Сон не шёл. Слова Каэллана — «просто будь» — висели в воздухе тяжёлым, удушающим покрывалом. Быть? Быть декорацией? Быть жертвой, которая молча подставляет горло? Нет. Я не могла.

Свиток манил меня.

В нём была формула моего освобождения, но я не могла его расшифровать до конца. Там, среди магических витиеватостей, были нюансы: точные слова клятвы, нужное положение луны, формальности для свидетеля.

Мне нужно было увидеть его снова. При свете, который не гасить от каждого шороха.

Библиотека манила, как магнит, несмотря на прямой запрет. «Не иди в библиотеку снова». Его приказ лишь подлил масла в огонь моего упрямства. Если он так этого боится — значит, там действительно есть что-то, что может ему навредить.

Элира, узнав о моём намерении, чуть не упала в обморок.

— Госпожа, он сказал… Леди Вериана… они вас убьют!

— Они убьют меня и так, Элира. Просто медленнее, — ответила я, накидывая тёмный плащ.

— Но у меня есть шанс. И мне нужен этот свиток. Стой здесь. Если что — я принимала ванну от скверны. Опять.

В этот раз я шла не через дымные шахты, а по памяти, по самым тёмным, редко используемым коридорам, которые вела меня к служебному входу в библиотеку.

Сердце колотилось, каждый скрип половицы отдавался в висках грохотом. Но страх был теперь другим — острым, ясным, двигающим вперёд, а не парализующим.

Дверь в западное крыло была заперта. Теперь на замке висел новый, блестящий накладной механизм. Предостережение.

Я обошла его — рядом была узкая, почти незаметная дверца для уборщиков, ведущая в смежное помещение с картами. Оттуда через раздвижную перегородку можно было попасть в нужный зал.

В библиотеке царила абсолютная, гулкая тишина. Даже парящие светящиеся шары здесь, казалось, двигались медленнее, излучая призрачное, зеленоватое сияние. Воздух был неподвижным и ледяным. Я пробралась к своей нише за колонной, достала из-за пазухи лампу-шарик Элиры и зажгла его.

Свиток «Хартии Основ» лежал на том же пыльном сундуке, где я его оставила. Видимо, слуги сюда не заглядывали. Я развернула его с благоговейной осторожностью, ища тот самый раздел.

И тут услышала шаги. Лёгкие, почти бесшумные, но я уже узнавала эту походку. Властную, но… сегодня как-то менее уверенную? Я в панике задула свет и прижалась к колонне, замирая.

Он вошёл в луч света от одного из парящих шаров. Каэллан. Или… нет?

Он был без парадных одежд, в простой тёмной рубашке, расстёгнутой у горла. Волосы были слегка растрёпаны, будто он провёл рукой, забыв о безупречности. В его руке был бокал с тёмной жидкостью. Он выглядел не как Владыка, проверяющий владения, а как человек, ищущий уединения. Или убежища.

Он прошёл мимо моего укрытия, не останавливаясь, и опустился в огромное кожаное кресло у камина (который, разумеется, не горел).

Он откинул голову на спинку и закрыл глаза. Выглядел… измотанным. Почти человечным.

Я не дышала, наблюдая. Что ему нужно здесь, в этот час? И почему он выглядит именно так?

Потом он заговорил. Тихим, усталым голосом, обращаясь к пустоте:

— Ничего не меняется. Вечный круг. Приказы, традиции, этот бесконечный, удушающий спектакль.

Это было так несвойственно тому Каэллану, которого я знала! Тот никогда бы не признался в слабости, даже самому себе. Лёд в моей груди дал трещину, и сквозь неё пробилось странное, запретное чувство — жалость.

Он сделал глоток и снова заговорил, словно вступая в спор с невидимым собеседником:

— И она… эта девчонка с земли. Смотрит на меня так, будто я чудовище. И ведь права, чёрт возьми. В чём-то права.

Я чуть не вскрикнула от неожиданности, вцепившись пальцами в каменную колонну. Он говорил обо мне. И звучало это… как признание.

— Можно было бы всё сделать иначе, — прошептал он, глядя в потолок. — Но теперь поздно. Мать не отступит. А я… я слишком глубоко зашёл в этой роли.

Роли? Какая ещё роль? Роль тирана? Но он и есть тиран!

Внутри всё перевернулось. Может, в саду, в ту ночь здесь… это не было игрой? Может, где-то под этой ледяной коркой действительно жил другой человек? Тот, кто видел абсурд происходящего? Тот, кто… возможно, даже жалел меня?

Сердце забилось уже по-другому — не от страха, а от болезненной, слабой надежды. А что, если завтра… что, если я поговорю с ним наедине, до церемонии? Скажу не с вызовом, а по-человечески? Может, он…

В этот момент он резко поднялся, как будто спохватившись. Поставил бокал.

Его черты снова застыли в знакомой маске отстранённости. Он обвёл взглядом тёмный зал, и его взгляд на миг задержался на моей колонне.

Мне показалось, что он что-то почувствовал. Но он лишь покачал головой, будто отгоняя назойливую мысль, и быстро направился к выходу.

Я ждала, пока звук его шагов не растворится в тишине, а потом ещё долго сидела, прижавшись спиной к камню, пытаясь осмыслить увиденное.

Он был уязвим.

Он сомневался.

Он страдал от того же гнёта «спектакля», что и я. Разве может такое притворяться?

Значит, где-то в глубине он всё же не хотел этого брака? Значит, у нас мог быть общий враг — его мать и эта система?

Мысль казалась одновременно безумной и ослепительной. Если бы я смогла достучаться до этого него, до того, кто прятался под маской… Может, нам не нужно было бы устраивать публичный скандал с «Клятвой Отречения»? Может, мы могли бы найти другой выход?

Вместе?

Я развернула свиток при свете лампы, но буквы теперь плыли перед глазами. Мой план, такой чёткий и ясный час назад, дал трещину. Теперь в нём появился эмоциональный, опасный фактор — сочувствие. Вера в то, что в моём тюремщике есть искра человечности.

Я осторожно свернула «Хартию», спрятала её и побрела обратно в покои, чувствуя себя абсолютно разбитой. В голове боролись два образа: жестокий Каэллан из кабинета и усталый, одинокий человек в библиотеке. Какой из них настоящий? И что, если, попытавшись достучаться до второго, я лишь сильнее разозлю первого?

Элира встретила меня испуганным взглядом.

— Что случилось, госпожа? Вы выглядите…

— Я не знаю, что случилось, Элира, — честно призналась я, опускаясь на кровать. — Я ничего не понимаю.

Я не понимала самого главного: что видела не Каэллана, а его брата Рейна. Его слова о «роли» и «спектакле» были криком его собственной души. И его признание, что она «права, считая его чудовищем», было самым горьким признанием Рейна в том, что он позволяет этому происходить, прикрываясь личиной брата.

Но я, ничего не ведая, приняла этот крик души одного брата за проблеск совести у другого. И эта ошибка должна была дорого мне стоить.