У Вига Риазза, как Энджели все еще называла Дегтярника, в квартире-пентхаусе в Доклэнде тайно хранились огромные суммы денег, которых было более чем достаточно для скромных потребностей Тома и для более взыскательных потребностей Энджели. Том обладал талантом находить эти денежки. Он знал все хитрости Дегтярника — спрятать толстый рулон двадцатифунтовых бумажек в сахаре, засунуть десятки в конверты и приклеить их к стенкам кухонных ящиков, а около семидесяти пяти тысяч фунтов в отдельных пакетах запихнуть за обивку спинки огромного итальянского дивана и потом зашить обивку. Каждый раз, когда Том находил еще один тайник, он выкрикивал: «Гороховый пудинг! Гороховый пудинг!» — этот обычай он перенял у банды Каррика, потому что после удачного ночного грабежа, банда ела как раз это блюдо. И Том с сияющими глазами смотрел, как Энджели, радостно крича, набирает полные пригоршни денег и подбрасывает их в воздух, а они дождем, будто конфетти, падают на нее. Но Энджели постепенно начала понимать, почему Том продолжает играть в эти игры, — это давало ему возможность поговорить о своем хозяине. Том очень скучал по Дегтярнику.
И потому для Энджели не было сюрпризом, когда однажды, славным летним вечером, в то время, как они смотрели на пылавшее в лиловом закате небо над лондонским горизонтом, уже выздоровевший Том сказал:
— Я не принадлежу этому веку, мисс Энджели. И мечтаю вернуться в свое время.
Энджели подожгла уголок десятифунтовой банкноты и, перегнувшись через перила балкона, бросила горящую бумажку вниз. До тех пор пока не исчезли все искры до одной, Энджели следила, как горящие клочки плыли вниз, к темной реке, оставляя за собой сверкающий, вьющийся хвост.
Энджели закрыла глаза и глубоко вздохнула. Ноздри уловили едкий запах горелой бумаги. Она обернулась к Тому и спросила:
— Девочка, о которой ты рассказывал, оказавшаяся в 1763 году. Ну-ка, повтори, как ее звали?
— Мистрис Кэйт?
— Да. А ее фамилия?
— Дайер.
— Я так и думала. Пилот вертолета рассказал мне, куда возил Вигу в тот день, когда он исчез. Я не могу доставить тебя домой, Том, но я могу отвезти тебя, кто сможет…
Энджели выплюнула свою жвачку и бросила ее с балкона.
— Ты бывал когда-нибудь в Дербишире?
Пустельга вертелась высоко над крышей каменной фермы. Ястреб совершил головокружительный нырок к нижнему пастбищу, где паслись коровы. Долина все еще была зеленой, несмотря на сухое лето. Сэм, второй по старшинству из шести детей Дайеров, сидел у кухонного стола, сражаясь с домашним заданием по математике. Через открытое окно Сэм следил за полетом пустельги. Должно быть, жертвой птицы стала полевая мышь. Мальчику не хотелось быть вместе с теми, кто собирал хворост для костра в честь дня рождения. Он даже не захотел ехать с папой в аэропорт за доктором Пирретти. Сэм ненавидел томительное ожидание в машине.
Солнечный свет уходящего дня, сильный ветер, прорвавшийся сквозь гигантскую крону медно-красного бука и напомнивший Сэму о волнах, бьющих о волнолом, отдаленное блеяние барашков, бродивших на высоких склонах холмов, — все привлекало его внимание.
Стало жарко. Сэм высунулся из окна. Шмели с жужжанием влетали в цветки львиного зева и брызгали оттуда желтой пыльцой. Сэм спрыгнул с подоконника и неохотно сел за стол.
Мальчик подумал было загрузить посудомоечную машину, но вместо этого сдвинул всю посуду в дальний конец длинного стола. Сэм положил себе несколько чипсов и налил немного лимонада, который мама сделала для барбекю. Лимонад оказался таким кислым, что у Сэма заслезились глаза. Мальчик нахмурил брови — никак не мог вспомнить, как делать скучное деление. Вместо домашнего задания он в сотый раз оглядывал комнату. Яркие картинки-магнитики, прилепленные к холодильнику, куча поздравительных открыток на каминной полке. У Дайеров столько детей, что, казалось, всегда был чей-то день рождения. Дни рождения не отменялись, даже если в семье случалось что-то нехорошее, хотя Сэму это не нравилось. Вот сегодня как раз был день рождения Кэйт. Ее тринадцатый день рождения.
Сэм получил дополнительное задание на летние каникулы, потому что с тех пор, как его старшая сестра исчезла, у мальчика резко понизились оценки. Сначала Сэм отказывался ходить в школу, а потом, когда снова начал учиться, никак не мог сосредоточиться. Если бы только Кэйт была здесь, думал он, она бы все ему объяснила. При этом Кэйт, конечно, назвала бы его тупицей, но это не страшно.
Сэму стало грустно. Папа и доктор Пирретти пытаются собрать новый антигравитационный аппарат, но Сэм сомневался, что когда-нибудь снова увидит свою любимую сестру. На ферме существовало невысказанное правило — не поддаваться плохим мыслям. Но бывали долгие, тихие ночи, когда печаль Сэма становилась такой сильной, что он зарывался головой в подушку, и какая-то часть его не хотела сдаваться, а другая говорила, что нужно приготовиться к худшему. Он толком не знал, было это каким-то предательством или трусостью, имел ли он право так думать? Но никто ведь не знал, что Дегтярник сделал с Кэйт и Питером, когда заполучил их в свое логовище в 1763 году.
Для остального мира Кэйт была просто еще одним исчезнувшим человеком. И с той поры, как она исчезла, семья Дайеров увидела, сколько людей неожиданно скрылось из виду — все по разным причинам. От этого Дайерам не стало легче справляться со своей потерей. Сэм изо всех сил старался верить, что Кэйт вернется. И, возможно, поэтому все больше чувствовал желание как можно точнее определить уникальные качества, которые делали Кэйт Дайер тем, кем она была. Сэм выбирал прилагательные, чтобы описать ее: храбрая, преданная, верная, беспокойная, решительная… В реальности Кэйт, может, и не было, но она бродила в коридорах его сознания, и перед глазами то и дело возникали знакомые картинки — взмах рыжих волос, пронзительный смех, взгляд, ее привычка натягивать шляпы, ее безоговорочное право собственности на последнюю ложку любимого ризотто. Однажды на рассвете унылого утра Сэм и доктор Дайер, оба с покрасневшими глазами, одновременно вышли из своих спален, и, встретившись взглядами, каждый из них понял, что чувствует другой. Сын и отец обнялись и тут же вернулись в свои комнаты, не обменявшись ни единым словом, поскольку никогда не были склонны тратить слова на объяснение собственных чувств.
Кто-то позвонил в дверной звонок, и Сэм даже подпрыгнул от неожиданности. В доме был только маркиз де Монфэрон — в кабинете отца, он погрузился в изучение наук двух прошедших веков. Сейчас он открывал дверь в холле. Сэм увидел голову девочки, светлые волосы которой блестящим ореолом светились в солнечном свете.
Ему улыбалась лучшая подруга Кэйт, Миган.
— Привет, Сэм! — крикнула она.
— Что, уже пора зажигать костер? — спросил Сэм. — А мне еще нужно сделать тонну примеров по математике! Мама убьет меня, если я сегодня не закончу.
— Нет, костер будет только в шесть тридцать. Просто пришла пораньше. Если хочешь, могу тебе помочь.
У Сэма посветлело лицо.
— Правда?
— Я не стала бы предлагать, если бы не хотела помочь… — И она посмотрела на Монфэрона, который возвышался над ней, касаясь головой притолоки. — Добрый день, месье мар-р-киз де Мон-фэ-р-рон!
Миган раскатывала «р» именно так, как учил ее Монфэрон. Парижане, говорил он, поморщилась бы, услышав такое произношение, но его предки пришли с солнечного юга, и он гордился своим происхождением.
— Тр-р-р-е, т-р-р-е бьен, мадемуазель. Ваше произношение совершенствуется день ото дня. Бр-р-аво! — сказал Монфэрон и поцеловал руку Миган. Девочка покраснела. Маркиз картинно поклонился и, кланяясь, ударился головой о стену узкой прихожей.
— Этот очаровательный дом, — сказал он, потирая макушку, — необходимо слегка расширить.
Маркиз раскинул руки и, приложив ладони к стенам, нажал с такой силой, что даже побагровел. Но как только услышал подозрительный звук трескающейся под обоями штукатурки, тут же прекратил спектакль и виновато улыбнулся.
— Quel horreur![1] Разрушение sale d entrèe[2] моих великодушнейших хозяев — вот самый неудачный способ выразить им благодарность.
— Не беспокойтесь, — заверил Сэм. — Я скажу маме, что это сделал папа — тогда она не будет ругаться.
Маркиз взъерошил волосы Сэма.
— Великолепная военная хитрость, mon cher ami[3]! Хотя, helas[4], одна неправда неизбежно ведет к другой…
Сэм заморгал, когда свет в передней включился и выключился, включился и выключился, включился и выключился. Наконец, Монфэрон убрал руку с выключателя и вздохнул.
— Вы принимаете это как дар, как дождь, падающий с небес, вы не можете представить себе, как я обожаю электричество…
— Не волнуйтесь, — рассмеялась Миган, обследовав стену. — Тут ничего не видно. Штукатурка очень крепкая.
Маркиз де Монфэрон сразу же очаровал Миган, когда появился на ферме вместе с Кэйт и отцом Питера. Маркиз тогда стал сверкающими глазами оглядывать кухню двадцать первого века. Живыми, умными глазами, похожими на большие, темно-коричневые, блестящие плоды каштана. А его прелестная одежда! Даже маленькая Милли была потрясена его расшитым жилетом, туфлями с пряжками и кружевными манжетами и не отходила от него ни на шаг. Она отказывалась слезать с его колен и ревниво отгоняла соперников, претендующих на его внимание. И даже теперь, в джемпере доктора Дайера и джинсах, одолженных сержантом Чадвиком, маркиз производил сильное впечатление. И Сэм, и Миган признавали, что маркиз де Монфэрон, философ, бежавший от Французской революции, был самым нескучным взрослым, которого им вообще приходилось встречать.
— А сегодня вы узнали еще какие-нибудь изумительные факты, месье мар-р-киз? — спросила Миган.
— Ха! Я утопаю в океане знаний. Я не могу спать, потому что не знаю, сколько времени мне отведено на то, чтобы ознакомиться с этой горой мудрости. Одно я знаю твердо — мне никогда не добраться до вершины этой горы.
— Ну, два века — это много, — согласился Сэм. — Я всего шесть недель не ходил в школу и то с трудом нагнал пропущенное.
— Разве два века — много? Мне почти пятьдесят лет — то есть четвертая часть от двухсот. И все же, мне кажется, что накопление и ускорение знаний за это время — изумительно! Удивительно! Человек ступил на Луну! Хирурги оперируют пациентов, не доставляя им никакой боли! Аэропланы переносят людей на другой конец света меньше чем за день. До тех пор, пока я не прибыл в ваш век, я воображал себя ученым. Теперь же я с трудом осмеливаюсь открыть книгу — так ужасает меня мысль, что в ней окажется нонсенсом все, чему я учился половину своей жизни.
— Почему бы вам денек не отдохнуть от занятий? — спросил Сэм.
Маркиз глубоко вздохнул и покачал головой.
— Ах, нет, я не могу отдыхать. Мои усилия — ничто в сравнении с наградой. Разве есть что-нибудь важнее для человечества, чем знание? Даже если время в конце концов нас одурачит.
— Когда вы вернетесь в свой век, сохраните ли вы при себе все эти знания? — спросила Миган. — Потому что… ну… если нет, то это станет причиной ужасной путаницы…
— Великолепный вопрос, мадемуазель. Если даже мне удастся вернуться в прошлое, то я весьма тщательно обдумаю эту возможность. До тех пор — je me livre en aveugle au destin qui m entrain — я слепо покорюсь любой судьбе, уготовленной мне.
— И что же вы узнали новенького сегодня? — спросил Сэм.
— Сжальтесь, — воскликнул маркиз. — Не просите меня повторить! Мой запутанный мозг взорвется!
Сэм и Миган засмеялись.
— Однако скажу вам одну вещь. Ваш отец, Сэм, посоветовал — и весьма логично, — чтобы я сначала познакомился с открытиями девятнадцатого века. И я начал изучать работу некоего Чарльза Дарвина, и, признаюсь, теория этого джентльмена по поводу естественного отбора глубоко меня потрясла.
Сэм толкнул локтем Миган.
— Это тот Дарвин, который выдумал эволюцию?
— Наверное…
— У нас есть корова, названная в честь его деда, или дяди, или кого-то еще — Эразмус Дарвин, — сообщил Сэм.
Теперь рассмеялся Монфэрон, но Сэм вдруг погрустнел.
— Эразмус — любимая корова Кэйт… Кэйт всегда говорила, что завидует ее длинным ресницам.
Монфэрон ласково похлопал Сэма по спине.
— Я видел в деле сильный характер твоей сестры, — сказал он. — Неужели я не рассказывал вам, какую храбрость она проявила, освобождая нас из меловых шахт Арраса? Не хочу сказать, что мы живем в лучшем из всех возможных миров, мой дорогой Сэм, но надо жить, не теряя надежды, и… что-то подсказывает мне, что роль твоей сестры во всем этом происшествии весьма далека от завершения.
Сэм кивнул, но глаз не поднял.
Миган сжала его руку.
— Ты знаешь, Кэйт — достойный противник этому тупому Дегтярнику. С ней все будет в порядке, не расстраивайся, Сэм.
Сэм посмотрел на своих собеседников и через силу улыбнулся.
— Что ж, mes cher enfants[5], с вашего позволения, я вас покину и вернусь, подобно Сизифу, к моей никогда-не-кончающейся работе.
Миган нахмурилась.
— Сизиф? Разве это не болезнь?
— Ах, нет, мадемуазель! Сизиф обидел Зевса, отца богов. И был наказан, ему пришлось толкать громадный камень вверх, по крутому склону холма. Но каждый раз, когда бедный парень почти добирался до вершины, камень катился вниз, и Сизиф должен был начинать все снова, и снова, и снова — и так до скончания века…
Маркиз сморщился, изображая, как он толкает свой личный камень, и двинулся к кабинету доктора Дайера, но Миган остановила его.
— Сэр, не уходите, пожалуйста, я хочу вам кое-что показать. Это так… я не знаю, как это объяснить — это так удивительно, так странно!
Миган вытащила из кармана джинсов мобильник и открыла его:
— Смотрите, это сегодня прислал мой кузен. Тогда еще было светло, день-деньской.
Сэм посмотрел на мобильник.
— Ой-ей!
Маркиз сощурился, но движущееся изображение было слишком маленьким, чтобы он мог рассмотреть его без лупы.
— Если хотите, мы можем посмотреть это на компьютере доктора Дайера, — предложила Миган. — Кузен послал это и на мою электронную почту.
Доктор и миссис Дайер умышленно не торопились показывать маркизу де Монфэрону, как пользоваться компьютером.
— Двигаемся шаг за шагом, — сказал доктор Дайер горящему энтузиазмом гостю из восемнадцатого века, — а не перескакивая через десять ступеней.
Но сейчас маркиз стоял позади Миган и с интересом смотрел, как оживает экран. Его глаза метались от руки Миган, скользящей каким-то беспокойным предметом по столу, к экрану и — обратно. Потом маркиз вдруг очень разволновался.
— Я вижу, вижу! Мне понятно! — Он дотронулся до руки Миган. — Можно мне?
Миган кивнула, и маркиз скользнул мышкой влево.
— Ха! Смотрите! — победно воскликнул Монфэрон. — Я могу управлять стрелкой!
Миган и Сэм переглянулись и усмехнулись.
— Если хотите, позже я покажу вам, как этим пользоваться, — сказала Миган. — Все очень легко. Но позвольте мне сначала войти в Интернет. Там как раз то, что вы должны увидеть.
Монфэрон неохотно убрал руку с мышки, но его умоляющий взгляд заставил Миган смягчиться.
— Ох, ладно, — сказала Миган, — покажу вам кое-что еще. Думаю, вам это будет полезно.
Монфэрон пытался уследить, что делает Миган, как она движет рукой.
— Это, — сказала Миган, указывая на экран, — поисковая система.
Монфэрон смотрел с недоумением и только пожимал плечами.
— Пользуясь этим, вы можете найти много такого, что вам хотелось бы знать обо всем мире. И картинки тоже. Что бы мне спросить? Мммм… Сэм, помогай… Что хотелось бы узнать маркизу…
— Может, про поместье?
— Блестяще! Да! Где вы живете во Франции, месье мар-р-киз?
Маркиз вопросительно смотрел на Миган.
— Почему вам это интересно… ну, Шато де Хьюмиэйр, около Арраса.
— Отлично. Напишите это название здесь. Видите буквы на клавиатуре? Просто нажимайте по одной, пока не получится все название.
Маркиз нажимал первую букву слишком долго и появилась целая строчка буквы «ш». Миган показала ему клавишу возврата, и маркиз очень медленно нашел все буквы и набрал полное название.
— Теперь, нажмите клавишу «Enter», смотрите, вот эту большую…
Маркиз послушно нажал и увидел, как на экране тут же возникла дюжина, величиной с ноготь, изображений прекрасного замка, окруженного рвом и фруктовым садом. Все фотографии были черно-белыми, но среди них была и старинная картина маслом, и несколько гравюр. Миган кликнула на одну из фотографий, и изображение старого замка Монфэрона заполнило весь экран. На полпути к дому была видна склонившаяся над ульем дама в длинном платье, туго подпоясанном на талии. На даме была большая шляпа с вуалью. Миган глянула на маркиза де Монфэрона. Он был потрясен, охвачен благоговейным страхом.
— Но… Как это? Как изображения моего дома попали в этот ком… ком…
— Компьютер, — подсказал Сэм, а маркиз заглянул сначала под стол, потом — за компьютер, разыскивая, где могла бы уместиться кипа картинок.
— Ох, — сказала Миган, — теперь в Интернете можно найти буквально все. Фотографии и видео, книги и музыку — там есть все, что угодно. Невероятное количество информации. Могу поспорить, там столько информации, что все человечество и за тысячу жизней не сможет с ней разобраться.
— За миллион, — поправил Сэм.
Миган пожала плечами.
— Может быть…
Маркиз Монфэрон в недоумении указывал пальцем на компьютер.
— И вся информация находится — в этом?
Сэм и Миган захохотали.
— Нет! — сказал Сэм. — Она в Интернете!
— Тогда где же этот Интернет?
Миган и Сэм переглянулись, не слишком уверенные, что они знают ответ на этот вопрос.
— Думаю, это хранится на серверах, — сказала Миган. — По всему миру.
— Эту информацию хранят сервировщики столов, то есть слуги?
— Нет! Сер-ве-ры!
Маркиз покачал головой.
— Не понимаю…
— Да не думайте вы об этом, — посоветовал Сэм. — Я, например, не задумываюсь. Как и большинство людей. Я просто делаю, что мне нужно. Вы же не обязаны понимать, как работает машина, вы в ней просто едете…
— Так или иначе, — сказала Миган, — вы можете найти тут все, что вам нужно. Для этого просто необходим компьютер — такой, как этот. Здорово, правда?
И тут Сэм и Миган с огорчением увидели, что теплые, карие глаза маркиза наполнились слезами.
— Ох, какая я глупая! — воскликнула Миган. — Простите меня. Вы, должно быть, скучаете по своему дому и семье…
— Да, именно там я пытался понять мир.
— Вообще-то дом очень симпатичный, — попытался сгладить неловкость Сэм. — Уж лучше, чем наша ферма!
— Ах, нет. Ваша ферма прекрасна! А то, что осталось у меня в памяти о моем доме, так это, увы, воспоминание о костре, зажженном дураками, не видевшими в жизни ничего хорошего. Этот костер истребил корреспонденцию, скопленную за всю жизнь. Десятилетия размышлений и споров с великими умами Европы бездумно уничтожены в один момент!
— Простите, — смутилась Миган. — Кэйт рассказывала об этом. Эти письма, наверное, очень много для вас значили.
— Они были незаменимы, они были такими же моими детьми, как и мой сын, Луи-Филипп. Я хранил для потомства содержащиеся в них идеи. Я не расставался с ними, они лежали у меня под подушкой… А теперь? Пепел, ничего, кроме пепла. И все же у меня нет времени, чтобы предаваться печали по поводу столь горькой потери. Я сожалею, мадемуазель, что иногда сердце реагирует быстрее, чем сознание.
— Еще раз простите меня, пожалуйста, — пробормотала Миган.
— Нет, нет. В сущности, ваш пример прекрасно продемонстрировал работу этого удивительного механизма. Я просто жажду продолжить его изучение. — Маркиз улыбнулся. — И потом… интересно… а вдруг эта привлекательная дама в шляпе — моя кровная родственница? Вы говорите, что можно найти что угодно? Кто угодно может найти что угодно?
— Ну… по большей части, — сказала Миган, озабоченно глядя на Монфэрона. — Вы хотите увидеть еще что-нибудь?
Монфэрон кивнул.
— Несомненно.
И несколько следующих минут по экрану компьютера мчались самые разные изображения — галактики на другом конце Вселенной; анонсы голливудских фильмов; белые песчаные пляжи острова Малл; блог производителя мороженого в Неаполе; расписание поездов скоростного поезда между Марселем и Парижем; отрывки фильма об оркестре, играющем на фестивале в Гластонбьюри; сражение между львами и крокодилами за маленького бычка-буффало; игральные автоматы в Лас-Вегасе; структура атома; рецепты густой похлебки из моллюсков; адрес офиса кофейных машин в Сиднее; прогноз погоды для Арктики и Момбасы; гороскоп Сэма; список литературы для студентов Оксфорда, изучающих квантовую физику. Монфэрон склонился над столом и замотал головой.
— Хватит! У меня начинается головокружение!
Руки Миган послушно опустились на колени.
— Если бы только Дидро и все здравомыслящие люди, которые так верили в знание и так упорно сражались против невежества и суеверий, могли увидеть то, что сейчас вижу я! Если бы они только знали! Общество, которое дает всем людям, даже самым обездоленным, доступ к такому знанию, наверняка является обществом, постигшим истинную природу Равенства. Повторите, как называется эта штука?
— Интернет.
— В таком случае этот ваш Интернет — точно восьмое чудо света! — воскликнул Монфэрон.
Детям еще не приходилось видеть Монфэрона в таком возбуждении. Сэм почувствовал, что должен что-то сказать.
— Мама заказывает по нему покупки, а я всегда беру оттуда кое-что для домашних сочинений, хотя и знаю, что не должен этого делать. А еще общение… А еще там есть замечательные игры…
Монфэрон и Сэм посмотрели друг на друга, и оба как-то смутно поняли, что возникло в сознании другого. Наступило долгое молчание, во время которого Миган едва удержалась от того, чтобы не сказать, что отсутствие цветных фотографий Шато де Хьюмиэйр доказывает, что замка больше нет.
— Как бы то ни было, — наконец заговорила Миган, — я хочу показать вам видео, которое прислал мой кузен…
Во весь экран открылось зернистое, движущееся изображение плохого качества. Звук тоже оставлял желать лучшего. Однако от этого сюжет не стал менее удивительным. Сэм, Миган и маркиз уже пять минут молча смотрели на экран, когда миссис Дайер и младшая сестра Сэма Милли вошли в дом.
— Где ты, Сэм? — крикнула миссис Дайер. — По-моему, ты собирался делать математику! И почему ты не освободил кухонный стол, я же тебя просила?
— Мам! Мам! Мы в кабинете папы. Иди скорей, посмотри, что тут! Ты никогда не видела ничего подобного!
Миссис Дайер с пристальным вниманием просмотрела сюжет видео. Затем попросила Миган открыть страницу Би-би-си, где показывали изображение того же необъяснимого и пугающего явления.
Довольно скоро все услышали, как подъехал «лендровер». Это прибыли из Манчестера доктор Дайер и доктор Пирретти. Доктор Пирретти, временно отстраненная от своего поста в НАСА, возглавляла проект создания антигравитационного аппарата, который делал отец Кэйт. Благодаря этому проекту, Кэйт и Питер, сами того не желая, оказались заброшенными неведомой силой на несколько веков назад. Обычно весьма вежливая, доктор Пирретти едва проговорила слова приветствия и тут же села перед экраном компьютера, забрав мышку из рук Миган.
— Что творится в этом мире? — воскликнул доктор Дайер. — На радио даже прервали новостями «Дневную игру». И ничего толком не говорят…
— В репортаже не сообщалось о каких-либо повреждениях, — перебила его доктор Пирретти. — Это верно? Дома не разрушились, газ не взорвался?
— Нет. Ничего такого, — ответила миссис Дайер. — Сказали, что произошло несколько инцидентов на дорогах. Но ничего серьезного. Думаю, эти аварии произошли просто потому, что люди растеряны и не знают, что и думать…
Доктор Дайер смотрел на экран компьютера и, не веря своим глазам, качал головой.
Самое ясное изображение было послано с вертолета, кружившего над Лондоном близ Тауэр-Бридж. Вид сверху показывал Лондон во всем его расползающемся великолепии, квадратную милю за квадратной милей урбанистического разрастания, лабиринт улиц с немногими артериями главных дорог, прорезающих город. Вот и знакомая извивающаяся Темза, прокладывающая через столицу путь к морю. Вот здание Парламента, Доклэнд на западе. Легко различить и Ватерлоо-Бридж, и комплекс Саут-Банк, и Геркин. Однако, на первый взгляд, изображение одной части города было не в фокусе. Будто кто-то смыл мокрой тряпкой краски с картины, и она смазалась и стала на тон светлее. Сегмент, приблизительно размером с милю, включал мост Миллениум-Бридж через Темзу. Ни собора Св. Павла, ни Тэйт-Модерн не было видно под гигантским, грязным облаком. Когда оператор увеличивал изображение этой части города, то детали размывались, частично потому, что линзы сильно дрожали. То, что сначала выглядело как вздымающиеся облака, было вовсе не облаками. Скорее, это было скопление постоянно перемещающихся, невнятных очертаний, которые свивались, рассеивались и снова соединялись, будто огромные волны. Вместе с испуганными возгласами оператора и «уап, уап, уап» вертолета, было слышно какое-то рычание, похожее на рев океана или первые раскаты страшного грома.
Когда оператор успешно приблизился к этому туманному скоплению, стало ясно, что странную массу облаков рассекает линия. Линия эта была своего рода ущельем или гигантской трещиной в плоти города, казалось, она достигает глубин земной коры. Утешало лишь то, что все еще можно было разглядеть здания, красные двухэтажные автобусы и черные кебы. Однако эти знакомые лондонские средства передвижения тоже бледнели. Будто вы смотрели на предметы, погруженные в глубину светлой воды, их формы были нечеткими и расплывались под влиянием какой-то гигантской, невидимой силы.
— Я бывала в пустыне Сахара, — сказала доктор Пирретти. — И если бы я не знала, где нахожусь сейчас, то сказала бы, что смотрю на мираж… Но ведь это невозможно…
Сначала собравшиеся у экрана компьютера лишь зачарованно следили за изображением, но вскоре почувствовали, что их охватывает ужас. Самыми пугающими были файлы, отправленные на веб-сайт Би-би-си с чьего-то мобильного телефона. Волнообразные, эхообразные, неземные звуки вселяли страх в каждое сердце. Изображения появлялись и исчезали, то четкие, то смутные, как привидения в тумане. Возникали образы не только нашего века, но и всех веков. Там был старый джентльмен в треугольной шляпе с разинутым от ужаса ртом и вцепившаяся ему в грудь маленькая белая собачонка с черным пятном над глазом. Был римский солдат в блестящих латах, который испуганно вглядывался сквозь века, он бежал так, словно за ним гналась сама смерть. Две лошади, тащившие карету, пятились, вставали на дыбы, били копытами. Неподвижно стояла женщина в кринолине цвета лаванды, на ее бледном лице не было никаких чувств, а в юбки зарылся лицом маленький ребенок в бриджах.
— Может, это массовая галлюцинация? — спросила миссис Дайер. — Послушайте, ведь это длилось всего лишь две-три минуты.
Доктор Дайер почесал в затылке.
— Массовая галлюцинация? Каким образом? С другой стороны, если это не мираж, и у нас не галлюцинация, то что же это такое? Как вы считаете, Анита?
Доктор Пирретти, глубоко задумавшись, молча глядела в одну точку.
— Мы видели привидения, — сказала Миган. — А что же еще? Да, да, привидения!
Миссис Дайер выключила компьютер. Милли, ухватившись пухлыми пальчиками за отцовский стол, вдруг расплакалась. Отец подхватил ее и стал нежно подкидывать вверх, пока на лице ребенка не появилась улыбка.
А потом в комнате установилась тишина. Занавески вздувались от теплого ветерка, в окно вплывали звуки лета — птичьи песни, крикетные удары, жужжание насекомых. Миган посмотрела на Сэма и увидела, что он напряженно сцепил руки. Казалось, он изо всех сил удерживает дыхание. Сэм дрожал, между бровями образовалась глубокая морщина. Миган прикоснулась к его руке.
— Ты в порядке? — прошептала она.
Но Сэм не отвечал. Его глаза прожигали отца и доктора Пирретти.
— Вы все это начали! — внезапно взорвался он. — Зачем вы вмешались во все эти дела, если ничего не понимаете? Вы считаете себя знатоками, только вы не знатоки! А теперь… странное землетрясение… и привидения! Весь мир погибнет! И вы даже не знаете, как вернуть Кэйт, ведь не знаете?
Сэм не стал дожидаться ответа и, хлопнув дверью, выбежал из кабинета. Было слышно, как он прогромыхал по скрипучей деревянной лестнице в свою комнату, затем снова хлопнула дверь, взвизгнули пружины кровати, на которую бросился Сэм. Его мама и папа лишь беспомощно посмотрели друг на друга.
— Пойду-ка я к нему, — пробормотала миссис Дайер.
— Нет. Лучше пусть он немного успокоится.
Доктор Пирретти вздохнула.
— Сэм, разумеется, прав. Мы знали, что рискуем, создавая антигравитационный аппарат. И все же двигались вперед…
— Мадам, — сказал маркиз де Монфэрон, — уверен, что человеком нас делает стремление к знанию. Что вообще достигалось без риска?
— Спасибо, сэр, успокоили. Вы говорите о стремлении к знанию, а я вспоминаю о Декларации независимости — о документе, написанном при рождении моей страны, в котором говорится о правах человека…
— Я знаю об этом, мадам. Мне рассказывал об этом документе Бенджамин Франклин в Париже.
— Боже! Сколько у вас сюрпризов, месье маркиз! Вы действительно знали Бена Франклина?
— Знал. В конце концов, французы опустошили свои сундуки, помогая американским патриотам добиться независимости, хотя я допускаю, что в этом было задействовано и наше соперничество с британцами. — Маркиз чуть поклонился в сторону миссис Дайер. — Не стоит говорить, что лично я всегда находил британцев очаровательной нацией.
Доктор Пирретти улыбнулась.
— Тогда вы знаете, что Декларация гласит: все люди обладают неотъемлемым правом на жизнь, свободу и стремление к счастью.
— Это самая запоминающаяся фраза — и самая мудрая…
— Согласна. Но, стремясь к познанию, распространению научных знаний и, особенно, открывая путешествия во времени, разве мы не попираем основы прав человека?
— Ох, прошу вас! — рявкнул доктор Дайер. — Сейчас не время вести философские дискуссии!
— Напротив, мой друг, — возразил маркиз. — Кризис такого уровня требует, чтобы мы прислушались и к нашему рассудку, и к нашему сердцу… Наука не свободна от законов этики.
— Что ж, мое сердце и мой рассудок, — воскликнул доктор Дайер, — говорят все о том же — мы должны найти Кэйт.
— Все в порядке. — Доктор Пирретти обратилась к миссис Дайер. — Долг ученого — быть скептиком. Но да, меня предупреждали, что быстрое увеличение количества параллельных миров, которое вызвано путешествиями во времени, является началом повреждения временного покрова. Мне ясно, что мы стали свидетелями сбоя в течении времени.
— Сбой в течении времени! — повторила Миган.
— Да. И я подозреваю, что это уже не первый случай и… не последний…