Утро свадебного дня началось не с трепетного ожидания и лепестков роз, а с того, что в мои покои ввалился целый десант из служанок во главе с особой, похожей на сердитую цаплю в дорогих одеждах. Это была мастерица Олина, личный придворный стилист Верианы. Её взгляд, скользнув по мне, выразил такую степень профессиональной скорби, будто ей предстояло превратить тыкву в карету, имея под рукой лишь тупой топор и старую тряпку.

— Встать, — проскрипела она. — Осмотр.

Меня вертели, щупали, цокали языком над состоянием кожи («суховато, но жить будет»), волос («структура примитивная, но объём дать можно») и ногтей («кто давал вам в руки что-то тяжелее пера?»). Я чувствовала себя выставочным экземпляром породы «человек невыясненного происхождения» на конкурсе драконьих жён.

Затем началось главное действо — Облачение. Это слово точно передаёт суть. Меня не одевали. Меня облачали. Как саркофаг.

Платье было… Словами не описать. Оно весило примерно как средний автомобиль. Цвета — нечто среднее между закатом и свежепролитой кровью. Ткань переливалась, будто в неё вплели расплавленное золото. Рукава были такими длинными и широкими, что я могла бы, взмахнув ими, взлететь. Или сбить с ног всю процессию служанок. Вырез декольте был рассчитан, видимо, на то, чтобы у присутствующих на церемонии отпала челюсть. Моя скромная грудная клетка смотрелась в этом бездонном колодце как два потерянных яйца фаберже на дне ущелья.

— Ох, — только и могла вымолвить я, глядя на своё отражение в огромном зеркале. — Я похожа на торт ко дню рождения кровавого императора. Со взбитыми сливками из парчи.

Олина фыркнула, приняв это за комплимент, и крикнула: «Драгоценности!»

Тут начался второй акт трагифарса. На меня начали навешивать. Ожерелье из чёрных бриллиантов и рубинов, каждое размером с грецкий орех. Серьги, оттягивающие мочки ушей до плеч. Браслеты на каждую руку. Пояс из звеньев платины, украшенный какими-то тлеющими изнутри камнями. Ко лбу прикрепили диадему — нет, не диадему, а мини-архитектурное сооружение со свисающей на переносицу подвеской, которая мешала смотреть.

— Не шевелитесь так энергично, — шикнула Олина, когда я попыталась повернуть голову и чуть не вывихнула шею от тяжести ожерелья. — Вы должны излучать величавое спокойствие. Как гора под снегом.

— Под этим весом я скоро буду излучать величавый хруст позвонков, — пробормотала я, но меня уже не слушали.

Волосы уложили в башню из кос и локонов, в которую вплели живые (!) алые орхидеи, шипящие и периодически норовящие укусить меня за ухо, и ещё какие-то металлические шпильки, похожие на стилизованные когти.

Когда процесс завершился, я стояла, боясь пошевелиться. Я была невестой. Я была памятником. Я была самым дорогим и неудобным предметом интерьера в истории. Даже дыхание стало мелким — корсет платья не позволял делать глубокий вдох.

— Теперь макияж, — объявила Олина, и в её руках появилась кисть, похожая на инструмент для штукатурных работ.

Тут дверь приоткрылась, и внутрь протиснулась Элира. Её глаза округлились при виде меня.

— Госпожа… вы… ослепительны.

— Я ослеплена, это точно, — ответила я, стараясь не двигать губами, пока Олина наносила на них что-то липкое и золотистое. — Элира, как там… погода?

Это был наш условный сигнал. Элира поняла.

— Погода, госпожа, ясная. Полная луна ожидается ночью, — она чуть помедлила и добавила еле слышно, глядя в пол: — И леди Алисса передаёт, что её головная боль прошла, и она с нетерпением ждёт… культурного вечера.

Сердце ёкнуло. Значит, Алисса помнила о нашем странном договоре. Она будет ждать меня в своих покоях «для обсуждения древностей». Сегодня ночью, в Час Тени. Всё было на своих местах. Кроме одного — странной тяжести в груди, которая была не от бриллиантов. От воспоминания о ночном визитеёре в библиотеке.

«Просто будь», — сказал он. А я собиралась устроить самый громкий скандал в истории его рода.

Олина отступила, оценивая свою работу.

— Готово. Теперь не трогайте лицо. Не ешьте. Не пейте ничего красящего. В идеале — не дышите слишком активно.

В этот момент в покои вошла Вериана. Она окинула меня взглядом с головы до ног, и её ледяные глаза на миг смягчились… нет, не смягчились. Остыли до температуры абсолютного нуля удовлетворения.

— Приемлемо, — изрекла она. — Напоминает цивилизованное существо. Почти. Запомни, дитя: один неверный шаг, одно не то слово — и всё это великолепие превратится в твой саван. Причём очень быстро.

— Постараюсь не чихнуть от пыльцы этих кровожадных орхидей, — ответила я автоматически.

Её губы дрогнули в подобии улыбки, лишённой всякой теплоты.

— Остроумие оставь для своего нового мужа. Если оно ему понравится. Что маловероятно.

Она вышла, оставив за собой шлейф ледяного аромата и чувство надвигающейся катастрофы.

До церемонии оставался час.

Меня оставили в покоях «для медитации и успокоения духа». Я подошла к окну, гремя и побрякивая, как забракованная кузнецом кольчуга. Солнце клонилось к огненным горам. Скоро начнётся. Скоро я увижу его. Того, кто при свете дня был ледяным владыкой. И того, кто ночью в библиотеке говорил об «удушающем спектакле».

Какой из них встретит меня у алтаря?

Я вздохнула, и диадема съехала набок.

— Чёрт, — выругалась я тихо, поправляя её.

Всё шло наперекосяк уже на стадии подготовки. Орхидея в волосах шипя укусила меня за палец. От краски на губах слезились глаза. А самое главное — в душе царила не решимость воина, а каша из страха, ярости и этой дурацкой, предательской надежды.

Возможно, всё решит монетка. Орёл — публичный скандал и «Клятва Отречения». Решка — попытка поговорить с ночным призраком, прежде чем всё взорвать.

Я посмотрела на свои дрожащие, унизанные кольцами руки. Ни одной монеты. Только тяжёлое, холодное золото, символизирующее кабалу.

Что ж. Придётся импровизировать. Как всегда.