, когда яростно бушует шторм и моральный дух солдат падает ниже некуда, то будет достаточно четверых. Смерть всего двух человек решит судьбу Америки.

— Четверых! Я представлял себе, что ты запросишь две сотни! Что касается двух человек, то, как я понимаю, ты имеешь в виду генерала Вашингтона и полковника Нокса…

— Точно так, сэр.

— Значит, так тому и быть! Своими словами ты подписал им смертный приговор, сержант Томас. Переправа через Делавер не войдет в золотые анналы истории, а будет, скорее, рассматриваться как провал, как плохо подготовленное наступление, при этом редко будут вспоминать о генерале по имени Джордж Вашингтон, который встретил на переправе свою смерть. Главным образом, эту ночь будут помнить как конец недолгого бунта юных бунтарей против Матери Англии!

Сержант Томас ничего не ответил. Его сердце разрывалось от противоречивых чувств, слова лорда Льюксона просто звенели у него в ушах. Он вдруг обнаружил, что дрожит… но не от холода.