Знакомясь с этими строками, наш молодой читатель, возможно, задаст себе вопрос: имел ли Мао Цзэ-дун полное представление о масштабах культа своей личности?

Да, имел. Более того, он вносил свой личный вклад в нагнетание культа, всемерно используя его как политическое и пропагандистское оружие.

Так, перед «большим скачком», чтобы подхлестнуть народ, Мао Цзэ-дун совершил большую инспекционную поездку по стране, а чтобы убедить народ в своем «очень хорошем здоровье» — еще и заплыв по Янцзы. К тем же самым уже проверенным способам воздействия Мао Цзэ-дун прибегнул и накануне «культурной революции». Как перед «большим скачком», так и перед «культурной революцией» пропаганда начала еще более неумеренно, чем обычно, превозносить Мао Цзэ-дуна.

Мао Цзэ-дун не только обдуманно и хладнокровно использовал культ своей личности. Он «дозировал» его в зависимости от политической обстановки и целей, которые перед ним стояли.

В декабре 1970 года Мао Цзэ-дун сказал американскому публицисту Э. Сноу, что с 1965 года «власть в значительной степени вышла из-под его контроля». Вот почему он заявил тогда о необходимости усилить культ личности.

И действительно, Мао Цзэ-дун в разное время отдавал распоряжения то несколько приглушать, то всемерно нагнетать культ своей личности.

Осенью 1971 года, например, с политической сцены Китая исчез бывший «верный соратник» и «заместитель председателя Мао» Линь Бяо. Через некоторое время после этого пекинская пропаганда начала всячески поносить Линь Бяо, называть его «черным бандитом», «двурушником» и т. д. У многих возникал совершенно естественный вопрос: как же всех этих качеств Линь Бяо не видел раньше «гениальный» Мао Цзэ-дун? Пытаясь хоть косвенно дать ответ на этот щекотливый вопрос, пропаганда, с одной стороны, заявляла, что-де Мао Цзэ-дун старался воспитывать Линь Бяо, с другой стороны, давала понять, что в раздувании культа личности Мао Цзэ-дуна во время «культурной революции» повинен все тот же Линь Бяо.

Итак, Мао Цзэ-дун варьировал степень нагнетания культа своей личности. Однако изменения эти носили лишь формальный характер, не затрагивающий сути дела. Диапазон этих колебаний был невелик. Он психологически колебался между такими крайними точками, как «Верховный правитель» (в моменты политической напряженности) и «Сын Неба» (в более спокойные времена).

Мы говорили о том огромном вреде, который принес культ Мао Цзэ-дуна китайскому обществу. Хочется подчеркнуть его растлевающее влияние на подрастающее поколение страны. В старом конфуцианском Китае детей начинали воспитывать в духе общепринятых норм, что называется, «с молодых ногтей». Еще раньше, пожалуй, в нынешнем Китае начинали воспитывать маленького человека. Мысль о том, что председатель Мао — «красное солнце», что непременно надо «слушаться» его одного, внедрялась в головы ребятишек в качестве аксиомы. Делалось это с помощью нехитрых, доступных детскому пониманию рассказов, песен, стихов, картинок и т. д.

Что могли поделать с этим те родители, которые сознавали весь чудовищный вред подобного «промывания мозгов» их несмышленышам? Увы, почти ничего. Где им противостоять огромной машине пропаганды, устрашающей машине террора. Бой будет заведомо неравным. По крайней мере ныне, когда маоизм еще не окончательно дискредитировал себя в глазах населения страны. Это время, конечно, придет. А пока родителям остается только молча мучиться. Как мучились над этой проблемой и в старом Китае. Вспомним, например, написанные чуть не девятьсот лет назад знаменитые строки Cy Дун-по:

Трудно молодому советскому читателю представить себе душную атмосферу культа личности в Китае, атмосферу реальную и фантасмагорическую одновременно. Атмосферу, в которой удел одних — оставаться «тупицами, глупцами»; судьба других — двоедушие и лицедейство; третьим предназначено достигать «сана Праведных Господ» за счет ближних.

И чуть ли не всеобщий закон — жить «применительно к подлости».

Много столетий назад умный и циничный средневековый римский папа Бонифаций VIII изрек в доверительном кругу: «Сколько пользы принесла нам эта басня о Христе!»

«Нам» — это ему самому и другим власть имущим.

За толстыми стенами Чжуннаньхая (местопребывание императоров в старом Пекине. — М. C.), вдали от «верного» ему народа, Мао Цзэ-дун, вероятно, не раз мог подумать: «Сколько пользы принесла нам эта басня о Мао Цзэ-дуне!»