Следствие началось выяснением обстоятельства, которое так удивляло Рикардо, а именно — как случилось, что Целия поступила в дом госпожи Доврей.

«Отец Целии Гарланд был капитаном армейского полка и отличался красивой наружностью и изысканными манерами. Человек крайне сумасбродный, он с необыкновенным спокойствием относился к своим затруднительным обстоятельствам. Они особенно ухудшились после того, как он влюбился в хорошенькую девушку, положение которой ничем не было лучше его собственного. Они повенчались, и от этого брака у них родилась Целия. Девять лет, благодаря заботам жены, боролись они с обстоятельствами, стараясь дать дочери воспитание. Но мать Целии надорвалась от непосильного труда и умерла. Спустя два года капитан Гарланд вышел в отставку и решил выступать на подмостках. Профессией своей он избрал чтение чужих мыслей, научил дочь разным фокусам и превратил себя в «Великого Фортинбраса».

Капитан Гарланд ходил среди публики, шепотом предлагая зрителям задумать какое-нибудь число или какой-нибудь предмет, находящийся у них в кармане, как это обычно делается в таких случаях, а девочка в коротеньком платьице, с распущенными прелестными волосами, которые были перехвачены сзади лентой, стояла на сцене с повязкой на глазах и с поразительной быстротой давала правильные ответы. Она была необыкновенно сообразительна и восприимчива. Несомненная ловкость и красота девочки давали им, хоть и временный, но значительный заработок. «Великий Фортинбрас» перешел в залы собраний провинциальных городов. Сеансы сделались еще более интересными, и дамы толпами собирались на них.

Когда Целия выросла, он попытался взлететь еще выше… и сделался спиритом, а Целия — медиумом. Прелестная девочка, превратившись в прелестную семнадцатилетнюю девушку, производила в роли медиума еще большую сенсацию, чем, когда читала мысли. — Я ничего плохого в этом не видела, — объясняла Целия. — Я никогда не думала, что этим можно принести вред. Публика так интересовалась этим. Нас много раз пытались разоблачить, но, как и старались, никак не могли это сделать. Такова была моя профессия. Она не доставляла мне никаких огорчений до тех пор, пока я не прибыла в Экс-ле-Бэн. Известный скандал в Кембридже ослабил увлечение спиритизмом, и фортуна изменила капитану Гарланду. Он переехал с дочерью во Францию, где совершил весьма неудачное турне, потеряв в казино Дьеппа все оставшиеся деньги. Он умер в этом городе, оставив Целии деньги лишь на свои похороны и билет в третьем классе для возвращения в Париж.

Здесь, благодаря своей фигуре, ей удалось получить место манекенщицы. Она наняла комнату на верхнем этаже одного из домов на улице Сент-Оноре и вела тяжелую, полную лишений жизнь.

— Я не была ни счастлива, ни довольна, нет! — искренно рассказывала Целия. — Я была так одинока, жизнь моя была так однообразна. Я привыкла к свежему воздуху, полной свободе, хорошим костюмам. И вдруг все изменилось. Я плакала до изнеможения в своей маленькой комнатке. Я, видите ли, была так молода — восемнадцать лет, и мне так хотелось жить.

Через несколько месяцев обстоятельства изменились. Фирма обанкротилась, и Целия осталась без работы. Она заложила всю одежду, без которой могла обойтись, но все же наступил день, когда у нее осталась только одна пятифранковая монета. Вечером она зашла в съестную лавку, чтобы купить себе что-нибудь поесть, и подала ее приказчику. Он взглянул на нее, бросил на конторку и, согнув вдвое, громко расхохотался.

— Смотри, малютка, — сказал он, толкая к ней монету, — не так много припасов купишь на этот кусок свинца.

Целия в отчаянии вышла из лавки. Она умирала от голода, но не смела вернуться к себе в комнату. Мысль о том, что у входа ее встретит привратник и потребует плату, пугала ее. Она стояла на тротуаре и рыдала. Прохожие останавливались, с любопытством смотрели на нее и шли дальше. Наконец, подошел жандарм и приказал ей идти прочь. Девушка, плача, ушла. Она была в страшном отчаянии, чувствуя себя одинокой.

— Я хотела броситься в Сену, — рассказывала Целия следователю. — Я подошла к реке, но вода казалась такой холодной, такой страшной, а я была молода. Я так хотела жить. А затем наступила ночь, в городе загорелись огни, а я так устала и…

Молодая девушка, одним словом, отправилась в припадке отчаяния на Монмартр, и шла настолько быстро, насколько позволяли уставшие ноги. Робко прошла она раза два мимо ресторанов и, наконец, вошла в один из них, надеясь, что кто-нибудь сжалится над нею и даст поужинать. Посетители проходили мимо нее: мужчины — во фраках, женщины — в светлых платьях. Никто из них не обратил на нее внимания. Она забилась в самый угол. Впечатление новизны всего окружающего скоро изгладилось. Она чувствовала, что от голода может упасть в обморок. В ресторане находились девушки, приглашенные туда, чтобы танцевать с посетителями; одна из них была одета в голубой атласный костюм пажа, другая — в костюм испанки. Они оказались очень добрыми: разговорились с Целией и заставили ее вальсировать с ними. Но по-прежнему никто не обращал на нее внимания. На ней не было ни драгоценных камней, ни красивого костюма. В ней не было «шика». У нее были только молодость и красивое личико.

— В Париже ничего не добьешься без драгоценных камней, красивых платьев и «шика», — рассказывала Целия. — Но вот в ресторан пришла из театра госпожа Доврей в обществе своих знакомых. Она спросила меня, кто я такая, и я все рассказала ей. Она была очень добра и взяла меня к себе домой, а я всю дорогу проплакала в карете. Она продержала меня несколько дней, а затем сказала, что я буду жить с ней, так как она часто бывает одна, и если я останусь у нее, она найдет мне хорошего мужа и сделает приданое. Мне казалось, что все мои огорчения навсегда закончились, — прибавила с улыбкой Целия. Спустя две недели госпожа Доврей по секрету сказала Целии, что в Париж должен приехать новый гадатель, который смотрит через хрусталь и может рассказать самые удивительные вещи о будущем. Глаза старушки так и горели, когда она говорила это. На следующий день она поехала вместе с Целией, и девушка сразу поняла главную страсть женщины, которая так дружески относилась к ней. И Целия стала ломать себе над этим голову.

— Госпожа Доврей была очень добра ко мне, она вообще была очень добрая и простая женщина, — сказала Целия, и в голосе ее прозвучала нежность. — Знакомые смеялись над ней и вели себя крайне неделикатно. А между тем на свете так много женщин, которые пользуются всеобщим уважением и, однако, несравненно хуже бедной госпожи Доврей. Я очень любила ее, а потому предложила устроить сеанс и вызвать людей из другого мира. Я знала, что могу предложить ей нечто более интересное, чем все эти гадатели. В то же время я надеялась, что мне удастся предохранить ее от лиц, готовых надуть и обобрать. В этом заключалось главное мое намерение.

Да, в этом было главное ее намерение. Она упустила из виду Елену Вокье и не предполагала, какое действие произведут ее сеансы на госпожу Доврей. Целия ни в чем не подозревала Елену Вокье. Она расхохоталась бы, скажи ей кто-нибудь, что эта почтенная и почтительная женщина средних лет, которая так внимательна, услужлива, благодарна за всякое слово, скрывает в душе ненависть к ней. Целия явилась с Монмартра, и Елена Вокье презирала ее за это: Целия заняла ее место у госпожи Доврей, пусть и невольно, но уменьшила ее значение в доме и из доверенного лица превратила в обыкновенную служанку, и Елена Вокье возненавидела ее; ненависть ее не ограничилась одной только девушкой, она перешла на старую суеверную женщину, которая так легко прельстилась хорошеньким личиком. Елена Вокье презирала и ненавидела их обеих и молча лелеяла эту злобу.

Начавшиеся сеансы разожгли огонь ее ненависти, ибо она сразу лишилась многих подарков и поручений. Елена Вокье — скупая и алчная, как и большинство людей ее класса. Ненависть ее к Целии и презрение к госпоже Доврей превратились в безумный бред. Но она с необыкновенным искусством скрывала это безумие. Все в ней кипело и горело, но никто этого не замечал, видя ее всегда спокойной.

Целия не знала о ненависти, которую внушила, не предвидела она также и действия спиритических сеансов на госпожу Доврей. Целия никогда еще не имела дела с таким легковерием.

— У рампы при сеансах всегда бывает целый ряд ламп, — говорила Целия. — Я стояла на сцене, а публика сидела в зале. Я приходила перед выступлением, исполняла свою роль и уходила. Я никогда не считала, что публика действительно верит нам. Когда же я увидела, в какое лихорадочное возбуждение приходит госпожа Доврей, как твердо она убеждена, что знатные дамы действительно приходят с того света и говорят с ней, я пришла в ужас. Я будила в ней страсть, о которой и не подозревала. Я пробовала прекратить сеансы, но она не позволила. Я испугалась, что вся жизнь госпожи Доврей — это покажется абсурдом тем, кто ее не знал, но тот, кто ее знал, поймет меня — да, вся жизнь ее, все счастье ее будут испорчены навсегда, когда она узнает, что все это обман.

Отказ Целии сделать сеансы более частыми, который Елена Вокье приписывала желанию извлечь побольше выгоды, явился на самом деле результатом опасения, что сеансы эти вещь опасная.

— Это было настоящим откровением для меня, — объясняла она. — Я не знала, что делать. Госпожа Доврей обещала мне все, что я пожелаю, обещала дать мне все, только бы я согласилась и не отказывала ей. Я страшно боялась, что что-нибудь случится. Я не желала иметь власти над людьми. Я знала хорошо, как ей вредно столько волноваться. Но я не знала, что мне делать. Так поехали мы в Экс-ле-Бэн.

Здесь она на второй же день встретила Гарри Везермилля и полюбила его. Целии казалось, что, наконец, случилось то, чего она так желала. День встречи с Гарри Везермиллем был для нее днем радостных ожиданий; часы, которые они проводили вместе были часами невыразимого счастья и трепетного ожидания, что руки их встретятся. Госпожа Доврей скоро поняла, в чем дело, и дружески посмеялась над нею.

— Целия, милочка моя, — сказала она, — ваш приятель Везермилль, Арри, так ведь? Я правильно произношу на вашем языке? Он будет не так хорош, как простодушный толстый буржуа, которого я думала выбрать для вас. Но вы молоды и, конечно, хотите бурь. А бури здесь будут, Целия! — заключила она со смехом.

Целия покраснела.

— И я понимаю, что будут, — сказала она в ответ, ибо действительно бывали такие минуты, когда она боялась Гарри Везермилля, но страх этот гасило сознание того, что, если он и бывает суров, то лишь потому, что слишком озабочен.

Временами на нее нападала меланхолия, когда она начинала сравнивать свою жизнь с жизнью человека, который любил ее. Временами она страшно сердилась на Елену Вокье — возлюбленный никогда не выходил у нее из головы — и она говорила:

— Я желаю выглядеть как можно лучше и быть всегда очень хорошей.

Хорошей в самых существенных началах жизни, так это следует понимать. Она вращалась среди распущенных людей, но не особенно возмущалась их правами, ибо они никогда не обижали ее и ей нравились их шутки и насмешки за игорным столом.

Любовь не сделала ее пуританкой, но некоторые воспоминания все же терзали ее сердце. Посещение ресторана на Монмартре, например, и сеансы. Игра в баккара, красота города и окрестностей должны были, по ее мнению, развлечь госпожу Доврей. Целия старалась отвлечь ее мысли от сеансов. С тех пор, как они поселились в «Розовом павильоне», долго не было ни одного сеанса… И не было бы вообще, не будь тут Елены Вокье.

…Однажды вечером, когда Гарри Везермилль, выйдя из клуба, направился в «Павильон цветов», он услышал позади себя женский голос.

— Сударь!

Он обернулся и увидел служанку госпожи Доврей. Остановившись у уличного фонаря, он спросил:

— Чем могу служить?

Женщина колебалась.

— Надеюсь, вы простите меня, — сказала она робко. — Я позволяю себе большую дерзость, но думаю, сударь, что это не очень-то хорошо для барышни Целии.

Везермилль с удивлением уставился на нее.

— Что вы этим хотите сказать? — сказал он недовольным тоном.

Елена Вокье спокойно взглянула ему прямо в лицо.

— Сразу видно, сударь, что барышня Целия любит вас. Вы сами завлекли ее! Но любая женщина может заметить, что вам до барышни столько же дела, сколько до пуговок на вашем сюртуке. Нехорошо, сударь, губить счастье молодой и красивой девушки.

Трудно было говорить более почтительно, чем говорила Елена Вокье, и Везермилль был тронут этим. Он возражал ей очень серьезно, стараясь не превратить во врага.

— Нет, вы ошибаетесь, я и не думаю играть с ней. Почему вы думаете, что мне нет никакого дела до нее?

Елена Вокье пожала плечами. Вопрос не требовал ответа.

— Я не посещал бы ее так часто, не будь мне до нее никакого дела.

И на эти слова Елена Вокье только улыбнулась…

— Что, собственно, вы хотите от госпожи Доврей, сударь? — спросила она.

Везермилль молча постоял, а затем резко сказал:

— Ничего, разумеется! — и быстро ушел от нее.

Чего все хотят от госпожи Доврей? Ей это было хорошо известно. Того, чего и сама она хотела. Денег, и только денег. Везермилль не первый искал расположения госпожи Доврей через посредство ее хорошенькой компаньонки. Елена Вокье отправилась домой. Она осталась довольна разговором. Везермилль молчал слишком долго, прежде чем отверг намек, скрывавшийся в ее словах. Спустя несколько дней она решилась на вторую и более решительную попытку. Она делала покупки на улице Казино, когда, проходя мимо, он остановился и заговорил с ней. Елена Вокье придала лицу серьезное и почтительное выражение, а между тем сердце ее так и прыгало от радости. Он сам шел к ней в руки.

— Сударь, — сказала она, — вы идете по неправильному пути. — На лице ее мелькнула странная улыбка. — Барышня Целия стережет госпожу Доврей. Она не хочет дать другим возможность испытать на себе великодушие моей госпожи.

— О! — медленно протянул Везермилль. — Так ли это?

Он повернулся и пошел рядом с Еленой Вокье.

— Никогда не говорите о богатстве госпожи Доврей, если желаете заслужить доверие барышни Целии. Она молода, но хорошо знает людей.

— Я никогда не говорил с ней о деньгах, — ответил Везермилль и затем вдруг расхохотался. — Но почему вы думаете, что я хочу денег? — спросил он.

Ответ Елены и на этот раз был загадочен.

— Потому, сударь, что вы можете помочь мне, — сказала она заискивающим тоном. С этими словами она прошла мимо, оставив Везермилля, остолбеневшего от удивления. «Она предлагает сделку, какая дерзость! Разумеется, сделку, но на какую сумму?» Таковы были мысли, мелькавшие в голове Гарри Везермилля. Он находился в отчаянном положении, хотя в глазах людей считался богатым человеком. Картежник, привыкший жить широко, он постоянно нуждался в деньгах. Права на свой патент он давно уже продал. Он не был бездельником, но не стыдился выдавать себя за великого человека перед невежественной публикой. У него действительно были некоторые задатки гениальности, и он тщательно культивировал их. Но чем упорнее он работал, тем больше чувствовал потребность в развлечениях. Одаренный красивой наружностью и изящными манерами, он пользовался популярностью в большом свете и среди богемы. Надо полагать, что только одна Елена Вокье во всем Экс-ле-Бане догадалась, что он находится в отчаянном положении. Заключение свое она вывела из того простого факта, что он приехал без лакея. А он, по ее мнению, принадлежал к тому сорту людей, которые никогда не ездят без лакея, если только имеют достаточно денег, чтобы заплатить ему жалованье.

При следующей встрече с Еленой Вокье Гарри Везермилль заговорил первый. Минуту или две он болтал о разных пустяках, а затем вдруг спросил:

— Надо полагать, госпожа Доврей очень богата?

— Все ее огромное состояние заключается в драгоценностях, — ответила Елена Вокье.

Везермилль вздрогнул. Он был очень взволнован, и женщина это видела. Руки его дрожали, лицо подергивалось. Ясно было, что его что-то встревожило, ибо он редко выдавал свои чувства. Она поняла, что наступила благоприятная минута.

— Драгоценности она прячет у себя в спальне, — прибавила она.

— Как же вы?.. — начал он и остановился.

— Я говорила вам, что мне нужна помощь, — ответила Елена, даже не поморщившись.

Это было в девять часов вечера. Елена Вокье шла в казино и несла шаль для госпожи Доврей. Случилось так, что служитель казино Альфонс Рюэль прошел в это время мимо, узнал обоих и… улыбнулся про себя. Что общего у Везермилля со служанкой госпожи Доврей? Рюэль, между прочим, не сомневался на этот счет. В последние дни Рюэль частенько видел Везермилля вместе с красивой компаньонкой госпожи Доврей. Как истинный француз, Рюэль всегда питал симпатию к влюбленным. Он желал им добра, этим молодым и красивым людям, и надеялся, что служанка способствует их планам. Но когда он проходил, то, к своему удивлению, вдруг услышал следующие слова Везермилля:

— Хорошо, я скажу правду, мне нужны деньги.

Взволнованный топ голоса и эти слова остались в памяти Рюэля. Он слышал, кроме того, как служанка сказала: «Тcс!» Они прошли дальше, и он ничего больше не слышал. Обернувшись, он увидел, что Везермилль о чем-то очень горячо говорит. А говорил он под влиянием овладевшего им вдруг безумного порыва.

— Вы угадали это, Елена, только вы.

Он два раза продал свой патент: во Франции и потом в Англии, месяц назад. Он получил большую сумму, но вынужден был все выплатить своим кредиторам. Он надеялся возвратить деньги после нового изобретения.

— Но, Елена, я уже сказал вам, — продолжал он, — у меня есть совесть. — А когда она улыбнулась, он пояснил: Я говорю о научной совести. В новом изобретении есть изъян. Он может быть устранен; я знаю это, но пока не вижу, как это сделать. Я обязан устранить его. Вот о чем я думал, когда сказал, что у меня есть совесть.

Елена Вокье снисходительно улыбнулась. Мужчины порядочные чудаки. Вещи, решительно ничего не значащие, беспокоят их и ставят в такое затруднение, что они проводят бессонные ночи. Впрочем, не стоит возражать, раз эта странная логика может способствовать успеху ее замысла.

— И нашлись люди, которые узнали, что вы дважды продали ваши права, — сказала она сочувственным тоном. — Как жалко, сударь!

— Об этом узнали в Англии, — ответил он.

— И, конечно, были недовольны?

— Мне угрожают, — сказал Везермилль. — Они дали мне месяц отсрочки для уплаты. В противном случае грозят бесчестьем и тюрьмой.

Елена Вокье продолжала спокойно идти. Ни на ее лице, ни в голосе не заметно было ни малейшего следа той невыразимой радости, которую она испытывала.

— Не желаете ли, сударь, встретиться со мной завтра в Женеве? — сказала она, называя ему небольшое кафе на одной из улиц.

Они подходили в это время к вилле, и поэтому она поспешила вперед. Везермилль повернул назад. Он искал счастья за карточным столом и проигрался, а ему нужны были деньги.

На следующий день он отправился в Женеву и был представлен Адели Тасе и Ипполиту.

— Это мои верные друзья, — сказала Елена Вокье Везермиллю, который не почувствовал особого доверия к молодому человеку с большими ушами и накладными волосами.

Семья Тасе состояла из Адели, ее мужа и Жанны, ее матери, которые были профессиональными преступниками. Они наняли дом в Женеве с намерением совершать грабежи в больших виллах на берегу озера. Описание драгоценностей госпожи Доврей, напечатанное в одной из женевских газет, привлекло Адель Тасе в Экс-ле-Бэн. Она сделала попытку использовать служанку госпожи Доврей и нашла в ней не орудие, а искусного руководителя.

В этот июльский вечер, сидя в маленьком кафе, Елена Вокье поучала своих сообщников так спокойно и методично, как будто предлагала им совершить самое обыкновенное дело. После этого Везермилль, который мог, не внушая никому подозрений, служить посредником между заговорщиками, приезжал в Женеву, изменив цвет волос и наклеив фальшивые усы, чтобы сделать последние распоряжения. На суде он упорно утверждал, что на этих встречах ни разу не было разговора об убийстве.

— Разумеется, — сказал судья, саркастически улыбаясь. — Все приличные люди отличаются сдержанностью. Что нужно, всегда ясно и так.

Однако трудно предположить, что убийство не являлось темой их разговоров, потому что… Но посмотрим, однако, что произошло потом.