Китайские власти всеми силами стремились низвести литературу и искусство до уровня унылой плоской пропаганды официальных установок. А правды жизни, без которой не существует настоящего творчества, они боялись как огня. И, верные своим демагогическим приемам, они выдумали даже некую зловредную, по их утверждениям, теорию «писания правды», которой всячески стращали и терроризировали писателей. Вот какое небезынтересное признание содержится на этот счет в первом номере двухмесячника «Тяньцзинь шиюань сюэбао» за 1975 год. «Подвергаясь влиянию так называемой теории „писания правды“, — пишет тяньцзиньский журнал, — они (авторы. — М. С.) полагают, что в произведениях литературы и искусства можно или должно писать лишь о подлинных людях и подлинных событиях. Вот пример этого: один автор в своем произведении описывает отсталого кадрового работника, руководство по месту работы выговаривает ему, но, спрашивается, кто же имеется в виду в лице этого кадрового работника?»

Вот какой суровый вопрос задает журнал «согрешившему» автору, отразившему малую толику правды.

Но если не писать правду, то что же тогда? Журнал охотно поясняет. Читаем дальше: «А некоторые авторы только и знают описывать подлинных людей и подлинные события в своих произведениях, не решаясь обратиться к художественно-литературному домысливанию».

Hy уж этот упрек в адрес авторов, пожалуй, и совсем несправедлив. В тех книгах, что издавались тогда в Китае, вместо сложной, противоречивой, остродраматической действительности только и сталкиваешься, что с чахлыми, убогими домысливаниями. Поэтому и читать эти книги — труд адский. Поэтому, видимо, и молчали лучшие китайские писатели и поэты. И даже критика нет-нет да и поругает авторов подобных книг за схематизм, за ходульность и другие сходные грехи.

Дело с художественным творчеством в Китае никак не шло на лад. И виноваты в этом были свирепые маоцзэдуновские цензоры. В такой ситуации писателям нелегко. Или будешь молчать, или махнешь на все рукой и начнешь подлаживаться к требованиям властей. А на этом пути нетрудно запутаться, изолгаться.

Великий Лy Синь всей душой ненавидел ложь. Но он знал ее страшную силу. «Китайцы никогда не осмеливались, — писал Лy Синь, — прямо смотреть на жизнь, и им ничего другого не оставалось, как довольствоваться ложью и одурачиванием, что порождало литературу и искусство, основанные на лжи и обмане. Такая литература и искусство, в свою очередь, вынуждают китайцев так глубоко погружаться в болото лжи и обмана, что они сами уже не чувствуют этого».

Лy Синь писал о старом Китае. Но создается впечатление, что над этой его мыслью стоит задуматься и нынешним китайским читателям, и нынешним китайским писателям.