Они сели в кэб, стоявший у подъезда. Перрише вскочил на козлы, и кэб покатил по дороге, проходившей мимо отеля. Ярдах в ста от отеля кэб остановился у одной виллы. Сад виллы отделялся от дороги изгородью, над которой виднелась доска с надписью: «Сдается внаймы». У ворот стоял жандарм, а во дворе за воротами Рикардо увидел Луи Вепара и Серветаца, шофера госпожи Доврей.

— Он здесь, — сказал Бенар, когда все вышли из кэба, — в каретном сарае этой пустой виллы.

— Здесь? — с удивлением воскликнул Рикардо.

Находка эта опровергала все его теории. Он надеялся услышать, что его найдут на расстоянии, по крайней мере, полутораста миль отсюда. Но здесь, всего в каких-нибудь двух милях от «Розового павильона»… ведь это же абсурд! Зачем же тогда увели его… не для того ли, чтобы пустить пыль в глаза? Таково было предположение Рикардо. Гано же, по-видимому, держался прежнего мнения, что один из убийц находится до сих пор в этом городке. Достаточно было одного взгляда на него, чтобы понять, что неожиданная находка нисколько не смутила его.

— Когда его нашли? — спросил он.

— Сегодня утром. На виллу приходит два раза в неделю садовник, который следит за порядком в саду. Вторник, один из этих дней. К счастью, вчера вечером шел дождь. Он заметил следы колес, которые видны на гравии; это очень удивило его, так как на вилле никто не живет. Он нашел двери каретного сарая взломанными, а автомобиль — внутри сарая. Вернувшись на станцию позавтракать, он рассказал о своей находке.

Все последовали за комиссаром, который повел их к каретному сараю.

— Выведите машину сюда, — сказал Гано Серветацу.

Это был большой и необыкновенно мощный автомобиль, роскошно отделанный внутри и обитый светло-серой материей. Снаружи он был выкрашен в темно-серый цвет. Не успели вывести автомобиль на солнечный свет, как Перрише громко вскрикнул от удивления.

— Ox! — воскликнул он. — Я никогда не прощу себе, никогда, никогда!

— Почему? — спросил Гано, резко поворачиваясь к нему.

— Потому что я видел этот автомобиль в четыре часа сегодня утром… на углу улицы… в пятидесяти ярдах от «Розового павильона».

— Вы ошиблись, вероятно, — сказал комиссар.

Нет, нет, сударь — настаивал Перрише. — Я видел именно этот автомобиль. Тот же номер. Это было после того, как рассвело. Я стоял за воротами виллы, на посту, назначенном мне господином комиссаром. Машина показалась из-за угла и уменьшила ход. Я думал, что она поедет вдоль улицы и проедет мимо меня. Но шофер ускорил ход и повернул к городу.

— Вы, следовательно, видели шофера? — воскликнул Везермилль.

— Да

— А каков он был из себя? — спросил комиссар.

— Верхняя часть его лица была закрыта автомобильной маской, у него были маленькие черные усики и тяжелый синий плащ с белым воротником.

— Это был мой плащ, сударь — сказал Серветац, приподнимая плащ, лежавший в машине.

— И мы упустили его! — крикнул Гарри Везермилль. — Он мог быть в наших руках. Он, убийца! А ему дали уйти!

На Перрише было жалко смотреть, так он был огорчен.

— Сударь! — сказал он жалобным голосом. — Машина уменьшила ход и затем снова ускорила его. Я не знал номера машины госпожи Доврей. Я не знал и того, что она исчезла, — слезы огорчения и обиды показались на его глазах. — К чему, впрочем, эти извинения? — воскликнул он. — Лучше будет, господин Гано, если я опять надену свою форму и пойду на угол улицы. Я слишком глуп.

— Пустяки, мой друг, — сказал Гано, хлопая по плечу огорченного Перрише. — Вы запомнили автомобиль и его номер. Это уже нечто, а может быть даже и многое, — продолжал он еще более серьезным тоном. — Что касается маски и черных усов, это вряд ли поможет нам. — Он взглянул на унылое лицо Рикардо и улыбнулся. — На основании таких показаний мы можем арестовать нашего доброго друга Рикардо, никого другого я больше не знаю.

Довольный своей шуткой, Гано громко расхохотался. Он один, по-видимому, не был смущен оплошностью Перрише. Рикардо был несколько обижен намеком на свою внешность. Гано обратился вдруг к Серветацу.

— Ну-с, — сказал он, — вы знаете, кажется, сколько было взято бензина из сарая?

— Да, сударь!

— Можете вы мне сказать, судя по остатку, как далеко уезжала вчера вечером эта машина? — спросил Гано.

— Далеко, сударь! Я сказал бы: за сто тридцать или сто пятьдесят километров.

— Да, и я сказал бы то же самое, — воскликнул Гано.

Глаза его сверкнули и на губах показалась гордая улыбка. Он открыл дверцу и занялся тщательным осмотром машины; чем дольше смотрел он, тем слабее была улыбка на его лице. Недоумение снова появилось на нем. Он взял подушки, осмотрел их и встряхнул.

— Не вижу указаний… — начал он и вдруг вскрикнул от радости. Из щели в дверце, где были петли, он вытащил маленький кусочек бледно-зеленой материи.

— Скажите мне, что это такое? — обратился он к Рикардо.

— Это зеленая материя, — ответил Рикардо с глубокомысленным видом.

— Это зеленый шифон, — сказал Гано. — А платье, в котором вышла мисс Целия, было из зеленого шифона, на атласной шелковой подкладке. Да, мисс Целия уехала в этой машине.

Он бросился к сидению водителя. Внизу, на помосте для ног, он увидел следы темной грязи. Сняв ее с помощью ножа, он положил часть ее себе на ладонь и обратился к Серветацу.

— Выезжали вы утром во вторник, прежде чем уехать в Шамбери?

— Да, сударь.

— Откуда вышли к вам госпожа Доврей и мисс Целия?

— Из парадной двери «Розового павильона.

— В каком платье была Целия?

— В сером.

— Да, — сказал Гано с озабоченным видом. — На серых туфлях мисс Целии не было этой темной грязи. Вставали вы с вашего места?

— Нет, сударь! Пока не въехал в сарай.

Гано повернулся к своим спутникам.

— Смотрите! — И он указал на грязь. — Эта черная земля, мокрая после дождя, походит на землю напротив гостиной госпожи Доврей. Видите, здесь вот одна или две травинки, — он перевернул на другую сторону грязь, лежавшую на его ладони. Вынув затем пустой конверт из кармана, он высыпал туда землю, заклеил его и, продолжая стоять у машины, смотрел на нее, нахмурившись. — Ах, в каком я затруднении! — сказал он. Вчера вечером в «Розовом павильоне» был мужчина. На грязи напротив стеклянной двери видны его следы. Человек этот уезжал на машине госпожи Доврей за сто пятьдесят километров и оставил следы грязи, приставшей к его сапогам, на том месте, где были его ноги. Мисс Целия и та женщина сидели внутри машины. Мисс Целия оставила там только обрывок оборки платья, попавшей в петлю дверцы, а в саду она оставила на грязи более ясные и глубокие следы, чем тот человек. А тут наоборот, на полу машины не видно никаких следов ее туфель. Повторяю, снова: здесь есть нечто, чего я не понимаю. — И он с видом отчаяния развел руки.

— Все это выглядит так, будто они были настороже, а он совершенно беспечен, — заметил Рикардо с видом человека, решившего весьма трудную задачу.

— Как проницательно! — воскликнул Гано, всплеснув руками от восторга. — Но для этого, быть может, найдется и другое объяснение, — продолжал Гано. — Заметьте, господин Рикардо: у нас есть уже доказательство того, что беспечной была именно она, мисс Целия. Ведь она оставила после себя такие ясные следы на траве, а не тот человек. Довольно, впрочем! Идем в отель к Везермиллю и поговорим там об этом деле.

Все трое вошли в номер Гарри Везермилля на втором этаже, состоявший из гостиной и спальни. На улицу из него выходил балкон. Гано прошел туда, осмотрелся и вернулся обратно.

— Мне хотелось узнать, не могут ли нас подслушать, — сказал он.

Гарри Везермилль бросился тем временем в кресло. Он снял с себя, наконец, маску, которая так долго была на нем надета. Лицо его выражало беспредельное страдание. Это было лицо человека, которого несчастье довело до последних пределов отчаяния. Зато Гано был в необыкновенно хорошем настроении.

— Теперь я скажу вам, что мы узнали, — сказал он, садясь у стола. — Это очень важно. Все трое — мужчина, женщина и Целия уехали вчера ночью в Женеву.

— Вы по-прежнему стремитесь в Женеву? — спросил Рикардо.

— Более, чем когда-либо, — ответил Гано.

Он повернулся в сторону Везермилля.

— О, мой бедный друг! — сказал он, увидев отчаяние молодого человека.

Гарри Везермилль вскочил с места и сделал жест, указывающий на то, что он не нуждается ни в чьем сочувствии.

— Что могу я сделать для вас? — спросил он.

— Нет ли у вас плана местности и дорог? — сказал Гано.

— Да, есть, — ответил Везермилль, взял план, лежавший на столе, и передал его Гано, который поспешно вынул карандаш из кармана.

— Машина проехала сто пятьдесят километров. Отметьте на плане это расстояние, и вы увидите, что это приведет вас в Женеву. Прекрасное место для того, чтобы скрыться. Я ничего не имею против Женевы. Начальник тамошней сыскной полиции — мой большой приятель.

— А что еще мы узнали? — спросил Рикардо.

Гано не спеша закурил сигару.

— Вот что я думаю. Человек, который управлял машиной по дороге в Женеву, привез ее обратно для того, чтобы поставить на обычное место в сарае «Розового павильона».

— Боже милостивый! — воскликнул Рикардо, откидываясь на спинку стула. У него перехватило дыхание, когда он услышал предположение Гано.

— Неужели он осмелился бы на это? — спросил Гарри Везермилль.

Гано вытянул руку и, продолжая говорить, все время постукивал по столу.

В этом преступлении видны две ясно выраженные черты — ум и смелость. Необыкновенный ум и чрезмерная смелость. В чем его смелость? Он осмелился появиться при дневном свете на улице вблизи «Розового павильона». А зачем он появился, как не для того, чтобы поставить машину на прежнее место? Примите во внимание, что бензин взят из канистр, к которым Серветац не притрагивался в течение двух недель, а за это время он мог, как он говорит, забыть, сам ли он брал его оттуда или нет. Больше всего приложено было усилий, чтобы не оставить грязь на полу машины. Кусок оборки оторвался, без сомнения, в ту минуту, когда женщина выходила из машины, но этого, конечно, не заметили, иначе его постарались бы удалить.

Гано откинулся назад и шаг за шагом обрисовал весь путь машины.

— Человек этот оставил ворота открытыми; он повез в Женеву двух женщин, которые позаботились о том, чтобы не оставить следов на полу машины. В Женеве они вышли. Человек вернулся обратно. Если бы ему удалось поставить машину на прежнее место следы поездки были бы потеряны навсегда. На углу улицы, собираясь повернуть к вилле, он увидел, что у ворот стоит полицейский. Он догадался, что преступление открыто, и полным ходом направился прямо к городу. Для чего он сделал это? Он ехал на машине, за которой полиция через час или два должна была начать слежку, а может быть и уже следила. Он должен был во что бы то ни стало отделаться от нее и сейчас же, пока люди не обращали внимания на машину и того, кто сидел в ней. Представьте себе его чувства! Его можно даже пожалеть.

Он сидит в машине, которая может послужить уликой в убийстве, а ему негде оставить ее. Тогда он направляется прямо через город и находит на противоположной его окраине пустую виллу. Он въезжает в ворота, открывает сарай и ставит туда машину. Он не может больше надеяться, что никто не узнает, что он и его приятельницы уехали на этой машине. Убийство открыто и, следовательно, открыто исчезновение машины. Он недолго ломает над этим голову. Даже не удаляет следов грязи с того места, где были его ноги. Не стоит. Надо скорее бежать, пока его не увидели.

Теперь понятно, почему машина очутилась там. Привезти обратно машину — это слишком дерзкий поступок… Да, дерзкий и отчаянный. Но в то же время поразительно ловкий. Удайся он, и мы ничего не узнали бы об их махинациях, ничего! Это дело не из числа заурядных. Умными людьми задумано это преступление, умными и поразительно смелыми.

Гано закурил другую сигару. Рикардо, напротив, был так взволнован, что не мог даже курить.

— Не могу понять ваше равнодушие, — воскликнул он.

— Да? — спросил Гано. — Это понятно. Вы любитель, а я профессионал, вот и все.

Он посмотрел на часы и поднялся со своего места.

— Я должен идти, меня ждут дела. — Он положил руку на плечо Везермилля. — А вам, друг мой, советую лечь спать.

Везермилль кивнул головой.

— Постараюсь, — сказал он.

— Так будет лучше, — весело сказал Гано. — Будьте оба дома сегодня вечером. Как только узнаю что-нибудь новое, сейчас же позвоню вам.

Они последовали совету, но Гано не позвонил в этот вечер.