Елена Вокье изнутри заперла дверь гостиной на ключ и положила его на камин, как всегда делала во время сеансов. Портьеры перед нишей в арке напротив стеклянной двери были спущены так, чтобы их можно было сразу задвинуть. Внутри ниши, у одной из колонн, поддерживающих арку, стоял стул, взятый из передней; задние ножки его были крепко привязаны к колонне, чтобы его нельзя было сдвинуть с места. Вокруг стояли три стула. Госпожа Доврей с нетерпением ждала начала сеанса. Целия стояла и безучастно смотрела на все, что делалось вокруг, и никого не видела.

Адель смотрела на нее и злобно улыбалась.

— Я вижу, — сказала она, — что вы в превосходном настроении, вполне подходящем для проведения самых сложных опытов. — Лучше, я думаю, — продолжала она, обращаясь к госпоже Доврей, — чтобы мадемуазель Целия надела белые перчатки. Ей несравненно труднее будет развязать веревки, если она пожелает это сделать.

Целия была вынуждена молчать. Не согласись она на это, и в голове госпожи Доврей родится страшное подозрение. Она медленно и с печальным выражением на лице надела их, разгладила на локтях и застегнула. Нелегкая задача стояла перед ней — освободить свои руки с помощью пальцев, затянутых в перчатки. Но выбора не было. Адель Россиньоль с иронической улыбкой наблюдала за ней. Госпожа Доврей торопила ее. Повинуясь приказанию, девушка приподняла юбку и показала маленькую ножку в бледно-зеленых шелковых чулках и атласных туфлях на высоких каблуках. Адель осталась довольна.

Она взяла веревку.

— С чего же мы начнем? — спросила она. — Попрошу вас прежде всего заложить руки за спину.

Целия повернулась к ней спиной и заложила руки назад.

В своем зеленом шелковом платье, с белыми обнаженными руками и плечами, гибкой шеей, поддерживающей прелестную головку с роскошными волосами, которые украшала большая бледно-зеленая шляпа, она была живым олицетворением красоты и грации. Ей легко было бы справиться сегодня со своей задачей, будь здесь мужчины вместо женщин. А присутствующие здесь женщины заботились только о собственных интересах: госпожа Доврей жаждала сеанса, Адель Тасе и Елена Вокье удачного исполнения своего плана.

Целия сжала кулаки с целью сделать более крепкими мускулы рук, чтобы они могли противостоять давлению веревки. Адель спокойно разжала их и сложила ладонь к ладони. Целия вдруг почувствовала тревогу. Но не поступок Адели так взволновал Целию. Дело в том, что она была необыкновенно восприимчива к различным впечатлениям, а потому достаточно было одного прикосновения, чтобы она почувствовала смутный отзвук мыслей лица, прикоснувшегося к ней. Торопливые движения крепких рук Адели и прикосновение их произвели на нее неопределенное, но крайне неприятное впечатление.

— Прошу держать руки именно так, — сказала Адель, — и вытянуть пальцы.

В следующую минуту Целия прикусила губы, чтобы не вскрикнуть. Адель два раза обмотала кисти рук тонкой веревкой, крепко стянула ее и связала замысловатым узлом.

В первую минуту Целия была довольна, что надела перчатки, но затем она пожалела, что они на ней. Освободить руки было бы трудно даже и без них, а с ними — и подавно.

— Прошу извинить, если делаю больно, — сказала Адель, стягивая веревкой большие пальцы и мизинцы девушки.

Целия начала понимать, что попала в искусные руки.

Адель провела веревку выше, обмотала ее вокруг локтей и стянула их.

Неприятное чувство, овладевшее Целией, усиливалось с каждой минутой.

Она сделала невольное движение и сразу растянула веревку.

— Мадемуазель Целия противится моим опытам, — сказала Адель и, повернувшись к госпоже Доврей, засмеялась. — Я, впрочем, не удивляюсь этому.

Целия увидела на взволнованном лице госпожи Доврей выражение искреннего сожаления.

— Вы боитесь, Целия? — спросила она. В голосе ее слышались гнев, угроза, но надо всем этим преобладал страх, страх, что все ее иллюзии исчезнут.

Целия смутилась. Эта безумная вера, эти сеансы только и скрашивали собою жизнь госпожи Доврей. Пусть же госпожа Доврей хранит воспоминания о них.

— Нет, — сказала она, — я не боюсь, — и с этой минуты больше не двигалась.

Локти ее стянули назад и крепко связали. Она была уверена, что не в состоянии будет освободить их. С отчаянием взглянула она на Елену Вокье, и тут ей блеснул маленький луч надежды. Елена Вокье взглянула на нее и улыбнулась, как бы стараясь успокоить. Она точно хотела сказать: «Я помогу вам».

Здесь Адель, желая еще более укрепить веревку, повернула Целию к себе так бесцеремонно, как какую-нибудь куклу, провела веревку под ее руками, обвила вокруг талии и завязала узлом.

— Ну-с, Целия, — сказала Адель. Лицо ее раскраснелось, движения сделались быстры и порывисты.

Неприятное чувство Целии перешло в ужас. Она могла бы сказать те же слова, какие Гано произнес на следующий день в этой же самой комнате: «Здесь есть нечто, чего я не понимаю». Прикосновение рук Адели сообщало ей ощущение чего-то, что наполняло ее чувством смутной тревоги.

— Ну-с! — сказала Адель.

Она взяла девушку за плечи и вывела на середину комнаты, затем повернула спиной к нише, лицом к зеркалу, где она была всем хорошо видна.

— Ну-с, Целия, — попытайтесь освободить ваши руки, — иронически предложила она. Руки в белых перчатках зашевелились и беспомощно замерли.

— Ах, Адель, вы будете сегодня довольны, — воскликнула госпожа Доврей с увлечением.

Несмотря, однако, на оживление последней, в тоне ее слышалось сомнение и подозрение. В душе Целии по-прежнему зрело отчаянное решение.

«Я должна сегодня добиться успеха, — говорила она себе, — должна!»

Адель Россиньоль стала на колени позади нее. Она тщательно подобрала юбку девушки, чтобы видны были ее ноги и икры, затем подхватила длинный шлейф и обернула его несколько раз вокруг ног девушки до самых колен, привязав его здесь веревкой.

— Можете ли вы ходить, Целия? — спросила она, поднимаясь с колен. — Попробуйте. При помощи Елены Вокье, которая поддерживала ее, Целия сделала небольшой шаг вперед, чувствуя себя в необыкновенно смешном положении. Но из присутствующих никто, однако, и не думал смеяться. Госпожа Доврей относилась к этому так серьезно, как к какому-нибудь торжественному церемониалу. Все внимание Адели было сосредоточено на том, чтобы по возможности лучше завязать узлы. Елена Вокье, как хорошая служанка, знала свое место, а потому не могла позволить себе смеяться над молодой госпожой, в каком бы смешном положении она ни находилась.

— Теперь, — сказала Адель, — нам остается связать хорошенько ножки, и мы будем готовы к посещению госпожи Монтеспан.

Голос ее отзывался жестокостью. Целия почувствовала, что в этой женщине проснулся зверь, и ее охватил страх. Напрасно повторяла она себе: «Я должна сегодня добиться успеха». Она инстинктивно понимала, что здесь, в этой комнате, есть лицо более сильное, чем она, которое, оказывая влияние на других, обрекает ее на погибель.

Ее усадили на стул. Адель обвязала веревкой ее ноги. У нее хотели отнять последний остаток свободы. Она вскочила, или, вернее, хотела вскочить, но Елена ласково удержала ее на стуле и шепнула:

— Не показывайте, что вы боитесь. Госпожа Доврей следит за вами.

Адель Россиньоль окинула взглядом девушку и кивнула головой в знак удовлетворения. Она не питала злобы к Целии. К счастью, она не знала еще тогда, что Гарри Везермилль ухаживал за Целией. Целия была только одним из участников опасной игры, которого удалось привести в желанное положение полной беспомощности. И она была довольна.

— Целия, — сказала она, улыбаясь, — вы так желали, чтобы я поверила. Вот вам случай добиться этого.

Случай! Ах, она была так беспомощна. Она слишком хорошо знала, что никогда не освободится от веревок без помощи Елены. Она потерпит неудачу, жалкую и постыдную неудачу.

— Не я, а госпожа Доврей желала того, чтобы вы поверили, — пролепетала она.

Адель Россиньоль вдруг засмеялась. Смех ее звучал грубо и жестко. Смутная тревога Целии перешла во вполне определенный ужас. Неведомый магнетический ток принес ей серьезное предвестие какой-то опасности. Ей сразу показалось, что воздух вокруг нее полон таинственных угроз. Она взглянула на Адель. Не от нее ли исходят они? И ужас в душе ее ответил: «Да». Но она ошиблась. Самой сильной личностью в этой комнате была не Адель Россиньоль, а Елена Вокье, которая держала ее на руках, как ребенка.

Что касается опасности, то теперь она осознала ее вполне ясно и определенно, но, увы, слишком поздно. Напрасно барахталась она. Она была беспомощна. С истерическим воплем крикнула она своей покровительнице:

— Госпожа Доврей! Госпожа Доврей! Здесь есть что-то, кто-то. Против вас злой умысел! Я чувствую это!

На лице старухи появилось странное выражение, но не тревоги, а необычайного облегчения. Искренний крик Целии вернул ее доверие к ней.

— Кто-то… имеет злой умысел — прошептала она, дрожа от волнения.

— Барышня находится уже под властью духа, — сказала Елена, пользуясь выражением, которое она слышала от Целии.

Адель Россиньоль злобно оскалила зубы. Усмешка эта выдала ее.

Она принадлежала к подонкам общества.

Елена Вокье шепнула Целии:

— Тише, барышня! Я помогу вам.

Вокье отнесла девушку в нишу и посадила на стул. Адель с помощью длинной веревки привязала ее за руки и за талию к колонне, а ноги к перекладине стула таким образом, чтобы они не касались пола.

— Теперь мы можем быть уверены, услышав стук, что это действительно стучат духи, а не пятки, — сказала она. — Да, я довольна. — И прибавила, улыбаясь: — Ей можно даже шарф вернуть.

Она взяла белый тюлевый шарф, который Целия принесла с собой, и набросила ей на плечи.

— Погодите! — шепнула Елена Вокье на ухо Целии.

К веревке вокруг пояса Целии Адель прикрепила другую длинную веревку.

— Я наступлю ногой на второй ее конец, — сказала она, — когда погаснет свет, я сразу же почувствую, если вы попытаетесь развязать веревки.

Все три женщины вышли из ниши. Тяжелые портьеры сдвинулись и закрыли отверстие, оставив Целию в темноте. Бедная девушка попыталась освободить руки. Но она только порезала себе кисти. Это будет последний сеанс. Он должен кончиться успешно. От успеха его зависит в равной степени благополучие госпожи Доврей и ее собственное. Потерпи она неудачу, ее сегодня же вытолкают за дверь. Известие о ее обманах разнесется по всему Эксу. А она ничего не сказала Гарри. Все это он услышит от других. Он никогда не простит ей. Мысль об этом кольнула ее. Вернуться к прежней бедной жизни и снова начать голодать и жить одиноко было уже достаточно жестоко, но вернуться к ней с тяжким бременем сознания того, что Гарри Везермилль презирает ее, в чем бедная девушка была глубоко уверена… Нет, это невозможно. Имей она вчера мужество сказать ему все, он простил бы ее, простил бы, разумеется! Слезы брызнули у нее из глаз и потекли по щекам. Что с нею будет теперь? Веревки на руках и на ногах мучили ее. И она боялась, да, отчаянно боялась разоблачения. Госпожа Доврей относилась к ней, как к дочери, и в благодарность за это она должна будет потерять веру, составлявшую главную страсть ее жизни.

— Займем места вокруг стола, — услышала она голос госпожи Доврей. — Елена, садитесь там, где выключатель. Погасите свет.

На это Елена ответила шепотом, который достиг ушей Целии и пробудил в ней надежду.

— Погодите! Я пойду посмотрю, что она делает.

Портьеры раскрылись, и к девушке подошла Елена Вокье.

Целия удержала слезы и улыбнулась ей с благодарностью.

— Что надо сделать? — спросила Елена так тихо, что только по движению губ можно было понять значение ее вопроса.

Целия подняла голову, собираясь ответить.

И тут случилось нечто, не понятное для нее. Не успела она открыть рот, как Елена поспешно сунула ей платок между зубами и, сняв шарф с ее плеч туго обмотала его два раза вокруг лица, чтобы закрыть рот, а концы его связала на затылке под самыми полями шляпы. Целия пробовала крикнуть, но не могла издать ни единого звука. Она смотрела на Елену удивленными, полными ужаса глазами. Елена кивнула ей головой, и на лице ее мелькнула злобная и довольная улыбка. Тут только Целия поняла, сколько ненависти и злобы накопилось в сердце женщины, которую она невольно устранила своим появлением. Елена Вокье жаждала разоблачить ее сегодня вечером, Целия не сомневалась в этом. Так, по крайней мере, объяснила она себе эту измену; но, поверив этому, она поверила и другому, поверила тому, что ей грозит какая-то ужасная опасность.

— Елена! — крикнула госпожа Доврей. — Что вы там делаете?

Служанка скользнула обратно в комнату.

— Барышня не двинулась с места, — сказала она.

Целия слышала, как все три женщины заняли места у круглого стола.

— Вы готовы, барышня? — спросила Елена, и тут Целия услышала, как щелкнул выключатель. В гостиной стало совсем темно.

Ах, если бы не перчатки, — думала Целия, она смогла бы освободить пальцы и руки от веревок. Но сейчас она была беспомощна и могла только ждать, пока собравшимся надоест сидеть, и они придут к ней. Она закрыла глаза, ломая голову над тем, как объяснить свою неудачу. Нет, для нее все кончено.

Она открыла глаза и удивилась. В нише было теперь гораздо светлее, чем в тот миг, когда она закрыла их. Глаза ее, надо полагать, привыкли к темноте… Но нет, она не должна была бы так ясно видеть белую колонну напротив. Она повернула голову к стеклянной двери и все поняла. Деревянные решетчатые двери снаружи были теперь не совсем плотно прикрыты. Щель пропускала полосу сероватого света. Целия услышала, что женщины шепчутся в гостиной, и стала прислушиваться.

— Вы ничего не слышите?

— Нет.

— Не рука ли притронулась сейчас ко мне?

— Нет.

— Подождем.

Снова наступило молчание, и в ту же минуту в нише стало еще светлее. Целия повернула голову и взглянула на дверь. Щель стала больше и пропускала более широкую полосу сумеречного света. И в то время, как она смотрела, щель расширялась и расширялась, а дверь медленно отходила назад, причем двигалась беззвучно.

Целия со смертельным ужасом следила за увеличивающейся полосой света. Странно, что она не слышала шелеста ветра в саду. Почему так бесшумно открывается деревянная дверь? Она почти начинала верить, что духи… И вдруг в нише снова стемнело. Сердце Целии забилось и затрепетало в груди. К стеклу дверей прислонилось что-то темное… Человек. Он появился так же бесшумно и неожиданно, как всякий призрак. Он закрывал собою свет и стоял, прижав лицо к стеклу и заглядывая в нишу. Ужас ошеломил ее на минуту, затем она с отчаянием принялась рвать свои путы. Мысли о неудаче, позоре, потере места сразу улетучились из ее головы. Три бедные беззащитные женщины (так думала она) сидят в темной гостиной, ничего не подозревая. В нескольких шагах от них смотрит в дверь человек, вор. И она не может предупредить их. Однако Адель Россиньоль хорошо сделала свое дело. Руки ее, туловище, ноги — все было крепко привязано. Только повязка на губах ослабла.

Человек взялся за ручку двери и тихо открыл ее. Оказалось, что и эта дверь так же беспечно оставлена незапертой. Человек бесшумно перешагнул через порог и вошел в комнату. И тут страх ее за себя моментально прошел, остался страх за женщин, сидевших в темной гостиной. Он не заметил ее. Она еще сильнее прижалась к колонне. Он, может быть, не увидит ее. Глаза его не так привыкли к темноте, как у нее. Он, может быть, пройдет мимо… Если только не заденет за платье.

Но тут страх ее настолько неожиданно сменился радостью, что она почувствовала слабость и почти потеряла сознание. Она увидела, кто был этот неожиданный посетитель. Войдя в нишу, он повернулся, и при тусклом сумрачном свете, падавшем на его лицо, она сразу узнала черты своего возлюбленного — Гарри Везермилля. Теперь она хотела привлечь к себе его взгляд, теперь она не боялась, что он увидит ее.

И вдруг он направился прямо к ней и, остановившись напротив, посмотрел ей прямо в глаза. Но не вскрикнул, не выказал никакого удивления. Целия ничего не понимала. Лицо его было снова в тени, и она не могла видеть его. Он был, конечно, удивлен, поражен. Но… но… он стоял так, как будто ожидал найти ее здесь и именно в таком беспомощном состоянии. Это было абсурдно, конечно, а между тем он, по-видимому, ничего не видел особенного в том, что она находится в таком положении. Он даже руки не поднял, чтобы освободить ее. Дрожь пробежала у нее по телу. Но в следующую минуту он поднял руку, и кровь снова прилила к ее сердцу. Все потому, конечно, что она сидит в темноте. Он только теперь заметил ее. Рука его прикоснулась к повязке на губах… Он искал узел под широкими полями шляпы, на затылке. Нашел его. Она будет свободна через минуту. Она держала голову неподвижно и… почему он так долго? — спрашивала она себя. О, это невозможно. Сердце ее готово было остановиться… Она поняла, что это не только возможно, это на самом деле происходит. Он стянул крепче шарф, вместо того, чтобы развязать его. Складки шарфа еще крепче прижали ее губы. В отчаянии завертела она головой, пытаясь освободить ее. Он крепко прижал ее лицо к себе и до конца затянул узел. К своему ужасу она заметила, что на нем надеты такие же перчатки, как у воров. Затем руки его скользнули к ее рукам и ощупали веревку у самой кисти. Все движения его были до ужаса продуманы. Целия даже в эту минуту, даже в его присутствии почувствовала вдруг то же самое ощущение, какое испытала недавно в гостиной. Ни Адель, ни этот… этот чужой ей человек не смотрели на нее, как на человеческое существо. Она была объектом в их игре, и им не было никакого дела ни до ее ужаса, ни до ее страданий, ни до ее красоты. Затем он отвязал от ее пояса длинную веревку, которая тянулась под портьерами, дернул ее и подал тем самым сигнал Адели Россиньоль.

Весь скептицизм Адели Россиньоль и ее предосторожности, принятые против обмана, были лишь прикрытием, позволившим ей устранить с дороги девушку, не возбудив в ней ни малейшего подозрения. Елена Вокье также участвовала в заговоре. Доказательством этого служил платок во рту Целии. Как бы в подтверждение этих размышлений Целия услышала голос Адели Россиньоль, которая отреагировала на сигнал. — Готовы ли мы? Елена, держите вы левую руку госпожи Доврей?

— Да, — ответила Елена.

— А я держу правую. Дайте мне вашу руку, мы составим цепь вокруг стола.

Целия ясно представила себе, как они сидят вокруг стола в темноте; госпожа Доврей между двумя женщинами, которые крепко держат ее. А она не может предупредить ее.

Везермилль бесшумно закрыл деревянные двери. Сумеречный свет исчез, и в нише снова стало темно. Слабое дуновение ветра долетело до лица Целии, и она поняла, что человек откинул портьеру и скользнул в комнату. От ужаса Целия едва не лишилась чувств. Ее возлюбленный тоже участвовал в заговоре. Он был сообщником Адели Россиньоль и Елены Вокье. Кровь шумела у нее в ушах и стучала в висках. Перед глазами среди непроглядной тьмы мелькали искры. Она готова была упасть в обморок. Тишина комнаты нарушилась вдруг звуками тамбурина. И затем она услышала голос госпожи Доврей.