Дверь отворила сиделка. Елена Вокье сидела, откинувшись на спинку стула. Вид у нее был больной, лицо бледное. Когда вошли Гано, комиссар и остальные, она встала со своего места. Рикардо должен был признать справедливость описания Гано.

Перед ним стояла высокая женщина лет тридцати пяти — сорока, крепкого телосложения, в черном платье из английской шерстяной материи, сильная, как и подобает крестьянке, почтенная, с наружностью, внушающей полное доверие. Сразу было видно, что она исполняла обязанности доверенного лица пожилой женщины. На лице ее было выражение неподдельного ужаса.

— О, сударь начала она. — Позвольте мне уйти отсюда… куда-нибудь… Хоть в тюрьму, если желаете. Но оставаться здесь, где я провела столько счастливых лет, где лежит тело моей госпожи. Нет, это невыносимо!

Она опустилась на стул. Гано подошел к ней.

— Да, да, — сказал он ласково. — Я понимаю ваши чувства. Мы не оставим вас здесь. Нет ли у вас друзей в Экс-ле-Боне, у которых вы могли бы поселиться?

— О да, сударь — воскликнула Елена. — Как я вам благодарна! Подумать только, что я могла остаться здесь на ночь! О, как все это напугало меня!

— Вам незачем так пугаться. Мы ведь не ночные посетители, — сказал Гано, ближе придвинув к ней свой стул и ласково взяв за руку. — А теперь я хотел бы, чтобы вы рассказали этим господам и мне все, что вам известно об этом деле.

— Но, сударь, я ничего не знаю, — воскликнула она. — Мне приказали ложиться спать, как только я помогла барышне Целии одеться для сеанса.

— Для сеанса! — воскликнул Рикардо, перебивая ее.

Перед ним снова ожила картина концертного зала в Лемингтоне.

Гано повернулся к нему и, хотя лицо его сохранило прежнее добродушное выражение, глаза сверкнули так, что вся кровь прилила к лицу Рикардо.

— Вы что-то сказали, господин Рикардо? — спросил он. — Нет? Я так и думал. — И он снова повернулся к Елене Вокье. — Так мисс Целия занималась сеансами? Очень странно. Послушаем, в чем тут дело. Кто знает, какая нить приведет нас к истине!

Елена Вокье покачала головой.

— Сударь, с вашей стороны будет несправедливо добиваться истины от меня. Примите во внимание, что я не могу быть беспристрастной, когда говорю о барышне Целии. Нет, не могу! Я не любила ее. Я ревновала ее… да, ревновала. Сударь, вы хотите знать истину… Я ненавидела ее. — Лицо ее вспыхнуло, и она положила руку на спинку стула. — Да, я ненавидела ее. Разве я могла побороть это чувство? — спросила она.

— Почему нет? — спросил Гано. — Почему вы не могли побороть это чувство?

Елена Вокье откинулась на спинку стула и слабо улыбнулась.

— Выслушайте меня и всё узнаете. Но помните, что с вами говорит женщина, а потому вещи, которые, быть может, покажутся вам пустыми и пошлыми, могут иметь для нее большое значение.

— Это случилось ночью в июне… всего только в июне! Подумать только! Так недавно еще совсем не было этой Целии… — Гано поднял руку, но она поспешила сказать: — Да, да, я намерена беспристрастно говорить о самой себе.

И вслед за этим она приступила к рассказу, который прояснил Рикардо, каким образом такая благовоспитанная на вид девушка, Целия Гарланд, поступила компаньонкой к женщине такого типа, как госпожа Доврей.

— Так вот, ночью в июне, — продолжала Елена Вокье, — моя госпожа отправилась с компанией ужинать в ресторан на Монмартре и впервые привезла домой барышню Целию. Посмотрели бы вы тогда на нее! На ней была жалкая юбка из клетчатой материи и пальто, все порванное… и она была совсем голодная… В эту же ночь, когда я раздевала госпожу Доврей, она рассказала мне, как это произошло. Во время ужина барышня Целия танцевала там между столами со всеми, кто был настолько добр, что соглашался танцевать с нею.

Голос ее, звучавший на всю комнату, был полон презрения. Это была почтенная крестьянка, откровенно высказывавшая свои чувства. И Везермилль вынужден был слушать ее. Рикардо не смел взглянуть на него.

— И госпожа Доврей привезла ее домой, — продолжала она. — Моя госпожа была так добра и так беспечна. И в награду за доброту она лежит теперь мертвая!

У нее началась истерика… Лицо исказилось, руки судорожно задвигались.

— Полно, полно! — сказал Гано ласково. — Успокойтесь, пожалуйста!

Елена Вокье молчала минуту-две, пока не пришла в себя.

— Простите, сударь, но я так долго прожила со своей госпожой… Бедная женщина! Да, да, я сейчас успокоюсь. Так вот, значит, госпожа моя привезла ее домой, а спустя неделю она просто боготворила барышню Целию. Госпожа Доврей была настоящий ребенок. Ее всегда надували и командовали ею. Осторожности она никогда не могла научиться. Но никому не удавалось так скоро овладеть ее сердцем, как барышне Целии. Барышня всегда должна была жить с нею. Барышню должна была одевать первая модистка в городе. Юбки барышни должны были быть отделаны кружевами, белье из тонкого батиста, длинные белые перчатки и красивые ленты для ее волос и шляпы от Каролины Ребу, в тысячу двести франков. А горничная госпожи Доврей должна была ухаживать за ней и одевать во все эти изящные вещи.

Вокье сидела, выпрямившись на стуле, жестокая, мстительная в своем гневе. Она оглядела всех присутствующих и пожала плечами.

— Я говорила, что вы напрасно пришли ко мне, — сказала она. — Я не могу быть беспристрастной, когда речь идет о барышне. Я, видите ли, много лет была для своей госпожи больше, чем горничной… Я была ее другом. Она говорила со мной обо всем, советовалась со мной во всем, брала меня всюду с собой. И вот она привозит домой в два часа ночи из монмартрского ресторана молодую девушку со свежим хорошеньким личиком, и через неделю я ничто для нее. Да, ничто! А барышня — королева!

— Да, такие чувства естественны с вашей стороны, — сказал Гано сочувственным тоном. — Расскажите же нам откровенно об этих сеансах. Как они начались?

— О, сударь, — ответила Вокье, — их совсем не так трудно было начать. Госпожа Доврей питала необыкновенную страсть ко всяким гадальщицам и шарлатанам. Ко всем, кто приходил с колодой карт и болтал пустяки о какой-то опасной женщине и мужчине, который хромает. Вам, сударь, хорошо известны все эти истории, которые плетут в тускло освещенных комнатах, чтобы надуть легковерных людей… Кто угодно мог воспользоваться суеверием моей госпожи. Ну, да вы, сударь, хорошо знакомы с такими людьми.

— Разумеется, — со смехом ответил Гано.

— Так вот, когда барышня прожила у нас недели три, она сказала мне как-то утром, когда я причесывала ее, что напрасно госпожа Доврей ищет всяких гадалок, тогда как сама она может показать ей самые необыкновенные и поразительные вещи, и если только я пожелаю помочь ей, нам удастся вырвать госпожу Доврей из их рук. Сударь, я не подумала в то время, какую власть даю в руки барышне Целии, не то отказалась бы. Я не желала ссориться с барышней и сразу согласилась, а потом не могла отказаться иначе она могла устранить меня. Скажи я истинную правду госпоже Доврей, она рассердилась бы на меня за то, что я надуваю ее и я потеряла бы место. Поэтому сеансы продолжались.

— Да, — сказал Гано. — Я понимаю, как трудно было ваше положение. Мы, я думаю, — и он повернулся к комиссару, как бы ожидая от него поддержки, — не можем порицать вас за это.

— Разумеется, нет, — сказал комиссар. — Жизнь не так легка.

— Итак, сеансы начались, — сказал Гано, с выражением живейшего интереса обращаясь к Вокье. — Как же они проходили? В чем заключалась ваша помощь? Что делала мисс Целия? Играла на тамбурине в темноте и стучала по столам?

В тоне Гано сквозила ирония.

— О, сударь, главное не в этом, — воскликнула Елена. — Она вызывала духов, и те говорили.

— Неужели? И ее ни разу не поймали? Замечательно ловкая была девушка, эта мисс Целия!

— О, она была поразительно ловка. Иногда мы были одни иногда у нас бывали гости, которых приглашала госпожа Доврей чтобы похвастаться. Она была очень тщеславна, сударь, и очень гордилась, что ее компаньонка может вызывать духов умерших. Но барышню никогда не могли поймать. Она рассказывала мне, что несколько лет тому назад, когда была почти ребенком, она путешествовала по Англии и давала представления.

— Ого! — воскликнул Гано и, повернувшись к Везермиллю спросил его по-английски: — Вы знали об этом?

— Не знал, — ответил тот, — да и теперь не уверен, что это правда.

Гано покачал головой.

— В этом рассказе, мне кажется, нет ничего вымышленного, — сказал он и снова заговорил по-французски с Еленой Вокье. — Продолжайте, пожалуйста!

Барышня надевала черное бархатное платье с длинным шлейфом, которое очень красиво оттеняло ее белые руки и плечи… О, барышня никогда не забывала такие мелочи, — добавила Елена Вокье с необыкновенной горечью. — Затем барышня выплывала в гостиную, волоча за собой бархатный шлейф, и, пройдясь немного по комнате, говорила, что здесь есть какая-то сила, которая действует против нее, садилась в кресло и молчала, а госпожа во все глаза смотрела на нее. Немного погодя барышня заявляла, что таинственные силы начинают благоприятствовать ей и духи появятся сегодня вечером. Ее сажали тогда в кабинет, а веревку прикрепляли к наружной стороне двери, вы понимаете, конечно, что моя обязанность была следить за веревкой, и выключали свет. Иногда мы садились вокруг стола, а руки клали на стол; барышня сидела всегда между мною и госпожой Доврей. В этом случае я сразу выключала свет, а барышня бесшумно уходила из комнаты, на ней были мягкие туфли, которые она надевала, чтобы никто не слышал ее шагов… И начинали трещать тамбурины, притрагиваться пальцы ко лбу и шее, звучать странные голоса изо всех углов комнаты, появляться разные видения… Духи знатных дам прошлых лет начинали разговаривать с госпожой Доврей. Тут были и Кастильони, и Мария Антуанетта, и Медичи… Всех не помню. Затем голоса смолкали, загорался свет, и барышня оказывалась на том же месте и в том же положении, в каком была перед тем, как погас свет, но только в трансе.

Можете себе представить, господа, как действовали эти сеансы на такую женщину, как госпожа Доврей. Она сильно верила им. Слова знатных дам прежнего времени — она вспоминала их — повторяла, гордилась, что такие знатные дамы являлись с того света, чтобы говорить с ней, госпожой Доврей, о своей жизни. Она готова была проводить сеансы каждый день, но барышня просила не делать этого, потому что после них она всегда чувствовала себя очень слабой. О, барышня была очень ловка! Все это кажется вам, пожалуй, смешным и глупым, но не забывайте, господа, какой была моя госпожа. Больше всего ей хотелось поговорить с духом госпожи Монтеспан. Да, да! Она читала разные мемуары об этой даме. Сама барышня вбила, наверно, это ей в голову. Госпожа моя была не очень ученая. Но она умирала от желания слышать голос этой знатной дамы и хотя бы сквозь туман видеть ее лицо. Желание ее никогда не исполнялось, но она не теряла надежды, потому что барышня постоянно обещала ей это. И барышня все больше забирала в свои руки госпожу Доврей… Вот и лежит она теперь убитая в своей комнате! Голос Елены прервался на этих словах. Гано налил стакан воды и подал ей.

— Ну что, теперь лучше? — спросил он.

— Да, сударь, — ответила Елена Вокье, приходя в себя. — Бывало и так, что духи писали свои послания на столе.

— Писали? — спросил Гано, вдруг оживившись.

— Да, ответы на вопросы. У барышни они всегда были наготове. О, ловка она была удивительно! У нее был кружевной шарф, которым она драпировала голову; тогда при тусклом освещении она казалась старой женщиной, а голос при этом изменялся так что никто не мог бы узнать ее. Да, вы сказали правду, она была ловка.

Рассказ Елены Вокье показался слушателям вполне убедительным. Госпожа Доврей, как живая, встала перед их умственным взором, а плутовство Целии было изображено так ясно, что вряд ли могло быть выдумано, и уж во всяком случае, не этой бедной крестьянкой, язык которой так храбро справлялся со всеми этими Медичи, Монтеспан и другими именами знатных дам. Да откуда иначе могла она узнать их? Она никогда не сумела бы сама придумать такой убедительный факт, как страстное желание госпожи Доврей повстречаться с Монтеспан.

К тому же Рикардо знал, что все это правда. Не сам ли он видел, как девушку в черном бархатном платье запирали в палатке и затем в темноте появлялось смутное видение знатной женщины прошлых веков? Ревность Елены Вокье была естественна и неизбежна в подобных обстоятельствах. Искренняя исповедь только подтверждала правдивость ее рассказа.

— Итак, — сказал Гано, — мы добрались до вчерашнего вечера. И вчера был сеанс?

— Нет, сударь, — ответила Вокье, качая головой, — вчера не было сеанса.

По сообщению Елены Вокье часов в пять вечера госпожа Доврей и Целия приготовились уйти пешком. В это время они обычно отправлялись в «Павильон цветов», проводили там час или около того, обедали в ресторане и возвращались обратно в игорный зал, где оставались весь вечер. В последний раз госпожа Доврей сказала Елене, что они вернутся домой рано и приведут с собой приятельницу, которая очень интересуется спиритическими сеансами, но очень недоверчиво относится к ним. «На этот раз мы убедим ее Целия!» — сказала она, и обе женщины ушли.

Около восьми часов Елена закрыла ставни наверху, окна внизу и стеклянные двери, выходившие в сад, затем вернулась в кухню, которая находится в задней части дома, то есть со стороны улицы. Перед этим, часов в семь, пошел дождь, продолжавшийся почти час, а когда она закрыла ставни, дождь превратился в настоящий ливень, и Елена, зная, что ее госпожа очень зябнет, затопила в гостиной. Ливень продолжался до девяти, затем сразу перестал, и небо прояснилось.

Было больше половины десятого, когда в гостиной раздался звонок. Вокье была уверена, что это было именно в это время.

— В гостиной я нашла госпожу Доврей, барышню и еще какую-то женщину, — продолжала Елена Вокье. — Госпожа Доврей открыла дверь запасным ключом!

— А другая женщина? Видели вы ее когда-нибудь раньше?

— Нет, сударь.

— Как она выглядела? — воскликнул Бенар.

— Она была бледная, с черными волосами и блестящими глазами, небольшого роста. На вид ей можно было дать сорок пять лет. Я хорошо заметила ее руки, потому что она была без перчаток, и они показались мне необыкновенно мускулистыми для женщины.

— Ага, — воскликнул Бенар, — это очень важно!

Госпожа Доврей была, как всегда перед сеансом, в лихорадочном волнении. «Помогите барышне одеться, Елена, да поживее, — сказала она и затем прибавила с необыкновенным возбуждением, — быть может, мы увидим ее сегодня».

«Ее», понимаете ли, означало Монтеспан. Затем она обратилась к незнакомой мне женщине и сказала: «Вот увидите, Адель!»

— Адель! — сказал комиссар. — Так незнакомую женщину звали Адель?

— Может быть, — сказал Гано сухо. — Продолжайте!

Женщина, сидевшая прямо на кончике стула, засмеялась недоверчиво, будто ничто и никогда не сможет убедить ее.

Тут снова вся сцена, как нарисованная, предстала перед глазами слушателей: недоверчивая женщина-скептик, сидевшая выпрямившись на краю стула и без перчаток на мускулистых руках; нервно возбужденная госпожа Доврей, которая решила убедить подругу; Целия, переходящая из комнаты в комнату в черном бархатном платье и невидимая в темноте.

— Когда я одевала барышню, — продолжала Вокье, — она сказала мне:

«Когда я пойду вниз в гостиную, вы можете идти спать, Елена! За гостьей нашей приедет ее друг на машине, и я сама выпущу ее. Когда вы услышите, что подъехала машина, знайте, что это за ней».

— О! Она сказала это! — воскликнул Гано.

— Да, сударь.

Гано мрачно взглянул в сторону Везермилля, затем обменялся быстрым взглядом с комиссаром и почти незаметно пожал плечами. Но Рикардо видел это и вывел заключение, выражавшееся одним словом. Ему показалось, что судьи сказали: «Виновна!» Елена вынесла, по-видимому, такое же впечатление.

— Не обвиняйте ее так поспешно, сударь! — сказала она. — А главное, не из-за моих слов. Потому что я уже вам сказала, что ненавижу ее… Я была удивлена, продолжала она, и спросила барышню, что она будет делать без своей помощницы. Но она засмеялась и сказала, что у нее не будет трудностей. Вот эти слова и заставляют меня отчасти думать, что в тот вечер не было сеанса. Вообще, сударь, в голосе ее было что-то такое, чего я до сих пор не понимаю. Затем она приняла ванну, пока я готовила ей черное бархатное платье и туфли с мягкими подошвами. А теперь я скажу вам, почему я так уверена, что в тот вечер не было сеанса… Почему барышня и не думала, что он будет.

— Да, расскажите нам это, — сказал Гано с любопытством и, положив руки на колени, наклонился вперед.

— Здесь описано, как была одета барышня, когда ушла. — Елена Вокье взяла лист бумаги, лежавший на столе. — Я написала это по просьбе господина комиссара. — Она передала бумагу Гано, который просмотрел ее, пока она продолжала свой рассказ. — Кроме кружевной мантильи я все, что здесь написано, надела на барышню. Она не захотела надеть свое черное бархатное платье. О, нет! Барышня пожелала, чтобы в тот вечер на ней было платье из шифона зеленого цвета, на чехле из мягкого шелкового атласа, которое так шло ее красивому лицу. В нем видны были ее белые руки и плечи, а длинный шлейф шелестел, когда она двигалась. К этому наряду я должна была подать бледно-зеленые шелковые чулки и под цвет к ним атласные туфли на высоких каблуках с блестящими пряжками, затем кушак из зеленого атласа, который был пропущен сквозь пряжку на боку талии и спускался длинными концами, свободно завязанными у самого колена.

Волосы ее я украсила серебряной лентой и надела на голову большую зеленую шляпу с золотисто-коричневым страусовым пером, спускавшимся назад. Я предупредила ее, что в гостиной горит небольшой огонь; что даже если перед ним поставить экран, то свет от него все же будет падать на пол и блестящие пряжки на туфлях выдадут ее, хотя и не будет слышно шелеста ее платья. Она сказала на это, что сбросит свои туфли. Ах, господа, кто же так одевается для сеансов, — воскликнула она, качая головой. — Так одеваются только для своих любовников, не правда ли?

Предположение это поразило слушателей. У Рикардо даже дыхание перехватило. Везермилль сделал шаг вперед и вскрикнул от негодования. Комиссар воскликнул с некоторым восторгом:

— «Идея!»

Даже Гано откинулся на спинку стула, хотя лицо его при том не потеряло своего бесстрастного выражения, и он по-прежнему не спускал глаз с Елены Вокье.

— Слушайте, — сказала она, — я скажу вам, что я думаю. — Я имела обыкновение ставить вечером сироп, лимонад и кексы в столовой, которая, как вам известно, находится в той части дома. Мне кажется, господа, что в то время, как барышня одевалась, госпожа Доврей прошла в столовую вместе с незнакомкой. Я знаю хорошо, что барышня спустилась вниз сразу же, как только оделась. Допустите, что ее поджидал любовник, чтобы бежать вместе с ней. Поэтому она поспешила в пустую гостиную, открыла стеклянные двери и убежала, не заперев их за собой. Вор, сообщник Адели, найдя их открытыми, вошел в гостиную и спрятался там, пока госпожа Доврей не вернулась из столовой. Из этого вы видите, что барышня невиновна.

Вокье склонилась вперед, бледное лицо ее все вспыхнуло. С минуту длилось общее молчание, затем Гано сказал:

— Все это прекрасно, но не дает мне информации о кружевной мантилье, в которой ушла девушка. Надо полагать, она вернулась в свою комнату, когда вы ушли спать.

Елена Вокье откинулась назад, на лице ее выразилось смущение.

— Верно, я и позабыла о мантилье. Я не люблю барышню, но я не зла…

— А также о сиропе и лимонаде, которые найдены в столовой нетронутыми, — прервал ее комиссар.

На лице Вокье снова появилось смущение.

— Да? — спросила она. — Я не знала…

Комиссар прервал ее с радостным криком.

— Послушайте, послушайте! — заговорил он с оживлением. — Это ведет к новой теории. Предположите, господин Гано, что девушка отправилась навстречу своему любовнику и что-он-то и есть убийца. Все становится ясным. Она не убежала к нему, она открыла дверь и впустила его.

Гано и Рикардо взглянули на Везермилля. Как отнесется он к подобной версии? Везермилль стоял, прислонившись к стене; глаза были закрыты, лицо искажено душевной мукой. Он имел вид человека, который готов скорее молча перенести оскорбление, чем согласиться с тем, что женщина, которую он любит, не стоит уважения.

— Я ничего не утверждаю, сударь, — продолжала Елена Вокье, — я рассказываю только то, что знаю. Я — женщина, а девушке, которая так страстно ждет своего возлюбленного, трудно скрыть это от другой женщины… Представьте себе это! Молодая девушка, губы которой готовы к поцелую! О, как не понять этого другой женщине! Я видела, как краснели ее щеки, как блестели глаза! Никогда еще не была она так красива! С бледно-зеленой шляпой на головке, покрытой пушистыми вьющимися волосами! Она осмотрела себя в зеркало с головы до ног и вздохнула… вздохнула от удовольствия видеть себя такой красивой. Такова была барышня в тот вечер, сударь! Она подобрала шлейф одной рукой, а в другую взяла длинные белые перчатки и побежала вниз по лестнице, стуча каблучками по ступенькам и мелькая блестящими пряжками. Внизу она остановилась и, обернувшись ко мне, крикнула: «Помните, Елена, что вы можете идти спать!» Вот как это было, сударь — И тут злобные чувства Елены Вокье снова прорвались наружу. — Ей — костюмы, удовольствия, счастье, мне — идти спать!

Гано еще раз просмотрел лист бумаги, на котором Елена Вокье сделала описание костюма Целии.

— Итак, сегодня утром, — сказал он, — когда вы сказали господину комиссару, что было бы очень кстати осмотреть гардероб барышни Целии, вы нашли, что оттуда ничего не пропало, кроме белой кружевной мантильи?

— Да!

— Прекрасно… Итак, когда она сошла вниз…

— Я погасила свет в ее комнате и отправилась спать, как она мне приказала. Следующее, что я припоминаю… нет! Ужас берет меня, когда я вспоминаю! — Елена вздрогнула и закрыла лицо руками.

Гано ласково взял ее руки и опустил их вниз.

— Мужайтесь! Вы теперь в безопасности… Успокойтесь!

Она сидела, откинувшись на спинку стула и закрыв глаза.

— Да-да, это верно. Я в безопасности теперь, но чувствую, что никогда больше не в состоянии буду уснуть. — И глаза ее наполнились слезами. — Я проснулась, чувствуя, что задыхаюсь. Боже мой! В комнате горела свеча, а женщина, та, незнакомая мне женщина с мускулистыми руками, держала меня за плечи, тогда как какой-то мужчина с надвинутой на глаза шляпой и небольшими черными усами прижимал мне к носу подушечку, от которой шел ужасно приторный тошнотворный запах. О, как я испугалась! Я не могла кричать и начала рваться. Женщина крикнула мне, чтобы я лежала спокойно. Но я не могла… я должна была вырваться. Тогда она с неслыханной грубостью приподняла меня так, чтобы я стояла на коленях, а мужчина, продолжавший держать подушечку у моего носа, другой рукой прижал меня к себе и дал возможность женщине связать мне за спиной руки веревкой. Смотрите.

Она протянула руки, страшно изуродованные. Красные полосы указывали места, где веревка глубоко врезалась в тело.

— После этого они опрокинули меня на спину. Когда я пришла в себя, то увидела склонившегося надо мной доктора.

Она в изнеможении откинулась назад и носовым платком стала вытирать показавшиеся на лице крупные капли пота.

— Благодарю вас, — сказал Гано серьезно. — Рассказ этот был настоящей пыткой для вас. Еще один вопрос. Мне хотелось бы удостовериться, не забыли ли чего-нибудь. — Он дал ей в руки список. — Он будет опубликован потому весьма важно, чтобы он был верен. Взгляните, не пропустили ли чего-нибудь?

Елена Вокье просмотрела список.

— Нет, — сказала она. — Не думаю, что пропустила что-нибудь. — Она передала список обратно.

— Я спрашиваю вас потому, — продолжал Гано, — что мисс Целия, насколько я понял, имела обыкновение носить пару бриллиантовых серег, а между тем они не упомянуты здесь.

Легкая краска показалась на лице Елены.

— Это верно, сударь. Я забыла. Да, верно.

— Всякий может забыть, — сказал Гано, улыбаясь, чтобы успокоить ее. — Но вы можете припомнить, подумайте-ка, подумайте! Надевала ли их барышня вчера вечером? Он склонился к ней, ожидая ответа. Везермилль также сделал движение вперед. Оба, по-видимому, считали это весьма важным. Елена несколько минут смотрела на Гано, не говоря ни слова.

— Надеты были на ней серьги вчера вечером, когда она спускалась вниз? — настаивал Гано на ответе.

— Мне кажется, они были на ней, — ответила она нерешительно. — Да… да! — голос ее обрел уверенность. — Я припомнила. Барышня сняла их перед ванной, и они лежали на туалетном столике. Она надела их, когда я причесала ее и завязала бант на голове.

— Прибавим в таком случае серьги к вашему списку, — сказал Гано, поднимаясь с места со списком в руках.

Елена Вокье с тревогой взглянула на него.

— Я могу уехать отсюда? — спросила она дрожащим голосом.

— Разумеется… вы можете ехать к вашим друзьям.

— О, сударь, благодарю вас — воскликнула она и тут не выдержала. Слезы ручьем полились из ее глаз. Она закрыла лицо руками и зарыдала. — Это глупо с моей стороны. Все так ужасно!

— Да, да, — сказал Гано ласково. — Сиделка положит вам кое-какие вещи в мешок. Вы не уедете, конечно, из Экс-ле-Бэна, я пошлю кого-нибудь проводить вас к друзьям.

Елена Вокье вздрогнула.

— О, только не полицейского, сударь Умоляю вас… Это опозорит меня.

— Нет, я пошлю с вами человека в штатском, чтобы репортеры не осаждали вас по дороге.

Гано повернулся к дверям. На туалетном столике лежала веревка. Он взял ее и спросил сиделку:

— Не та ли это веревка, которой были связаны руки Елены Вокье?

— Да, сударь! — ответила она.

Гано передал ее комиссару.

— Ее необходимо сохранить, — сказал он.

Это был небольшой кусок тонкой крепкой бечевки. Такая же веревка была найдена обвязанной вокруг шеи госпожи Доврей.

Гано открыл дверь и обратился к сиделке.

— Надо послать за кэбом для Вокье. Вы довезете ее до квартиры. А затем, я думаю, она не будет больше нуждаться в вашей помощи. Соберите необходимые вещи и отнесите их вниз. Вокье может теперь спуститься без всякой помощи. — Он приветливо кивнул ей и вышел из комнаты.

Рикардо, внимательно наблюдавший за Гано, никак не мог понять, что он думает о Елене Вокье. Он относился к ней сочувственно, но сочувствие это могло быть притворным, с целью усыпить ее недоверие. Вопросы, предлагаемые им, ничем не выдавали его собственных мыслей. Теперь же он как будто высказал их прямо. Он самым ясным и точным образом сообщил сиделке, что ее роль тюремщика кончена. Елена Вокье была, очевидно, признана невиновной.