Но Гарри Везермилль не удовольствовался этим.

— Недурно было бы, я думаю, узнать, куда она едет, — сказал он, — и удостовериться, останется ли она там, куда поехала… На случай, если она понадобится нам.

Гано с сожалением посмотрел на молодого человека.

— Я понимаю ваше отношение к Елене Вокье. Вы такой же человек, как и все мы, а потому то, что она сказала нам, не могло заставить вас дружелюбнее относиться к ней. Но… но… — он пожал плечами, предпочитая не кончать начатой им фразы, — мы, разумеется, позаботимся о том, чтобы знать, где будет находиться Елена Вокье, — сказал он. — Во всяком случае, если она замешана в этом деле, мы узнаем больше, оставив ее на свободе, чем запирая под замок. Понимаете? Если мы предоставим ей полную свободу и будем только тщательно следить за ней, она успокоится и сделает какую-нибудь ошибку. Рикардо согласился с Гано.

— Совершенно верно, — сказал он. — Она может написать письмо.

— Да, или получить, — добавил Гано, — что будет весьма полезно нам, если, конечно, она как-либо связана с этим делом. — Он снова пожал плечами и обратился к комиссару:

— Есть среди ваших подчиненных кто-нибудь, кому можно было бы довериться?

— Разумеется, целая дюжина.

— Мне нужен только один.

— Он здесь, — сказал комиссар.

Они спускались по лестнице. На площадке второго этажа, поджидая их, стоял Дюрет, который выяснял, где была куплена веревка. Гано фамильярно взял Дюрета за рукав и повел вверх по лестнице, где они беседовали несколько минут. Когда Дюрет ушел, Гано присоединился к своим спутникам.

— Я приказал ему взять кэб, — сказал он, — и проводить Елену Вокье. — Он взглянул на Рикардо, потом на комиссара и несколько раз провел рукой взад и вперед по своему бритому подбородку. — Признаюсь вам, — сказал он, — что нахожу эту зловещую маленькую драму крайне интересной. Гнусная мелочная борьба из-за господства в доме госпожи Доврей… Столько терпения, столько стараний, столько планов — и такой жалкий конец… Гано вынул ключ из кармана.

— Нет надобности закрывать эту комнату на замок, — сказал он. — Мы узнали все, что нам было нужно.

Он вложил ключ в замок двери комнаты Целии и открыл ее.

Поступок Гано показался Рикардо неоправданным.

— А где мой друг Перрише? — спросил Гано и позвал его из передней. — Теперь необходимо осмотреть комнату убитой, — сказал Гано.

Комната эта находилась напротив комнаты Целии. Бенар вынул из кармана ключ и открыл дверь. Гано остановился на пороге, снял шляпу и вошел вместе со своими спутниками. На кровати виднелись под простыней очертания фигуры покойной госпожи Доврей.

Гано подошел к кровати и с выражением почтительного благоговения открыл лицо — сине-багровое, вздутое и потерявшее человеческий облик.

— Жестокое дело! — сказал он тихо и обернулся к своим спутникам.

Лицо его было бледно и печально. Он опустил простыню и окинул взором комнату. Внизу в гостиной они нашли только опрокинутый стул и смятые подушки. Но здесь царил полный беспорядок. В углу стоял пустой открытый шкаф, замок его был взломан; ковер, лежавший на паркетном полу, был местами откинут в сторону, ящики комодов выдвинуты, даже кровать сдвинута со своего постоянного места.

— Это тот самый шкаф, куда госпожа Доврей прятала каждый вечер свои драгоценные вещи, — сказал комиссар, когда Гано окинул взглядом комнату.

— Сюда? Прятала? — протянул Гано.

Рикардо показалось, что он кое-что увидел в этой комнате, что смутило его и увеличило недоумение.

— Да, — ответил Бенар. — Каждый вечер госпожа Доврей прятала в этот шкаф свои драгоценности. Вокье рассказала мне это сегодня утром в комнате Целии Гарланд. Здесь, кроме того, — продолжал он, вынимая из шкафа лист бумаги, — находится список драгоценностей госпожи Доврей.

Но Гано не был, по-видимому, удовлетворен этим. Он взял список и быстро пробежал его. — Прятала?.. — протянул он снова. — Но если госпожа Доврей прятала драгоценности в этот шкаф, почему тогда все ящики перерыты и кровать сдвинута? Перрише, закройте на замок дверь…тише… с внутренней стороны… хорошо… прислонитесь теперь к ней спиной. Гано подождал, пока широкая спина Перрише прислонилась к двери. Тогда он опустился на колени и, откидывая то там, то здесь ковер, занялся тщательным осмотром паркета. У кровати лежал персидский ковер из голубого шелка. Гано и его отбросил в сторону. Склонившись затем к самому полу, он внимательно всматривался в него, прикладывался к нему, и, наконец, приложив палец к губам, среди мертвого молчания присутствующих вынул из кармана перочинный ножик, раскрыл его, а затем ввел клинок в место соединения дощечек паркета. Все с напряженным вниманием следили за ним. Когда одна из дощечек приподнялась, он вынул ее, положил в сторону и всунул руку в отверстие. Везермилль, стоявший рядом с Рикардо, глухо вскрикнул…

«Тсс…» — с досадой шепнул ему Гано.

Он вынул из отверстия руку, державшую зеленый кожаный футляр, внутри которого, когда он открыл его, оказалось бриллиантовое ожерелье, переливавшееся радужными цветами. Несколько раз вкладывал он руку в отверстие и всякий раз вынимал оттуда какой-нибудь футляр. Перед удивленными глазами его спутников постепенно открывались жемчужные цепи, бриллиантовые подвески, изумрудные ожерелья, кольца из кроваво-красных рубинов, золотые браслеты, украшенные опалами, — все драгоценности госпожи Доврей.

— Но это удивительно! — с ужасом воскликнул Бенар. — Ее, следовательно, не ограбили? — прошептал он. — Бедная женщина убита ради обладания ее драгоценностями, вся комната перерыта вверх дном и ничего не найдено. А все скрывалось в этом тайнике. Ничто не похищено, кроме того, что было на ней. Посмотрим-ка, что это было такое.

Елена Вокье полагает, что на ней было всего несколько колец, — сказал Бенар, — но она в этом не уверена.

— Хорошо! — сказал Гано. — Мы сами проверим это.

Он вынул список из шкафа и проверил драгоценные вещи в футлярах, лежавших в полу, отмечая их по мере того, как просматривал. Затем он снова встал на колени и, опустив руку в отверстие, тщательно все там обыскал.

— Недостает жемчужного ожерелья, — сказал он. Весьма ценного ожерелья, судя по списку, — продолжал он, приседая на корточки. — Мы отправим смышленого Перрише за мешком, посоветуем ему не говорить ни слова ни одной живой душе о том, что он видел в этой комнате. Затем мы опечатаем мешок с драгоценностями и передадим его господину комиссару, который под величайшим секретом увезет его из этой виллы. Что касается списка, я сохраню его у себя, — сказал он, кладя его в карман.

Он открыл дверь, вышел на площадку и внимательно осмотрел лестницу.

— Отправляйтесь сейчас, — сказал он Перрише, — и поживее! А когда будете возвращаться, хорошенько спрячьте мешок под сюртуком. — Взглянув затем прямо в глаза своим спутникам, он спросил их со странной улыбкой: — Ясно ли вы себе представляете, что произошло?

Он забыл Везермилля, забыл даже мертвую женщину, лежавшую под простыней. Он был поглощен случившимся. Глаза его блестели, лицо было оживлено волнением. Рикардо только в этот момент понял, что он за человек, и испугался за Гарри Везермилля. Он знал теперь, что Гано ни за что не остановится, пока не добьется истины и не схватит преследуемую дичь. Рикардо был убежден в этом. Гано пытался теперь пояснить своим спутникам то, что стало понятно ему.

— Ясно ли вы представляете себе, что произошло? Пожилая женщина каждый вечер прячет свои драгоценности в этот шкаф, прячет на глазах своей горничной и компаньонки, а как только остается одна, немедленно вынимает их из шкафа и прячет в этом тайнике. Да, это, скажу вам, по-женски. Теперь представьте себе вчерашний вечер: убийцы открывают шкаф и ничего не находят…ничего! Они перерывают всю комнату, сбрасывают ковры, взламывают ящики и все-таки ничего не находят… ничего… ничего! Представьте себе их бешенство, удивление и, наконец, страх! Они должны уйти с одним только жемчужным ожерельем, тогда как надеялись похитить целое богатство. О, как это интересно… Да, это я говорю вам, я, который видел уже столько странных вещей. Перрише в это время вернулся с парусинным мешком, куда Гано тотчас же спрятал все футляры. Он запечатал мешок в присутствии четырех свидетелей и передал его Бенару. Затем вставил обратно деревянную дощечку паркета, прикрыл ковром и встал на ноги.

— Слушайте! — сказал он шепотом, с таким видом, который на всех произвел сильное впечатление, — В этом доме есть нечто, чего я не понимаю. Я уже говорил вам это и повторяю еще раз. Я боюсь… боюсь. — Слова эти раздавались в ушах слушателей подобно громовому удару, хотя были сказаны шепотом. — Да, друзья мои, — повторил он, кивнув головой, — боюсь.

Невыразимый страх овладел всеми слушателями; они почувствовали что-то опасное в этой комнате. До того было сильно это чувство, что они невольно придвинулись ближе друг к другу.

— Теперь я предупреждаю вас: ни единого слова, сказанного даже шепотом, об этих драгоценностях; ни в одной газете не должно быть упомянуто о них: никто не должен подозревать о том, что они были найдены в этой комнате. Поняли?

— Разумеется, — сказал комиссар.

— Да, — ответил Рикардо.

— Можете быть уверены, господин Гано, — сказал Перрише.

Что касается Гарри Везермилля, он не ответил. Горящие глаза его были устремлены на Гано, и только. Гано с своей стороны не требовал от него ответа. Он даже старался не смотреть в лицо Гарри Везермилля.

Он спустился в маленькую веселую гостиную, украшенную цветами и освещенную лучами августовского солнца, и, подойдя к кушетке, с волнением посмотрел на нее. Спустя минуту он закрыл глаза и задрожал. Задрожал как человек, которому внезапно стало холодно. Ничто в продолжение всего утреннего осмотра, даже окоченевшее тело под простыней и найденные так неожиданно драгоценности, ничто не произвело такого сильного впечатления на Рикардо. Ибо здесь он столкнулся с фактами, которые возбуждали невольное представление о каком-то неведомом мрачном ужасе.

Гано задрожал. Но не имея ни малейшего понятия о том, что привело его в дрожь, Рикардо счел это еще более многозначительным и тревожным.

Вдруг среди тишины послышался стук колес. Стук этот произвел магическое действие на Гано. Он сейчас же заложил руки в карманы.

— Кэб для Елены Вокье, — сказал он как ни в чем не бывало, вынимая из кармана портсигар и закуривая папиросу. — Посмотрим, как уедет эта бедная женщина. Закрытый кэб, надеюсь.

Это было закрытое ландо, которое, проехав мимо двери в гостиную, остановилось у главного входа. По знаку Гано все вышли в переднюю. Вниз сошла только сиделка, державшая в руках мешок Елены Вокье. Она положила его в экипаж и остановилась подле него.

— Не сделалось ли дурно Елене Вокье? — спросила она с тревогой. — Что это она не идет?

Сиделка направилась обратно к лестнице, но Гано поспешно подошел к ней и остановил.

— Почему вы так думаете? — спросил он со странной улыбкой на лице, и в это время наверху кто-то осторожно прикрыл какую-то дверь. — Видите, продолжал он, вы ошиблись. Она идет.

Рикардо был удивлен. Ему показалось, что дверь, которую закрыли сейчас, была на втором, а не на третьем этаже. Но Гано не нашел в этом ничего странного. Он с улыбкой встретил Елену Вокье, когда она спустилась по лестнице.

— Вам лучше, надеюсь, — вежливо сказал он. — Это сразу видно. Ваше лицо гораздо свежее теперь. День или два, и вы совершенно поправитесь.

Он держал дверь открытой, когда она садилась в экипаж, сиделка села рядом с ней, а Дюрет поместился на козлах.

— До свиданья, — крикнул Гано, не двигаясь с места, пока экипаж не скрылся за высокими кустами.

Но последующее его поведение удивило всех. Он повернулся и мгновенно взлетел по лестнице. Такая быстрота поразила Рикардо.

Все последовали за ним по пятам. Гано подбежал к дверям комнаты Целии и открыл ее. Бросившись в комнату, он остановился на минуту, а затем поспешил к окну. Здесь он спрятался за гардину, осторожно выглядывая из-за нее на улицу. Рукой в то же время он делал знак своим спутникам, чтобы они не трогались с места. До слуха их донесся стук и скрип колес экипажа, который только что выехал на улицу. Дюрет, сидевший на козлах, повернулся и посмотрел в сторону дома. В ту же минуту Гано отклонился от окна, а Бенар подошел к нему; Гано махнул ему рукой, что сделал в свою очередь и Бенар. Выйдя на середину комнаты, Гано увидел перед собой Перрише, смышленого Перрише, который стоял с открытым ртом и выпученными от удивления глазами.

— Господин Гано, — воскликнул Перрише, — здесь кое-что взято.

Гано окинул комнату взглядом и покачал головой.

— Нет, — сказал он.

— Уверяю вас, что да, — настаивал на своем Перрише. — Ну, разумеется, да! Смотрите! На этом туалетном столе была баночка с кремом. Она стояла здесь, где я держу палец, когда вы час тому назад были в этой комнате. Теперь ее нет.

Гано разразился хохотом.

— Друг мой, Перрише, — сказал он с оттенком иронии в голосе. — Газеты, я должен сказать, не отдали вам полной справедливости. Вы более чем смышленый малый. Истина, друг мой, скрывается на дне колодца, но вы нашли ее на дне баночки с кремом. Пора, однако, идти, ибо здесь, господа, нам нечего больше делать.

Он вышел из комнаты. Перрише стоял в стороне с пунцовым лицом, вся поза его выражала страшное смущение. Он заслужил выговор от великого Гано и заслужил его справедливо. Он это знал. Он желал доказать свою сообразительность… Да! Во что бы то ни стало хотел доказать ее. И выказал себя дураком. Ему следовало молчать об этой баночке с кремом.