Гортензия Андреевна пришла от сумки в восторг, но что-то подсказывало Ирине, что носить она ее не станет. Так и будет пользоваться любимым ридикюлем, а сумку уберет в недра шкафа до так называемых лучших времен. Хотя если жизнь чему-то и научила Ирину, так это тому, что лучшие времена наступают или прямо сейчас, или никогда.
Гортензия Андреевна решила порадовать семейство настоящим узбекским пловом, рецептом которого с ней в обстановке строжайшей секретности поделился настоящий узбек — папа первоклассницы. Рецепт надо было немедленно опробовать, но какой нормальный человек будет готовить для себя? Вот именно, никакой, поэтому необходимо превратить в кулинарный полигон кухню подруги.
Ирина сильно подозревала, что дело тут не в экспериментах высокой кухни, а просто старушка под таким благовидным предлогом хочет дать ей немного отдохнуть и спокойно побыть с детьми.
Что ж, она не стала отнекиваться, охать, ахать, кидаться помогать и вообще наводить суету другими способами, как непременно поступила бы прежняя Ирина, а спокойно удалилась в комнату и улеглась на кровати вместе с младшими детьми. Женя сосредоточенно пыхтел над красным пластмассовым трактором, пытаясь открутить у него колеса, а Володя равнодушно взирал на это варварство и требовал читать про усатого-полосатого. Ирина уже знала этот стишок наизусть, да и Володя тоже, но необходимо было именно листать книгу и смотреть картинки.
Из кухни доносился уютный аромат каких-то незнакомых приправ, мягко, по-домашнему звенели кастрюли в ловких руках Гортензии Андреевны, Женя бросил свой трактор и тоже стал слушать про усатого-полосатого, и так Ирине стало хорошо и спокойно, что в голову закралась шальная мысль, а не завести ли настоящего кота.
Володя точно будет в восторге, да и Женя уже много что понимает, на прогулках интересуется собачками и кошечками. Егор никогда не заводил речь о питомце, но именно в ту пору, когда дети начинают хотеть собаку, у него появился младший брат. Интересно, он решил, что с него этого будет достаточно, или рано развившееся чувство ответственности подсказало, что у мамы сейчас и так достаточно хлопот?
— Читай, — сказал Володя, и Ирина покорно перевернула страницу.
Старший сын, такой хороший, такой разумный и ответственный, но вдруг за этим не характер, а немота? Они с сестрой в детстве тоже изо всех сил барахтались, чтобы выплыть на поверхность идеальной жизни и хоть немножко глотнуть маминой любви. Честно говорить о том, что чувствуешь и тем более чего хочешь, было смертельно опасно. Если хотела плохого, разрушала образ идеальной дочери, а если чего-нибудь хорошего, то образ идеальной матери, что было еще хуже и за чем сразу следовало погружение в небытие. Даже с сестрой они быстро перестали делиться, убедившись, что конфидентка легко продаст секрет за пару лишних минут в лучах материнской любви.
Неужели она все-таки передала старшему сыну эту злосчастную эстафету собственной неважности? Неужели он тоже вырос, зная, что он существует, только когда он удобен, когда делает, что говорят, а его собственные чувства и желания находятся за пределами реальности? Неужели тоже знает, что говорить можно только о том, что тебе позволено хотеть, но никак не о том, что ты хочешь в самом деле?
Она дочитала стихотворение и задумалась. Вроде бы она мало в чем отказывает Егору, но он не так уж много просит. Книги? Но он знает, что она поощряет чтение. Друзья? Тоже она сто раз говорила, чтобы приводил приятелей в дом, когда хочет, места хватит всем. А вдруг у сына есть желания, которые он боится высказать вслух, чтобы не разрушить образ примерного ребенка? И как с ним теперь об этом говорить, не сделавшись мамашей, которая лезет в душу, не сняв сапоги? Сложно все, грустно…
А с котом было бы проще, вдруг хмыкнул тоненький внутренний голосок. Сейчас бы он здесь носился по шкафам, а они бы всей семьей наблюдали и умилялись. А потом бы устал, молочка попил, устроился бы у кого-нибудь на коленках и заурчал. А они бы спорили, кого кот больше любит. Бог его знает, совпадение это или закономерность, но в тех семьях, которые жили в радости, обязательно был питомец. Ирина нахмурилась, припоминая. Да, без исключения. В натужно-идеальных никогда не было, а в безалаберно-счастливых непременно, и часто даже не один. Хотелось бы верить, что у нее семья все-таки второго типа.
«Ира, не выдумывай! — перебил другой внутренний голос. — У тебя трое детей, какие коты! За животным надо ухаживать, а ты с людьми едва справляешься, вон, посмотри, тебе ужин готовит Гортензия Андреевна! В твоих обстоятельствах заводить животное безответственно и глупо! Это вот пусть старые девы котиков заводят, а тебе есть о ком позаботиться!»
Этот внутренний голос был, безусловно, прав. Животное будет страдать рядом с двумя маленькими детьми. Но так было бы здорово вживую увидеть усатую-полосатую морду…
Ирина вытянулась на кровати рядом с малышами. Лежать с ними было так хорошо и бездумно, и ей хотелось, чтобы Егор тоже пришел, но он занят чем-то важным и вообще слишком взрослый для всего этого.
Хлопнула входная дверь, это пришел Кирилл. Ирина хотела его встретить, но жаль было тревожить Володю с Женей, так удобно устроившихся возле нее, поэтому она лежала и слушала, как Кирилл в коридоре снимает ботинки и в самых галантных выражениях приветствует Гортензию Андреевну и восторгается ее пловом.
На долю секунды Ирине стало стыдно и страшно, что божественный плов готовит не она, и за это Кирилл немедленно ее разлюбит, но тут муж вошел, поцеловал сразу их всех троих, и наваждение прошло.
— Намечается царский ужин, — сказал он, стягивая рубашку через голову, и Ирина невольно залюбовалась его мускулистой спиной. Заодно подумала, что после двоих родов подряд в ней самой вряд ли найдется чем любоваться, но мысль эта не слишком опечалила.
Гортензия Андреевна сообщила из кухни, чтобы Кирилл не слишком обольщался, плов будет готов только через час, и только Ирина хотела казнить себя за то, что не ждет супруга и повелителя с горячим ужином, как Кирилл натянул рубашку обратно и сказал, что это очень даже хорошо, он как раз сходит за арбузом. Заодно и аппетит нагуляет, и детей прогуляет.
— Егор, идешь? — крикнул он в коридор, и снова Ирина задумалась, хочет ли сын на улицу или просто понимает, что Кириллу одному с двумя маленькими детьми тащить арбузы будет несподручно.
— Давай я схожу, — предложила она, надевая Жене курточку.
Воспользовавшись тем, что брат отвлекся от трактора, Володя тут же схватил и прижал к груди любимое транспортное средство.
— Отдыхай, мы уж сами, мужской компанией, — отмахнулся Кирилл, — нет, Владимир, трактор оставьте дома. Возьмите пистолет.
Вооружившись до зубов, Володя наконец согласился покинуть квартиру без трактора, и Гортензия Андреевна с Ириной остались вдвоем.
Лежать на кровати было бы уже хамством, и Ирина пошла на кухню и села в уголочке, чтобы не мешать процессу.
— Ах, Ирочка, у меня как раз перерыв. — Гортензия Андреевна убрала огонь под кастрюлей до минимума. — Я совершила все необходимые действия, теперь остается только ждать.
Ирина молча улыбнулась.
— Сразу предупреждаю, что настоящего идеального вкуса не получится.
— Это почему это? Пахнет восхитительно.
— Автор рецепта предупредил, что настоящий плов получается только в настоящем казане, а у нас увы… — Гортензия Андреевна развела руками. — А хотите, Ирочка, я вам пока кофе сварю? По секретному рецепту?
— Тоже от родителей?
— Естественно! Ах, Ирочка, вы не представляете, насколько легче люди учатся у тех, кого они сами чему-то научили!
Ирине страстно хотелось секретного кофе, но она еще кормила, поэтому приходилось ограничиваться гомеопатической дозой растворимого и только утром.
— Тогда чайку? Ох, ради бога простите, Ира, я у вас на кухне распоряжаюсь, как на своей собственной, — спохватилась Гортензия Андреевна.
— Что вы, пожалуйста! Мне только приятно, — заверила Ирина, отгоняя горькую мысль о том, что у Гортензии Андреевны никогда не было собственной кухни. — Но чаю, пожалуй, не стоит пить. Не хочется перебивать аппетит.
— Верно, как говорится, голод — лучший повар. Сейчас мужчины нагуляются и не заметят, что наш плов без казана всего лишь жалкое подобие, рисовая каша.
Ирина хотела выразить решительный протест, но вдруг заметила, что на холодильнике лежит книжка. Надо срочно прибрать, пока Гортензия Андреевна не увидела это безобразие. Все могла простить учительница, но только не небрежное отношение к источникам знаний. И без разницы, какая жидкость бьет из этого источника. Взял книгу чистыми ручками, обернул в газетку, прочитал за письменным столом и поставил обратно на полочку. Все остальное — это святотатство.
На даче Ирина видела, что ее манера читать каждую свободную минуту и бросать книгу там, где застигли неотложные дела, не то чтобы раздражает, но явно удручает Гортензию Андреевну. Не раз и не два она находила свою книгу, оставленную распахнутой страницами вниз, закрытой с импровизированной закладкой из, например, листка отрывного календаря, с аккуратной суперобложкой из газеты, а книжка, брошенная на улице, неизменно заносилась в дом. Все это без слова упрека, но книга на холодильнике — это уже явный перебор. Хуже этого, наверное, только читать за едой и вытирать пальцы о страницы.
Ирина встала и подошла к холодильнику, надеясь улучить момент, но не успела. Гортензия Андреевна заметила красный томик и, тщательно вытерев руки кухонным полотенцем, потянулась к нему.
— Что это? — спросила она, и Ирина втянула голову в плечи, ожидая услышать «Ира, я вас не узнаю! Вы бы еще в туалете книгу положили!». Но отповеди не последовало, и робким голоском двоечницы она призналась, что это воспоминания о Кирове, которые ей дали в нагрузку.
— Н-да, — Гортензия Андреевна покачала головой, — но какая-никакая, а все же это книга, и обращаться с нею надо аккуратно.
— Вообще-то она оказалась очень даже интересная.
— Н-да? — повторила учительница.
— Сама удивилась. Лакировка, конечно, страшная, но сквозь нее проглядывает образ живого человека.
Гортензия Андреевна вдруг улыбнулась необычно мягко и даже загадочно:
— Живого, да… А между тем Киров был первый в моей жизни покойник.
Ирина с изумлением уставилась на учительницу:
— В смысле?
— Я ходила с ним прощаться вместе со своим пионерским отрядом. Что смотрите, Ира? Для вас новость, какая я старая?
— Не так уж это было и давно…
— По историческим меркам конечно, — засмеялась Гортензия Андреевна, — мне тогда было одиннадцать лет, самый разгар пионерского детства. Помню, мама не хотела меня отпускать, боялась давки, но куда там…
Она с улыбкой посмотрела в окно, будто вглядываясь в собственную юность.
— Знаете, Ира, глядя на мертвое лицо Кирова, я впервые в жизни осознала, что смерть реальна. Этот момент приходит к каждому, а у меня было вот так. Шла в строю вместе с другими ребятами и все пыталась осознать, как это он жил-жил — и вдруг теперь умер, странно, непостижимо, невозможно, и в то же время случится с каждым из нас.
Ирина молча слушала, не решаясь сказать, что у нее этот момент наступил рядом со столбом линии электропередачи, на котором была привинчена жестяная табличка с черепом и надписью «не влезай-убьет!». Для наглядности череп пронзала красная молния. До сих пор она помнила острое чувство тоски и безнадежности, такое неуместное в теплый солнечный день, когда гудение шмелей сливалось с гулом проводов над головой. Она была тогда помладше, кажется, еще не ходила в школу.
— Оказавшись во власти этого чувства, я, к сожалению, мало что запомнила, кроме покойника, — продолжала Гортензия Андреевна, — разве что бесконечную очередь в Таврический дворец, он тогда назывался дворцом Урицкого.
— А Сталина вы видели?
Гортензия Андреевна пожала плечами:
— Думаю, что нет. Созерцание великого вождя определенно победило бы во мне страх перед смертью. Нет, Ирочка, Сталина точно не было. Какие-то значительные фигуры определенно несли почетный караул возле гроба, но мне, потрясенной великой тайной бытия, увы, было не до них. Вообще исторический момент редко осознаешь в тот самый момент. Обычно потом только начинаешь соображать, какому грандиозному событию ты был свидетель, но уже поздно. Уже все самое важное пронеслось мимо тебя, не задержавшись в памяти.
Ирина подумала, что все грандиозные события проходят мимо нее как-то по касательной, и решила, что это к лучшему.
— Да, Ирочка, напомнили мне… — вздохнула Гортензия Андреевна и осторожно заглянула под крышку, — замечталась и чуть про плов не забыла.
— Удивительно, что гибель такого крупного политического деятеля освещена настолько мутно и неопределенно, — заметила Ирина, — убийца — какой-то абстрактный враг советской власти, но бывают ли в принципе такие?
Гортензия Андреевна усмехнулась:
— А как же, Ира? Раз власть есть, так и враги у нее обязательно имеются.
— Это да, но все же на преступления человека толкают какие-то серьезные мотивы, а не просто личные предпочтения. Как это? Проснулся утром и подумал: «Ах, я ненавижу советскую власть, пойду-ка убью товарища Кирова. Все равно делать нечего, выходной!» Так не бывает.
— Не бывает, — сухо кивнула Гортензия Андреевна.
— Ну вот… А в этой книге воспоминаний все как в рот воды набрали. Составители могли бы включить хоть справку из уголовного дела для полноты картины.
Гортензия Андреевна быстро пролистала томик.
— А, у вас второе, переработанное издание, — улыбнулась она, — а у меня дома где-то лежит первое, еще довоенное. Если найду, принесу. Сравните, и вам сразу станет все ясно.
— Заинтриговали.
— Да, Ирочка, в наше время никто не сомневался, что товарища Кирова убила банда троцкистов-зиновьевцев. Матерых врагов, агентов контрреволюции и искусных двурушников, маскирующихся под честных советских граждан. Ну, что я говорю, сами почитаете и убедитесь. В полном соответствии с теорией нарастания классовой борьбы по мере продвижения к социализму контрреволюционное охвостье… Впрочем, не буду пересказывать, лучше это видеть в оригинале, такая риторика, что пальчики оближете. — Дальнозорко держа книгу в вытянутой руке, Гортензия Андреевна пролистала еще несколько страниц. — Что ж, смотрю, из нового издания этот бред убрали подчистую, но людей-то не воскресить.
Ирина нахмурилась. У нее были весьма смутные сведения о Троцком, Зиновьеве, Каменеве, Бухарине и прочих, чьи имена стали звучать только сейчас, с началом перестройки. В школе сложилось довольно стройное представление о новейшей истории: Ленин сделал революцию, после его смерти все шло само собой по его заветам, советский народ строил коммунизм и побеждал в Великой Отечественной войне, потом Хрущев устроил какую-то оттепель и посадил кукурузу, а следом за этим сразу Брежнев. Где-то мелькал какой-то культ личности Сталина, но что за личность и что за культ, взрослые особенно не распространялись, а Ирине не слишком хотелось знать. В университете она, наверное, должна была, изучая историю СССР и историю КПСС, прояснить себе эти моменты, но приоритетным направлением тех лет было замужество, а вовсе не учеба, и преподаватели тоже старались не заострять внимания студентов на сталинском периоде. Какое-то было представление скорее на уровне подсознания, чем сознания, что Троцкий — предатель революции, террорист, политическая проститутка и вообще самый гнусный тип на свете, исключая Гитлера, и на этом все. В чем заключалась его платформа, почему была для революции губительной и вредоносной, оставалось загадкой. Бедные революционеры оказались в двойной петле забвения. Сначала Сталин постарался, чтобы их имена были оболганы и вычеркнуты из истории, а в шестидесятые разоблачители культа личности вдруг ужаснулись, какого джинна выпустили из бутылки, и решили срочно загнать его обратно, заткнуть пробку и наглухо забыть палача, а значит, и его жертв.
Даже в этом камерном томике воспоминаний за живой фигурой Кирова вырастает темная безликая тень умолчания. Среди авторов есть не кто иной, как Николай Иванович Вавилов, и в биографической справке о нем указано только, что он выдающийся советский ученый, ботаник-растениевод и академик. Ни слова о том, что он был арестован по сфабрикованному обвинению и погиб в тюрьме от дистрофии. Кодацкий Иван Федорович, председатель Леноблисполкома. Добросовестно перечислены все съезды партии, на которых он избирался делегатом, и ни слова о том, что он был расстрелян. Краузе Валентин Петрович, ученик и помощник С. В. Лебедева в работах по созданию синтетического каучука. Год смерти указан верно, 1939, но нигде не написано, что смерть эта наступила в лагере на Колыме. И если бы школьная учительница химии не знала его лично и не делилась с учениками своими воспоминаниями, то Ирина так никогда бы и не узнала, что выдающегося ученого, который мог бы сделать еще много открытий на радость человечеству, это самое человечество руками НКВД загубило в расцвете творческих и жизненных сил. Среди авторов воспоминаний еще люди, умершие в тридцать седьмом — тридцать девятом годах довольно молодыми. Многие ли из них были репрессированы? Ответ скрыт под густой пеленой тишины.
Только правда находит себе дорогу, как трава прорастает сквозь асфальт, так и честная память пробивает скорлупу исторической лжи и молчания.
— Сначала «Ленинградский центр», а потом все новые и новые враги все убивали и убивали товарища Кирова, — протянула Гортензия Андреевна, — сначала морально, а потом и физически, и долго не было этому конца. Правда, Ира, погребена под такой горой трупов, что страшно подумать.
— Но сейчас-то гласность. Наверное, можно будет выяснить.
Гортензия Андреевна пожала плечами:
— Конечно, Ира. Лучше поздно, чем никогда. Но не всегда это намного лучше, — она чуть-чуть приоткрыла крышку кастрюли, и по кухне поплыл упоительный аромат, — ну что ж, кажется, плов готов. Теперь для полноты вкуса ему надо постоять минут двадцать.
Ирина вдруг поняла, что хочет позвать маму на ужин, и сама удивилась этому, прямо сказать, нехарактерному для нее желанию. Она спросила у Гортензии Андреевны, не будет ли та возражать, и, получив горячее одобрение, направилась к телефону. Рука, протянутая к трубке, непроизвольно задержалась. В голове закрутилось привычное: «А надо ли звонить? А удобно ли звать в последний момент? Не подумает ли мама, что это неуважение? Скажет, что я ее держу за бедную родственницу, и бросит трубку, и потом годы придется доказывать, что это не так, оно мне надо? А если придет, то найдет повод поссориться. Лучше скажу Гортензии Андреевне, что не дозвонилась, да и все». Прижав трубку к уху, она набрала шесть цифр маминого номера, а седьмую решила не набирать.
И тут внезапно в голову пришла очень простая мысль, такая простая, что даже удивительно, как она не понимала ее раньше. Настолько простая, что словами выразить ее оказалось непросто, вероятно, люди поняли это еще прежде, чем научились говорить.
Что-то вроде рыцарского девиза: делай что должен — и будь что будет.
Ирина решительно повернула диск телефона на последнюю цифру. Ее дело — позвать, мамино — все остальное. Хочет — пусть приходит, не хочет — обижается. И про кота она обязательно скажет Кириллу с Егором. Просто скажет, что ей бы хотелось завести питомца, и они все вместе решат, стоит ли это делать.