Зеркальный лабиринт не кончался. Он просто менял декорации: то сужался до щели, в которую приходилось пробираться боком, то открывался в новые круглые залы, похожие на первый, но пустые и тихие. Наши отражения больше не нападали, но следили за нами со стен — бледными, безликими призраками, будто само место стыдилось своего провала и теперь просто наблюдало.

Мы шли, прислушиваясь к тишине, нарушаемой лишь скрипом подошв по идеально гладкому камню. Я уже начала думать, что мы обречены вечно бродить по этой чёрной, бесконечной шкатулке, как Рейн вдруг остановился.

— Слышишь?

Я прислушалась. Сквозь гул в собственных ушах (последствие портала и адреналина) пробивался новый звук. Не скрип. Не вой ветра. Тихий, прерывистый… писк? Словно протестующий механизм.

Мы осторожно двинулись на звук. Он вёл нас в боковой проход, который вскоре упёрся в… стену. Но не гладкую. Поверхность здесь была испещрена тончайшими трещинами, из которых сочился тот самый серебристый свет. И в центре стены зияла дыра размером с дверной проём. Края её были не оплавлены и не разбиты, а будто… расслоены, как плохо склеенная чёрная слюда.

Звук шёл изнутри.

Рейн заглянул внутрь, потом кивнул мне. Мы протиснулись в отверстие и оказались в помещении, которое резко контрастировало со всем, что видели до этого.

Это была комната. Вернее, её обломки. Сводчатый потолок частично обрушился, завалив пол обсидиановыми глыбами. Стены, где сохранилась штукатурка, были покрыты фресками, но краски потускнели, а сюжеты стёрлись до неузнаваемости. В центре стоял, точнее, кренился на бок, массивный каменный стол. А на нём, под грудой пыли и мелких осколков, лежалмеханизм.

Он был сделан не из металла, а из того же чёрного обсидиана, но тончайшей работы: шестерёнки, рычаги, вибрирующие кристаллические стержни. Одна из шестерёнок заклинила и с жалобным писком пыталась провернуться, упираясь в осколок, упавший сверху.

— Что это? — прошептала я.

— Остатки, — ответил Рейн, осторожно сметая пыль с поверхности стола. Под ней проступили выгравированные линии — карта. Но не земель. Схема. Гигантская, сложная схема соединённых сфер и переплетающихся линий. — Это место не всегда было пустым. И не всегда было ловушкой. Оно… работало. — Он ткнул пальцем в центральный узел схемы, от которого расходились лучи к меньшим сферам. — Смотри. Это — ядро. А это… карманные измерения. Анклавы. Зеркальный зал был одним из них. Исправительной камерой для… нестабильных элементов.

— То есть нас засосало в магическую тюрьму для буйных? — уточнила я. — Прекрасно. Я всегда знала, что у меня есть талант попадать в спецучреждения.

— Не только, — Рейн провёл пальцем по одной из линий, ведущей к окраине схемы. Линия была не просто выгравирована. Она былапрожжена, как будто по ней прошёл чудовищный разряд. — Здесь произошёл сбой. Катастрофа. Энергия из ядра хлынула в один из анклавов и… разорвала его. Создала брешь. Воронку.

— Портал? — догадалась я. — Тот самый, через который мы пришли?

— Да. Этот разлом — не естественный. Это шрам. Аварийный выход, который никто не планировал. И он ведёт… — он замолчал, вглядываясь в мелкие руны у конца прожжённой линии.

— Куда? — не выдержала я.

— В Нижние Пределы, — прошептал он. — Не мир. Не измерение. Это… пространство между пространствами. Эхо от созданных миров. Свалка магического мусора и обломков реальности. Сюда сбрасывают то, что нельзя уничтожить, но нужно забыть.

От его слов стало холоднее, чем от любого зеркального отражения.

— Значит, мы не просто в ловушке. Мы на свалке.

— Да. И этот механизм… — он посмотрел на пищащую шестерёнку, — это система жизнеобеспечения. Или то, что от неё осталось. Она поддерживала стабильность анклавов. А теперь… она умирает. Отсюда и зеркальные аномалии. Система пытается самовосстановиться, но вместо этого лишь плодит уродливые, агрессивные копии.

Я подошла к механизму. Пыль веков щекотала нос. Эта штука была старше, чем любая империя в его мире, и, наверное, в моём. И она разваливалась.

— А можем мы её… починить? — спросила я без особой надежды. — Чтобы открылся нормальный выход?

— Я не механик. И это не просто механика. Это сплетение магии и законов, о которых мы понятия не имеем. Одно неверное движение, и мы можем обрушить всё это к чёртовой матери, похоронив себя здесь навеки.

Мы стояли в тишине, нарушаемой лишь жалобным писком заклинившей шестерёнки. Осознание было горьким. Мы бежали от драконов прямо в медленно умирающую древнюю тюрьму-свалку. Выход, через который мы пришли, был нестабилен и вёл в ещё более ужасное место. А нормального выхода не было.

Я посмотрела на схему. На прожжённую линию-шрам. Наш «аварийный люк». Идея была безумной. Но других не было.

— Рейн, — сказала я тихо. — Ты сказал, портал был создан, когда энергия хлынула в анклав и разорвала его.

— Да.

— А если… направить энергию снова? Туда же. В то же самое место. Усилить этот разлом. Не залатать его, а… разорвать до конца. Создать проход достаточно широкий и стабильный, чтобы пройти. Не в Нижние Пределы, асквозьних.

Он уставился на меня, как будто я предложила выпить машинное масло.

— Это… теоретически… — он медленно начал, его взгляд бегал по схеме, просчитывая. — Это могло бы создать кратковременный канал. Но контролировать его будет невозможно! Мы не знаем, куда он выбросит! Это может быть где угодно! В сердце звезды! В пустоту между мирами!

— А здесь, — я указала на обрушившийся потолок, на пыль, на пищащий механизм агонии, — мы знаем, что будет. Мы сгнием. Или нас сотрут зеркала. Или эта штука развалится и похоронит нас. Выбор между гарантированным концом и авантюрой с шансом… невелик, но всё же шансом.

Он закрыл глаза, сжав кулаки. Борьба читалась в каждой черте его лица. Разум кричал «нет». Но что оставалось разуму в ловушке?

— И как ты предлагаешь это сделать? — спросил он наконец. — Мы не магистры. У нас нет источника энергии.

Я посмотрела на свою котомку, где лежал почти остывший камень-капля. Потом на Рейна.

— У нас есть ты. Дракон. Источник магии огня. И есть я… с искрой хаоса и склонностью всё ломать. Мы не будем чинить механизм. Мы заставим егоперегрузитьсяв нужном нам месте. Направим всю оставшуюся энергию ядра в этот разлом. Как короткое замыкание.

Он смотрел на меня с восхищением и ужасом.

— Ты действительно хочешь сыграть в русскую рулетку с реальностью.

— Рейн, — я вздохнула. — Всё, что со мной случилось с того момента, как твой брат испортил мне страховку, и есть русская рулетка. Просто барабан крутится быстрее, а патронов прибавилось. Давай уже дернем за спусковой крючок. Хуже уже не будет.

Он рассмеялся. Звук был хриплым, но настоящим.

— Ладно. Но если мы окажемся в мире, где гравитация работает наоборот, я буду винить тебя. И требовать, чтобы ты носила меня на руках.

— Договорились, — ухмыльнулась я. — А теперь показывай, куда тыкать пальцами в этой древней развалюхе, чтобы устроить магический коллапс. Только, пожалуйста, подальше от этой пищащей штуки. Она и так выглядит несчастной.

Мы склонились над пыльной схемой, два беглеца в руинах древней тюрьмы, планируя не побег, а контролируемый взрыв собственной реальности. Это был не план. Это был жест отчаяния. Но в его глазах, когда он объяснял мне руны управления потоками, я видела не только страх. Видела азарт. Видела того самого Рейна, который устал быть тенью. Который был готов сжечь всё, лишь бы выбрать направление полёта.

И в этом было что-то удивительно правильное. Пусть и чертовски опасное.