«1959 год.

Председатель Мао — это мой отец.

Идеи председателя Мао как солнце».

«1961 год. 22 февраля.

…Когда я погрузился в сон, я увидел председателя Мао… Я действительно стану хорошим солдатом председателя Мао».

Мы уже говорили о том, что маоизм прибегал к социальной мимикрии, широко использовал некоторые социалистические лозунги, установки, марксистско-ленинскую фразеологию в целях своей шовинистической политики. В материалах пекинской пропаганды в изобилии встречались такие слова, как «революция», «коммунистическая партия», «социализм». Но на практике эти высокие понятия искажались, словно в кривом зеркале, теряли свое истинное содержание, становились инструментом пропагандистского обмана, «промывания мозгов». Революция практически была превращена в контрреволюцию («культурная революция»), КПК, сохранившая лишь старое название, — в послушное орудие в руках представителей пекинской правящей верхушки, социализм — в чудовищную карикатуру на социализм.

Суть всех этих высоких понятий была выхолощена, превращена, как видим, в свою противоположность. Но словами, обозначающими понятия, которые дороги всем людям труда на земле, пекинские руководители широко пользовались, стремясь обмануть свой народ, другие народы, внушить им, что они, пекинские идеологи, стоят-де на позициях научного социализма.

Вот почему социалистическая фразеология есть чуть не в каждом абзаце дневников «образцовых» молодых маоистов, много лет публиковавшихся в Китае.

Кто такой Лэй Фэн, слова которого мы процитировали в эпиграфе? Молодой образцовый солдат НОАК, погибший при случайных обстоятельствах. После смерти Лэй Фэна был издан его дневник. В 1963 году Мао Цзэ-дун высочайше повелел всей китайской молодежи «учиться у Лэй Фэна», этого канонизированного «святого» в маоистском религиозно-политическом пантеоне. Чему учиться?

Слепому преклонению перед Мао Цзэ-дуном, беспрекословному выполнению всех, даже преступных, распоряжений властей, абсолютному самоотречению и готовности умереть в любую минуту во имя маоистских авантюристических «идеалов».

За Лэй Фэном последовал целый легион как две капли воды похожих на него маоистских «героев». Их дневники публиковались и во время «культурной революции», и потом. Менялись имена авторов. Но неизменной оставалась идейно-политическая суть, приданная им пропагандой. Это все те же «винтики», готовые на гибель во славу Мао Цзэ-дуна, во имя антисоциалистических, гегемонистских притязаний пекинского руководства.

Один из таких «образцов» — Ван Цзе, солдат, погибший в результате неосторожного обращения с миной.

Конечно, приписывать любые мысли и чувства гораздо удобнее мертвым. Ведь они не могут возразить, поспорить, не могут изменить свое мнение, высказанное за них пропагандой. Но в конечном счете не так уж важно, принадлежат эти дневники самим авторам или их состряпали на пропагандистской кухне. Важнее то, чего хотят с их помощью достигнуть. Они послужили средством идейно-психологической обработки самых разных категорий китайской молодежи. Они были призваны показать, что «идеи Мао Цзэ-дуна» якобы глубоко проникли в массы. C помощью таких солдатских дневников велась идеологическая артподготовка «культурной революции».

Разумеется, у людей, обладающих жизненным опытом, образованных, подобные строки из дневников, эта убогая политическая иконопись, могут вызвать лишь улыбку. Многие образованные люди в Китае так и относятся к этой продукции. Но она и не была рассчитана на них. Ее адресатами были люди, не умудренные жизненным опытом, необразованные. Именно таким людям подобные измышления должны были внушать слепой фанатизм, дух самоотречения, подводящий к грани самоуничтожения, беспрекословное подчинение властям. Причем требовалось буквально исполнять распоряжения властей, с формализмом, казалось бы, доходящим до абсурда. Но формализм этот был не случаен: он не оставлял жертве никакой возможности выбора, никакой почвы для самостоятельных размышлений, а значит, для критического подхода. Этот формализм коренится еще в стародавней конфуцианской традиции. Она тоже требовала буквального исполнения указаний властей, норм соответствующей морали. Одной из таких неукоснительных норм было уважение к родителям. Никто не усомнится в том, что это благородное, глубоко человечное чувство. Однако конфуцианцы очень часто доводили его до абсурда. В одной из старинных китайских книг повествуется о некоем Лай-цзы, образцовом сыне. Он был настолько преисполнен уважения к родителям, что до семидесятилетнего возраста ходил в коротких штанишках и резвился, словно малое дитя. Делалось это для того, чтобы не напомнить, не дай бог, родителям об их почтенном возрасте. Как-то Лай-цзы нес воду и, поскользнувшись, упал. Он не торопился подняться. Лежа на земле и, видимо, страдая от ушиба, он продолжал изображать ребенка, чтобы потешить родителей.

И пропаганда требует от китайцев, как от Лай-цзы, буквального исполнения всех распоряжений властей, всех политических установок. В этом она видит залог полного подчинения человека. Идеал пропаганды — нерассуждающий фанатик, слепо верящий всему, что ему внушают.

Вот эпизод, рассказанный в свое время хунвэйбиновской листовкой. Случилось это в ноябре 1966 года, когда в Пекине происходил очередной слет хунвэйбинов. Один из участников слета случайно упал в озеро Кунмин и стал тонуть. Тогда десятки юношей, совсем не умевших или плохо умевших плавать, но движимых желанием продемонстрировать презрение к смерти, которое неустанно внушает им пропаганда, стать «героями» на маоистский лад, тоже бросились в ледяную кашу замерзающего озера и, конечно, тоже стали тонуть. Поскольку им всячески внушали веру в чудодейственность высказываний Мао Цзэ-дуна, они, барахтаясь в воде, повторяли слова Мао словно молитву, спасающую от бед. Оставшиеся на берегу «помогали» тонущим, скандируя изречения Мао.

Фантастика и вместе с тем реальность. Явный случай массового религиозно-политического психоза на почве фанатизма. Хунвэйбиновский листок так и не сообщил, сколько же молодых утонуло тогда в озере Кунмин. Да его это и не интересовало. Он ставил перед собой другую цель: убедить читателей, что люди даже ценой собственной жизни должны демонстрировать преданность Мао.

Фанатики очертя голову бросились в ледяную воду. Они могут броситься и в огонь. В огонь войны.

В сиянии «идей Мао» исчезал, растворялся человек. Он превращался в недолговечную иллюстрацию все тех же «нетленных идей». Человека нет. Есть лишь человеконенавистнические «идеи». Найдется ли более убедительное доказательство того, что все человеческое чуждо этим «идеям», а сами «идеи» — живому, полнокровному человеку.

Когда читаешь на страницах китайской печати сусальные и нелепые эпизоды вроде вышеописанного, полные самоуничижения строки ходульных маоцзэдуновских «героев», то вспоминаешь иные строки, строки М. Е. Салтыкова-Щедрина. Вот какие «мысли» вложил великий сатирик в уста одного из своих ничтожных героев: «Господи! сохрани мою невинность! Пошли мне глаз слепоту, языка онемение, ума оглупление и чувств помрачение! И да пребуду вовеки блажен!»

Такие же «герои» намеревались вкушать «вечное блаженство» в «лучезарных идеях Мао Цзэ-дуна». Именно «вечное блаженство», ибо земной путь их краток и безрадостен. «Лучезарные идеи» ведут их через боль и страдания прямехонько к смерти. Боль и страдания для такого «героя» — важные испытания, они для него подготовка к главному испытанию — смерти. Иногда в рассказах такие герои побеждают, вдохновленные «идеями Мао Цзэ-дуна», и, конечно, возносят своему кумиру хвалу. Но гораздо чаще герой погибает. Однако главное не его смерть и посмертная слава, а то, что последние мысли героя были о Мао Цзэ-дуне.

4 августа 1975 года радиостанция города Цицикара оповестила слушателей о новом маоистском «герое», некоем Гао Юй-лине. Этот человек неизлечимо болен, у него злокачественная опухоль. А партком города Цицикара в своем специальном постановлении призвал китайских трудящихся «брать пример с Гао Юй-линя». В чем же, собственно? В том, что Гао Юй-линь, пренебрегая своей тяжкой болезнью, «упорно изучает идеи Мао Цзэ-дуна», «оценивая их дороже собственной жизни».