Элира ещё не успела убрать последние следы пыли с моего платья, когда в дверь постучали. Не колокольчик Верианы и не тихий скрип служек. Твёрдый, отмеренный удар костяшками по дереву. Удар, не терпящий игнорирования.

— Войдите, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Вошёл Хельдон. Его лицо, как всегда, было бесстрастно, но в уголке глаза подёргивался крошечный нерв.

— Владыка Каэллан требует вашего присутствия. Немедленно. В его кабинете.

В груди похолодело. Требует. Не просит. Не приглашает. Свиток под матрасом внезапно показался пылающим углём, способным прожечь все слои ткани и выдать меня с головой.

— Я… не совсем готова к приёму, — попыталась я выиграть время.

— Владыка не ждёт, пока вы будете готовы, — отрезал Хельдон. — Он ждёт, пока вы придёте.

Путь до кабинета Каэллана был похож на шествие на эшафот. Только эшафот, скорее всего, был бы менее мрачным. Кабинет располагался в самой высокой башне цитадели.

Круглая комната, одна стена которой представляла собой сплошное окно от пола до потолка, открывающее вид на огненные горы и пропасть внизу. Было ощущение, что стоишь на краю мира. Или на краю власти.

Каэллан стоял спиной ко мне у этого окна, вглядываясь в багровеющий закат. Он был в простых чёрных одеждах, но даже они сидели на нём как доспехи. Он не обернулся, когда я вошла. Дверь закрылась за мной с глухим стуком, оставив нас наедине.

Тишина растягивалась, густая и тяжёлая, как расплавленный металл.

— Ты была в библиотеке, — произнёс он наконец. Не вопрос. Констатация.

Сердце упало в пятки. Но сдаваться было нельзя.

— Это не запрещено, — выпалила я. — Меня не предупреждали.

— Тебя не нужно предупреждать о том, что очевидно, — он медленно повернулся.

Его лицо было, как всегда, маской, но сегодня в маске появились трещины. Тонкие, как паутина, но видимые. В глазах горело не ледяное равнодушие, а что-то иное.

Глубокое, холодное раздражение.

— Ты бродила по дымным коридорам. Ты проникла в западное крыло. Ты контактировала с леди Алиссой. Думаешь, я не знаю, что происходит в моём замке?

Каждое его слово было точным ударом. Он знал всё. Почти всё.

— Если вы всё знаете, — сказала я, поднимая подбородок, — то знаете и зачем. Я ищу способ уйти. Расторгнуть этот… этот фарс.

— Фарс, — он повторил слово, будто пробуя его на вкус.

И вдруг резким движением шагнул ко мне. Не для того, чтобы ударить. Чтобы приблизиться. Чтобы его холодная, подавляющая аура заполнила всё пространство вокруг.

— Ты называешь союз со мной фарсом? Ты, существо с пыльной планеты, с её ничтожными законами и бумажками?

— Да! — выкрикнула я, отступая до стола и упираясь в него спиной.

Отступать дальше было некуда.

— Это фарс! Меня украли, как вещь! Меня приковали! Меня оскорбляют и унижают при дворе! Какая часть этого, по-вашему, не является фарсом? Ваша мать уже пообещала стереть меня в пыль, если я не буду соответствовать! Что это, как не театр жестокости?

— Мать, — его губы искривились в нечто, отдалённо напоминающее усмешку, но лишённое всякой теплоты.

— Она играет свою роль. Как и все мы.

— А моя роль? — мои ногти впились в дерево стола. — Роль немой куклы? Роль жертвы для жертвоприношения вашему чудовищному эго?

Он замер. И в этот миг в его глазах промелькнуло нечто столь быстрое, что я едва успела уловить. Что-то похожее на… усталую досаду? Но оно исчезло, замещённое привычным холодом.

— Твоя роль — быть моей женой. Это честь, которой удостаиваются единицы.

— ЧЕСТЬ? — моё возмущение пересилило страх. Я оттолкнулась от стола, вставая с ним почти вровень. — Это не честь! Это плен! Я не хочу этой чести! Я никогда её не просила! У вас, у драконов, что, совсем нет понятия о согласии? Или вам плевать, лишь бы заполучить то, что приглянулось?

Его рука взметнулась — не для удара, а в резком, отсекающем жесте.

— Довольно! Ты переходишь границы. Ты испытываешь моё терпение. Играя в свою маленькую игру сопротивления, ты не понимаешь, на какой тонкий лёд ступаешь.

— Какая разница?! — яростно прошипела я.

— Лёд подо мной или раскалённая плита — результат один! Я в вашей власти. Но я не буду покорной! Я не буду произносить ваши дурацкие клятвы и притворяться, что это счастье! Если вы хотите убить меня — убейте! Но не требуйте, чтобы я улыбалась, пока вы это делаете!

В комнате повисла звенящая тишина, нарушаемая только моим тяжёлым дыханием. Каэллан смотрел на меня. Не сквозь меня, как обычно, а прямо в меня.

Его холодные глаза анализировали, взвешивали каждую черту моего лица, каждый мускул, напряжённый от ярости и отчаяния.

— Ты предпочитаешь смерть? — спросил он на удивление тихо.

— Я предпочитаю свободу, — выдохнула я. — Но если выбор между рабством и смертью… да. Я выбираю смерть. По крайней мере, это будет мой выбор.

Он отвернулся и снова посмотрел в окно, в бездну.

— Глупость, — пробормотал он. — Непокорная, самоубийственная, ослепляющая глупость.

Потом обернулся, и его лицо было странно опустошённым.

— У меня нет намерения тебя убивать. Пока. И ты выйдешь за меня. Ты произнесёшь клятвы. Ты будешь улыбаться. Потому что, — он сделал паузу, и его голос приобрёл металлический, неумолимый оттенок, — если ты сорвёшь церемонию, твоя смерть покажется тебе милосердным даром по сравнению с тем, что сделает с тобой моя мать. И я не смогу… я не стану её останавливать.

В этих словах была страшная, леденящая правда.

Это не была угроза с его стороны. Это было констатация факта. Он видел меня как проблему, как строптивую собственность, но Вериана видела во мне угрозу порядку, пятно на репутации. И её методы были куда изощрённее и беспощаднее.

— Так вы просто… отдадите меня ей? — прошептала я, чувствуя, как почва окончательно уходит из-под ног.

— Я делаю то, что должно быть сделано, — ответил он, и в его тоне вновь зазвучала та же отстранённость, что и в первый день. — Ты часть сделки. Часть традиции. Ты не первая и не последняя. Просто прими это.

«Прими это». Эти слова стали последней каплей. Всё внутри меня восстало.

— Я ничего не приму, — сказала я тихо, но так, чтобы каждое слово долетело до него.

— Вы можете силой затащить меня к алтарю. Вы можете заставить мои губы шевелиться. Но вы не заставите меня согласиться. И знаете что? Ваша мать права. Я — пятно. Пятно на вашей безупречной драконьей совести, которого не отстирать. И каждый раз, глядя на меня, вы будете помнить, что ваша «честь» и ваши «традиции» держатся на похищении и страхе. Наслаждайтесь, Владыка.

Я развернулась и направилась к двери, не дожидаясь разрешения уйти. Моя спина была прямая, хотя ноги подкашивались.

— Лия.

Он назвал меня по имени. Впервые. Без «ты» и «человечишка». Я замерла, не оборачиваясь.

— Не иди в библиотеку снова. Не ищи леди Алиссу. Не произноси лишних слов… просто будь.

В его голосе не было угрозы. Было предостережение. Почти… забота? Нет, не может быть. Это очередная уловка. Ещё одна игра.

Я не ответила. Я вышла, захлопнув за собой дверь так громко, как только посмела.

В коридоре, прислонившись к холодной стене, я дала волю дрожи, которая трясла меня изнутри. Ссора не принесла облегчения. Она лишь чётко обозначила линии фронта: я одна против них всех. Против Каэллана, который видел во мне вещь. Против Верианны, которая видела во мне мусор. Против этого мира с его жестокими «традициями».

Но под страхом и яростью змеилась новая, твёрдая уверенность.

Он знал о библиотеке, но не знал, что я уже нашла «Хартию».

Он знал о леди Алиссе, но не знал, что та уже согласилась стать моим невольным сообщником. Он думал, что запугал меня, загнал в угол.

Он ошибался.

У меня был свиток под матрасом. У меня была клятва. И было три дня до полной луны.

Он хотел, чтобы я «просто была» на его свадьбе. Что ж, я буду. И это будет последнее, что я для него сделаю. А потом… потом я произнесу другие слова. И этот замок содрогнётся от моего «нет» так, как не содрогался ни от одного драконьего рёва.