Однажды они встретились в очень плохую погоду. Задувал сильный, по-осеннему ледяной ветер, хмурые тучи на вечернем небе сулили скорый дождь, так что гулять по улице не очень хотелось. В кино хотелось еще меньше. Там, конечно, темно, и можно украдкой целоваться, но зато не поговоришь, и фильм, скорее всего, окажется дурацкий.

Зоя поежилась от холода и досады, что в таком большом городе не находится для них даже крохотной норки. Она бы пригласила Дмитрия к себе, но останавливало известное соображение, что есть только один шанс на первое впечатление, и, чтобы оно вышло хорошим, родителей надо подготовить, так же как и Диминых маму с бабушкой.

— Хочешь, зайдем в гости к моим товарищам? — спросил Дима.

Зоя пожала плечами. Им так редко удавалось видеться, что тратить время на каких-то товарищей совершенно не хотелось. С другой стороны, вдруг сообразила она, раз они скоро поженятся, то у них должны быть друзья семьи, или, как выражается мама, свой круг.

Они доехали почти до самой окраины, и Дима повел ее к обычной серой пятиэтажке, стоящей в ряду точно таких же домов. Лавочки возле парадных, кусты сирени и редкие клумбы с бордюром из битого кирпича придавали местности захолустный, совсем не ленинградский вид. Зоя затосковала. Ей редко приходилось бывать в таких домах, и всякий раз визит сопровождался припадком клаустрофобии. Как можно вообще жить с потолком на голове, как расти, если не можешь кататься по коридору на велосипеде? А тут вся квартира — один сплошной коридор с кучей перегородок. Зое казалось, что в такой тесноте человек живет, будто скрюченный, скованный, и в голове у него тесные, узкие мысли. Понимала, что это глупость и снобизм, но ничего не могла поделать.

Вдохнув на лестнице запах сырости из подвала, Зоя нехотя переступила порог этого двухмерного жилища. В прихожей оказалось темно, так что она узнала Яна Колдунова только по голосу.

С радостным криком приняв из рук Димы бутылку вина, он распахнул перед ними дверь комнаты.

Зоя нерешительно вошла. Обстановку гостиной, как величал Колдунов большую комнату, составляли протертый диван, круглый стол, покрытый бархатной скатертью с золотыми кистями, шик пятидесятых, полки с книгами, еще один стол, письменный, стоял у окна в окружении парочки венских стульев весьма аварийного вида.

— Знакомьтесь, — сказал Дима, — Ян, Зоя, моя невеста.

— А мы знакомы, — сказала Зоя, чувствуя себя слегка не в своей тарелке.

— Правда?

Колдунов улыбнулся:

— Да, Дима, не далее как сегодня ночью я почти дал твоей невесте сделать первую аппендэктомию.

— Почти не считается, — процедила Зоя.

— Не сердись, там было такое расположение отростка, что я сам вспотел, пока достал. Прямо скажем, очень далеко от классики советской аппендицитологии.

— Ну да… — Зоя знала, что он прав, но все равно было обидно. Если бы проклятый отросток не свил себе гнездо далеко в забрюшинном пространстве, сегодня она была бы уже не просто студентка Зоя, а настоящий хирург.

— Ладно, не грусти, это проклятие первой операции. Знала бы ты, сколько раз у меня старшие товарищи вырывали скальпель из рук. Интересы больного прежде всего.

Зоя кивнула. Ян был хоть и совсем молодым доктором, но уже доктором, и, хоть на дежурствах держался очень запросто со студентами, все же это были отношения учителя и ученика, и Зоя не совсем понимала, как вести себя с ним сейчас, в неформальной обстановке.

— Классно, что вы вместе, — в руках Яна каким-то чудесным образом появились бокалы и штопор, — и вино притащили, молодцы. Сейчас соображу что-нибудь закусить. Располагайтесь.

Зое нравился Ян, но вся обстановка застарелой бедности почему-то вызывала у нее тоску. Бокалы на бархатной скатерти выглядели как реквизит из пьесы Островского. Люди так живут, надо привыкать, говорила она себе, но не могла заставить себя сесть на гобеленовую обивку дивана. Дима подал ей стул, предварительно попробовав на устойчивость.

— Есть хлеб, — крикнул Ян из кухни, — еще могу картошку быстренько поджарить, будете? Обычно у нас Константин Петрович стряпает сбалансированный питательный суп, но вчера он что-то был в депрессии и не варил.

— А сейчас где Константин? — спросил Дима.

— Где-то константирует, — хмыкнул Ян, — так что, картофан будете?

— Я могу пожарить, если хотите, — предложила Зоя.

— Не будем нарушать законы гостеприимства, — сказал Ян, внося в комнату тарелку с аккуратно нарезанным хлебом, — а такие руки, как у тебя, Зоя, вообще надо беречь.

— Как говорит Бахтияров, к золотым рукам нужна золотая голова, — отшутилась Зоя, которой сделалось совсем неловко от старомодного комплимента.

Колдунов со смехом указал на Диму:

— Вот она тебе и досталась! Дмитрий Владимирович у нас главный череп академии, если ты вдруг не в курсе.

— В курсе.

— Совсем ты нас, Ян Александрович, захвалил! — Дима, кажется, тоже был не рад, что сюда пришел.

Зоя подумала, что прекрасно можно было обойтись без этого натужного знакомства со знакомым. Свой круг — это, конечно, хорошо, но, черт возьми, им друг с другом-то не хватает времени побыть, зачем еще друзья! Не хотелось вспоминать, что когда-то она была влюблена в Яна. Точнее, не так, заставляла себя в него влюбиться, потому что всем девушкам необходимо испытать это чувство, и Колдунов показался ей достойным идеалом. На дежурствах она приказывала сердцу замирать, когда Ян Александрович к ней обращался, но сердце не замирало, и вообще, покидая клинику, Зоя моментально забывала о существовании Колдунова. Иногда только в дороге или на скучной лекции, когда совсем нечем было заняться, прикидывала, какая крепкая и веселая получилась бы у них с Яном семья, но сразу знала, что это пустые мечты, которые и не должны сбываться, те самые желания, исполнения которых надо бояться.

После коротких препирательств картошку решили все-таки поджарить.

— Заодно и Петровичу ужин будет, — заметил Ян, вооружая Зою маленьким ножиком и фартуком в легкомысленный цветочек.

Чистить сели все втроем, еле разместившись в крохотной кухне. Зоя быстро втянулась в работу, она вообще не любила просто так сидеть без дела.

Если бы объявили конкурс на лучшего чистильщика, без сомнений победил бы Ян. Жюри выставило бы ему высшие оценки и за скорость, и за мастерство. Зоя шла следом за ним с небольшим отрывом, а вот Диму не пропустили бы даже в четвертьфинал. Похоже, он вообще первый раз в жизни взял в руки кухонный нож.

Зоя улыбнулась. Последний раз она так не умела чистить картошку лет в пять. Максимум в шесть.

«Лишь бы пальцы себе не отрезал», — подумала она с нежностью.

До сегодняшнего дня Зоя не знала, что картошка может быть самостоятельной едой. Только гарниром. Гости редко заглядывали без приглашения в родительский дом, но всегда находилось, чем их встретить. Всегда в холодильнике имелся сыр, колбаса, несколько банок консервов, в буфете хранился солидный запас конфет, мама почти каждый день пекла что-нибудь к чаю. Благодаря дедушке, пережившему блокаду, в семье сохранялось уважительное, бережное отношение к еде. Например, никогда, ни при каких обстоятельствах не выбрасывали хлеб. Сушили сухари для панировки, или мама делала хлебный пудинг, или котлеты. Не доесть тоже считалось грехом, мама раскладывала порции по принципу: лучше попросить добавки, чем оставить на тарелке. Продукты берегли, но не экономили.

Короче говоря, вкусная еда дома не переводилась, так же как и у подруги Лизы, и у родительских друзей.

Такого, чтобы она пришла в гости к Лизе, например, а та бы от всей души предложила хлеб с картошкой, невозможно себе представить. А у Яна и Димы это, похоже, в порядке вещей.

Теоретически Зоя знала, что ее семья живет намного лучше большинства людей, что такие блага, как просторная квартира в центре, где у каждого члена семьи своя комната, дача на Карельском перешейке, солидная «Волга» у папы и юркие «Жигули» у мамы, доступны лишь единицам советских граждан, что в магазинах продается далеко не та еда и одежда, к которой она привыкла с детства, но проблемы социального неравенства интересовали ее меньше всего.

Когда ты сама и все твое окружение живете в достатке, естественно, кажется, что это нормальная жизнь нормальных людей. А у кого не так, те сами дураки и лентяи. Однако же Колдунов совершенно точно не лентяй, и дураком его не назовешь…

А как живет Дима? Неужели в такой же тесноте и убожестве?

Пока она раздумывала над несовершенством мира, Колдунов зажег газ, с грохотом поставил на плиту огромную чугунную сковородку и в ожидании, пока она как следует раскалится, стал быстро нарезать картошку аккуратной соломкой. Нож мерно стучал по разделочной доске.

Зоя вымыла руки и сняла фартук.

— Вот так, — сказал Ян, не оборачиваясь, — растишь-растишь хирурга, душу вкладываешь, делишься всем, что знаешь, а он бац и выходит замуж.

— И что?

— И все.

— Мы вообще-то не фанаты домостроя, — улыбнулся Дима, — и в курсе, что женщина тоже человек.

— Вот именно, — поддакнула Зоя, испугавшись, что Ян больше не будет учить ее работать.

— Конечно, но семейному человеку-женщине намного тяжелее, чем человеку-мужчине, — вздохнул Ян, — все нормальные хирурги, которых я знаю, домой ходят только есть и спать, а у женщины при всем желании так не получится.

Зоя нехотя кивнула. Она понимала, о чем говорит Колдунов, что это не про место женщины на кухне и не про природное превосходство мужского ума, даже если в нем всего полторы извилины. В его словах было только глубокое сочувствие женской доле, у которой в биологии прописана забота о семье и детях, и мысли об этом всегда будут на первом месте, и любой выбор будет сделан в пользу детей. Это не плохо и не хорошо, это просто есть, и с этим придется считаться.

— Не волнуйся, Ян Александрович, не пропадет твоя наука. — Дима взял ее за руку. — Обоймем необъятное и совместим несовместимое.

Пробормотав себе под нос что-то вроде «дай бог», Ян бросил картошку на сковороду. Масло зашипело, зашкворчало, и по кухне поплыл приятный аромат домашнего ужина.

Ян протянул Зое деревянную лопаточку, чтобы она помешивала будущую еду, а сам полез в шкафчик за тарелками.

— Посидим по-царски, — сказал он, — вроде бы еще банка шпрот должна быть, но не исключено, что мы ее уже сожрали.

— Ян Александрович, не ищите, не надо. — Зоя энергично перемешивала картошку, чтобы не пригорела, хотя знала, что это противоречит кулинарной науке.

— Во-первых, в неофициальной обстановке просто Ян и на «ты», договорились? А во-вторых, надо. — Он помахал перед носом Зои консервной банкой. — Мы с Константином Петровичем не голодаем, можете не переживать, ибо голодающий человек всегда точно знает, есть у него шпроты или нет.

Дима молча смотрел, как Зоя жарит картошку.

Тут зазвонил телефон, и Ян, извинившись, убежал в прихожую.

— Да… да… да побойтесь бога! — слышался его голос, приглушенный уютным шумом закипающего чайника. — Да я сутки не спал, только ужинать собрался… ладно…

Трубка стукнула о рычаги, и Ян вернулся, хмурый.

— На том свете, говорят, поспишь и поужинаешь.

— Откуда столь мрачное пророчество? — улыбнулся Дима.

— Из Костюшко, откуда… Там опять у них завал, нужны руки на резекцию желудка. А я территориально самый близкий.

— Может, я пойду? — вызвалась Зоя.

Ян посмотрел на нее внимательно и покачал головой:

— Нет, Зоя, не обижайся, но сегодня там не до педпроцесса. Нужен опытный боец, а ты, прости, только под ногами будешь путаться. Черт, опять не поел, а главное — не попил!

Сокрушенно вздохнув, Ян нацепил на вилку несколько ломтиков картошки прямо со сковородки и осторожно съел, непрерывно дуя.

— Горячая!

— И сырая, — добавила Зоя.

— Согласен, — кивнул Ян, взял с тарелки два куска хлеба и пояснил: — Сожру по дороге.

Дима сунул ему шпроты и вино:

— Возьми с собой, будет чем подкрепиться после операции. Мы прямо как знали, не успели еще открыть.

— Спасибо, отказываться не стану, — Ян положил бутылку в карман ветровки, которую уже успел надеть, — как говорится, бьют — беги, дают — бери.

Зоя выключила газ под картошкой и чайником.

— А вы куда? — удивился Колдунов. — Оставайтесь и ужинайте спокойно. Как соберетесь уходить, дверь захлопните, и все.

— Неудобно… — начала Зоя, но Ян быстро перебил:

— Неудобно Константину Петровичу сырую картошку оставлять!

С этими словами он стремительно сунул ноги в туфли и исчез.

Пожав плечами, Зоя вернулась в кухню и снова зажгла газ под многострадальной картошкой.

— Сделать тебе чаю или кофе? — спросил Дима.

— А ты будешь?

— Я как ты.

— Я не знаю, — Зоя перемешала картошку, отчего несколько ломтиков упало на плиту. Пришлось взять вилку и аккуратно выуживать их из-под огня.

— И я не знаю, — вздохнул Дима, — давай, наверное, дожарим и пойдем?

— Как хочешь.

Он смущенно кашлянул:

— Зоя, ты не думаешь, что мы это все подстроили?

— А? — От удивления у нее чуть лопаточка не выпала из рук.

— Ну что я тебя специально заманил…

Зоя засмеялась:

— Нет, не думаю. Я тебе верю, во-первых, и знаю Яна, во-вторых. Его постоянно дергают на дежурства. Честно говоря, я вообще удивилась, когда увидела его в домашней обстановке. Была уверена, он так по клиникам и живет.

Дима улыбнулся:

— Да? Ну я его не очень хорошо знаю, только через Костю Коршунова, которого мы не застали, и очень жаль.

«А мне вот не жаль», — мрачно подумала Зоя. На дежурствах ей доводилось сталкиваться с этим заносчивым молодым хирургом.

— Не думала, что вы друзья, — процедила она.

— Почему?

— У вас же совсем разные специальности. И вообще у меня создалось полное впечатление, что у Константина Петровича друзей в принципе не может быть.

Дима засмеялся:

— Да, есть такое дело. Он человек, конечно, своеобразный, но армейское товарищество — это святое.

Зоя до минимума убавила под сковородкой газ и прикрыла ее крышкой. Неизвестно, как предпочитает жареную картошечку высокомерный Константин Петрович, с хрустящей корочкой или без, но сегодня обойдется без.

Надо же, она все время забывает, что Дима не только годами старше, но и больше испытал в жизни. Она со школьной скамьи плавно, без волнений пересела на институтскую, да и все, а он послужил в Афгане, потом еще год работал лаборантом и только после этого поступил. У него не только красный диплом, но и жизненный опыт, а она все равно ведет себя так, будто умнее и главнее, потому что, видите ли, она хирург, а он всего лишь какой-то спецфизиолог.

— Ты точно не думаешь, что я это подстроил? — спросил Дима, осторожно обнимая Зою за талию.

— Если бы я поверила, что твой Константин Петрович сидел в засаде с биноклем, чтобы в нужный момент позвонить Яну под видом приемного покоя, мне бы это только польстило, — засмеялась она, — но я знаю, что все взаправду, ничего не поделаешь, такая у хирургов судьба. Это еще тебе всю жизнь придется верить, что меня вызвали на операцию, а не куда-то там еще.

— Придется, — Дима крепче прижал ее к себе, и Зоя выключила газ.

Чтобы поцеловаться, Диме приходилось наклоняться, а ей подниматься на цыпочки.

Еще раньше они решили подождать, чтобы первая брачная ночь была во всех смыслах первой брачной ночью. Зоя мечтала, что это важнейшее событие в женской жизни произойдет в свадебном путешествии, лучше всего в любимом Севастополе. К этому городу Зоя с детства прикипела душой. Глядя на памятник затопленным кораблям, гуляя по таинственным развалинам Херсонеса, она представляла, как в будущем разделит эту красоту с любимым человеком, отчего Севастополь становился чудесным, загадочным и одновременно почти родным.

Это будет прекрасное свадебное путешествие, лучшее воспоминание, которое озарит светом всю их последующую жизнь. Ночь на берегу, поцелуи, легкие и теплые, как морская волна, лунная дорожка, уводящая в вечность, все это у них будет в первую брачную ночь. Надо только немного подождать.

Заметив, что она хочет высвободиться, Дима разжал объятия:

— Ну что, пойдем?

— Если ты не хочешь картошки, то пойдем.

— Пусть Косте побольше останется. Бедняга наверняка целый день не ел.

Зоя кивнула, сделала шаг к выходу, но почти против своей воли развернулась, бросила в раковину разделочную доску и нож, протерла кухонный стол, и, поставив сковороду на изрядно обгоревшую деревянную подставочку, быстро протерла еще и плиту.

Дима стоял на пороге и улыбался:

— Ты такая хозяйка.

— Пусть это зрелище тебя не вводит в заблуждение. Просто условный рефлекс — прибрать за собой. Сразу предупреждаю, на борщи и крахмальные рубашечки особо не рассчитывай.

Дима нахмурился.

— Это проблема, — сказал он серьезно, — ибо за двадцать пять лет жизни я как-то к этому привык.

— Ну и зря, — буркнула Зоя, решив, что сейчас они поссорятся, — привыкать надо только к тому, что ты сам можешь для себя делать.

— Ты права. Ну что ж, теперь буду привыкать ходить голодным и мятым.

Зоя пожала плечами. Ей вдруг сделалось страшно и тоскливо от мысли, что у них с Димой будет как у всех.

Сразу было ясно, что у Димы они жить не смогут. Он с мамой и бабушкой занимал комнату в коммуналке, хоть и большую, но одну. Начинать семейную жизнь в закутке за шкафом можно, только если вы точно знаете, что съедете в ближайшие полгода. Зоя считала само собой разумеющимся, что, поженившись, они будут жить у нее дома. С точки зрения быта у нее отдельная комната, в которой можно прекрасно разместиться, а человеческий фактор вообще не проблема. Дима — отличный парень, и это объективно, а не потому, что она его любит, и папа с мамой замечательные люди, и тоже объективно, а не потому что папа с мамой. Да и сама она тоже вполне ничего себе, так разве не уживутся вместе четыре прекрасных человека?

Такие перед Зоей рисовались радужные перспективы, но Дима сказал, что они будут снимать комнату. Во-первых, когда люди живут сами, они всегда свободнее, а во-вторых, мама с бабушкой будут счастливы, если ребенок создаст наконец свою семью, но если уйдет в чужую, этого они просто не переживут.

Зоя подумала да и согласилась. Действительно, если она приведет молодого мужа в родительский дом, то так и останется наполовину дочкой и только наполовину женой.

Перспектива стать солидной семейной дамой радовала, и только сейчас она задумалась, что комната, где они начнут семейную жизнь, будет в такой же квартире, как эта, с такой же убогой чужой обстановкой, с чужой грязью, которую так до конца и не получится отмыть, с ванной, узкой, как пенал, где вечно пузырится краска, а на узком кафельном бордюре обязательно не хватает одной плитки.

Будут соседи, ругань, стирка по определенным дням, картошка без всего, короче говоря, другая жизнь. Нищая. Совсем не та, к которой она привыкла. Дима рос в бедности, без доступа к дефициту, для него, наверное, такой быт в порядке вещей, но есть одна загвоздка. Рядом всегда были обожающие его мама и бабушка, которые только и смотрели, как бы любимое дитя ни в чем не испытывало неудобств. «Хотя что значит были? — Зоя ухмыльнулась. — Они есть! И что он такой нарядный пришел со мной на свидание, это мама ему погладила рубашечку и постирала носочки. А картошку он не ест, потому что мама вечером покормит вкусненьким. Господи, справимся ли мы? Или будет как у всех — «любовная лодка разбилась о быт»?

— Ты чего, Зой? — спросил Дима, стоя в дверях. — О чем задумалась?

Вынырнув из грустных мыслей, Зоя обнаружила, что мерно протирает чужую плиту чужой мочалкой.

— Так, ничего.

— Обиделась, что я тебя сюда привел? Зой, я честно не думал, что так получится.

— Да я знаю.

— Мы же решили, что подождем, значит, подождем.

«Подождем фату и Севастополь, — грустно подумала Зоя, — море и романтику, а через неделю не выдержим реальности и разбежимся. Зато плеск волн останется с нами навсегда. Приятное романтическое воспоминание… Нет, если мы сдадимся, то убьем все настоящее в себе. Жизнь подарила нам чудо, и если мы от него откажемся, то больше его у нас никогда не будет».

— Пойдем. — Дима подошел к окну и, приблизив лицо к самому стеклу, заглянул в темный вечер сквозь собственную тень. — Дождь кончился.

— Пойдем, — Зоя тщательно, как перед операцией, вымыла руки, — пора.

— Не волнуйся, я привыкну, — вдруг улыбнулся Дима, — к армии привык, а тут вообще легкотня.

Кухонное полотенце имело довольно сомнительный вид, и Зоя вытерла руки о джинсы.

— Знаешь что, — сказала она мрачно, — давай уж сейчас, раз такая судьба.

Дима отступил:

— Да зачем, Зоя? В чужом доме, в чужой кровати, наспех…

— Затем, что я хочу быть с тобой навсегда, а что вокруг нас, совершенно неважно.

Дима молча посмотрел на нее. Зоя стояла, набычившись.

— Хорошо, если ты твердо решила, я пойду заложу дверь на цепочку, — сказал он спокойно, — чтобы хозяева не застали нас врасплох.

…Они лежали на полу, на куртке Димы, и укрывались его рубашкой. Глядя вверх, Зоя видела изнанку кухонного стола со следами плотницкого карандаша и край скатерти с бахромой. «Я в домике», — думала она, как в детстве, крепче прижимаясь к теплому Диминому боку.

— Теперь точно надо идти, — пробормотала Зоя.

— Да, пора…

— Ян до утра точно не вернется, а твой Константин Петрович — темная лошадка…

— Еще какая.

— Придет, разорется… Как я потом буду ему в глаза смотреть?

— Как моя жена. Кстати, надо срочно заявление подать.

— Наверное, — Зоя зевнула.

— Ты как хочешь, с размахом или для самых близких?

— Да мне без разницы, но родители точно захотят на всю катушку. Мама, кажется, мечтала о моей свадьбе с тех пор, как я родилась.

— Про свою, наверное, не могу сказать того же, — улыбнулся Дима, — но ей точно не понравится, если я женюсь как схожу за хлебом. В общем, Зой, нам надо срочно всем познакомиться официально.

Она кивнула и поежилась.

— Что? — Дима покрепче притянул ее к себе. — Не волнуйся, ты точно понравишься маме и бабушке.

— Откуда такая уверенность?

— Ну как же. Приличная девочка, не накрашенная, будущий доктор. Невестка мечты. Один только напрашивается вывод.

— Какой?

— Я недостоин. И твои родители вполне могут его сделать.

Зоя засмеялась:

— А, не переживай! Мама с папой классные! Да и, вообще говоря, ты такой зять — весь город переверни, а не найдешь лучше.

— Ты мне льстишь.

— Нет.

— Тебе не холодно?

— С тобой? Нисколечко. Но ты прав, давай одеваться.

Дима засмеялся:

— Слушай, под этим столом я с тобой как будто дома. Никуда идти не хочется.

Зоя осторожно села:

— Мне тоже не хочется, но пора. Не хочу, чтобы Коршунов нас тут застукал и засверлил своим фирменным презрительным взглядом.

— Да, этот могёт, — фыркнул Дима и тоже сел, — но мы как будто просто жарили картошку.

— Дима, я, конечно, не знаю, но мне кажется, что у нас на лицах написано, что мы не просто жарили картошку. У меня, чувствую, так точно. Пойдем скорее.

— Да, любимая, пойдем.