Мощным усилием воли Ирина подавила порыв провести на даче еще и сентябрь. Не исключено, конечно, что Кириллу и Егору нравится жить самим, как когда-то они с сестрой приходили в восторг от любой маминой отлучки. Правда, это случалось так редко… Мама всего однажды ездила по путевке в санаторий, да еще раз на похороны своей сестры в Тверь. Помнится, тогда радость от ее отъезда совершенно заслонила скорбь по тетке, которую они видели всего-то раза три и чувствовали к бедной женщине только благодарность, что она своей смертью позволила им хоть недельку пожить спокойно.

С отъездом мамы дома становилось легче дышать, вечная вражда между сестрами куда-то испарялась, учеба давалась проще, и даже домашние дела делались с удовольствием. Так что в конце концов они начинали скучать по маме, но вот она возвращалась, и сразу, с порога, не сняв еще пальто, интересовалась, почему недостаточно чисто вытерта пыль с комода в коридоре, почему шарфик валяется не на своем месте и почему у всех дети как дети, а у нее такие неряхи, и радость встречи быстро сменялась привычной серой тоской.

Ирина твердо знала, что, если бы в бытность ее школьницей мама захотела пожить в сентябре на даче, это решение нашло бы в семье самую горячую поддержку, тут вопросов нет. Наизнанку бы вывернулись, лишь бы только она уехала и не вернулась раньше времени.

А теперь вопрос на засыпку: вдруг Кирилл с Егором чувствуют то же самое? Как угадаешь, мама ведь тоже пребывала в полной уверенности, что дети ее любят, ждут и ценят каждый час, проведенный вместе.

Спросить прямо? Но если им лучше без нее, чем с нею, они не признаются даже под пытками.

На даче, конечно, житье привольное, но одной с двумя детьми справляться тяжело, а остаться с ней никто не может. И дети все уедут, Володе будет скучно. Лучше пусть идет в сад, где у него друзья и всякие развивающие занятия.

К Егору она постарается не сильно цепляться, а Кирилл, будем надеяться, женился на ней в том числе и потому, что ему нравится проводить с ней время.

Надо возвращаться в цивилизацию, ничего не попишешь.

Накануне первого сентября шел дождь, и Ирина опасалась, что не распогодится и линейку придется проводить в спортзале, но, к счастью, обошлось.

День знаний начинался совершенно ясным небом, даже вчерашние лужи высохли. Листья на деревьях почти еще не начали желтеть, в воздухе пахло скошенной травой, и от этого казалось, что лето еще в разгаре и много можно еще успеть.

За несколько шагов до ворот школы Ирина с Егором разделились. Он отправился к своему классу, а она — к стайке таких же отвергнутых мамаш, чьи дети уже слишком большие, чтобы их водили в школу за ручку.

Классы построились аккуратным каре вокруг крыльца, играющего роль трибуны. Глядя на ровные ряды детей с цветами в руках, Ирина умилилась. Тоже когда-то она стояла в белом переднике и гольфах и чувствовала себя полной дурой, и тоже какая-то тетка пускала над ней сладкую сентиментальную слезу… Все повторяется…

Пришлось напрячь зрение, чтоб разглядеть во втором ряду светлую макушку Егора, и, найдя сына, Ирина засмеялась от радости. Внезапно она ощутила себя крохотным, почти неразличимым кусочком пестрой бесконечной мозаики, называемой жизнью, и от этого сделалось так легко, что, казалось, она сейчас оттолкнется и полетит над городом, заглядывая в каждое окно и каждое сердце. Всего лишь маленькая частица, но великого целого, наверное, в этом и есть вечность.

Взгляд упал на плакат, украшавший крыльцо: «Дети — наше будущее!» Казалось бы, да, но, боже, как же это неверно! Дети не наше, они свое собственное будущее, и надо позволить им его прожить. Наше будущее — это старость, а у них впереди жизнь со своими собственными решениями и своими собственными ошибками. Они не должны быть нами, как бы мы ни были прекрасны.

Тут взгляд выхватил из толпы Нинель Владимировну. Учительница выглядела сногсшибательно, и только ревнивый женский взгляд мог заметить, что туфли на ней самого что ни на есть отечественного производства, черная юбка-карандаш сострочена собственными руками в незапамятные времена, а то, что смотрится на подтянутой фигурке стильным бадлоном, на самом деле продукция родной трикотажной фабрики.

Нинель Владимировна курсировала по периферии торжественной линейки, видимо оставаясь в тени, руководила мероприятием, пока директор и гости, знаменитые выпускники школы, произносили торжественные речи.

Вслушавшись в них, Ирина поморщилась. Опять одно и то же, набившее оскомину «равняйтесь», «будьте достойны», «гордо несите знамя»… Ну да, все правильно, только ведь вступающему в жизнь человеку надо услышать не только это. Ему надо знать, что между великими предками и будущими поколениями найдется немножко времени для него самого, когда он существует и важны именно его решения и поступки… Только как об этом сказать, какие подобрать слова? Да в торжественных речах это, наверное, и не доходит. Это если человек и понимает, то не когда ему говорят, а когда его слушают.

Наконец торжественная линейка закончилась, и дети строем промаршировали в школу учиться.

Помахав вслед сыну, Ирина отправилась к воротам, где столкнулась с Нинелью Владимировной и поздравила ее с началом учебного года.

— Ах, Ирина Андреевна, — сердечно откликнулась та, — и я вас поздравляю!

От того, что учительница помнит ее по имени-отчеству, стало приятно и немножко неловко.

— Мой любимый праздник, — продолжала Нинель Владимировна, улыбаясь, — жаль только, что нам с Димочкой приходилось много раз его пропускать из-за его болезней…

— О… — кивнула Ирина, не зная, что тут можно сказать.

Ей снова почему-то стало стыдно перед этой красивой женщиной.

Простившись с учительницей, она быстро зашагала домой отпустить Кирилла, но выяснилось, что спешила напрасно.

Кирилл с Женей сидели на ковре и сосредоточенно строили башню из кубиков. Ирина остановилась в дверях, чтобы башня, еле удерживающая равновесие, не обрушилась от ее неосторожного шага.

Когда Женя водрузил верхний кубик, все трое затаили дыхание. Сооружение покачнулось, но устояло. Только не успела Ирина перевести дух, как Женя ловко выдернул самый нижний кубик и зловеще расхохотался.

— Вот так, пока братья томятся по садам да школам… — вздохнула Ирина.

— Да уж, — откликнулся Кирилл, — а я, Ир, что-то подумал и решил сегодня никуда не ходить.

— Чего это?

— А чего бы и нет? — засмеялся он. — Своя рука владыка.

— Ну решай сам, — опустившись на диван, она с интересом посмотрела на мужа. Как быстро в нем проснулся хозяин… Нет, он и раньше работал хорошо и с удовольствием, но теперь, когда появилось свое дело, словно преобразился. Весь прямо светится изнутри, как женщина, когда носит под сердцем долгожданное дитя. Все-таки для мужчины дело жизни — это главное. В школе и университете они учили, что мелкобуржуазная психология — это очень плохо, даже ужасно, а вдруг нет? Вдруг это нормальное состояние души? Кирилл ведь за свою бурную жизнь успел побывать в разных ипостасях — и поэтом, и воином, и пролетарием, — но никогда она его не видела таким счастливым, как теперь, когда он, по меткому выражению Владимира Ильича Ленина, сделался мелким хозяйчиком.

— Дети уж, наверное, за лето забыли, кто я такой, — с этими словами Кирилл поцеловал Женю в макушку, — так что давай, Ира, я сегодня поработаю нянечкой, а ты отдохни, насладись благами цивилизации.

Ирина начала было отнекиваться, но быстро подумала: а почему бы, собственно, и нет? Кирилл тут четыре месяца жил как король или как юный студент вдали от семьи, что в принципе одно и то же, горя не знал, так, наверное, она имеет право на один день свободы?

Первым делом она сделала себе ванну с пеной и лежала там, пока не затошнило. Острое наслаждение от этой водной процедуры может понять только тот, кто все лето мылся из тазика.

Потом Ирина в махровом халате сибаритствовала на кухне с кофе, тоже давно забытое ощущение.

Одевшись и уложив волосы, она вышла во двор. Кирилл с Женей упоенно осваивали качельки и, кажется, совсем не нуждались в ее обществе. Ирине, впрочем, и самой не хотелось вмешиваться в диалог отца и сына. Домой тоже не тянуло, слишком хороший выдался сегодня денек, даже не чувствуется прощальное настроение, обычное для первых дней осени, и совершенно не хочется петь песню про снегопад.

Ирина решила потратить неожиданно выпавшее на ее долю свободное время на поиск хорошего подарка Гортензии Андреевне к первому сентября. Традиционно учительница отмечала этот день в своей школе, вместе с коллективом, и, кажется, за все годы дружбы Ирина ни разу не поздравила ее как следует.

И вообще, сам бог велел пробежаться по магазинам человеку, который все лето видел только сельский ларек и молочную бочку.

Рассудив так, Ирина отправилась в ближайший универмаг. Сейчас, когда разрешили кооперативы, в магазинах вообще стало повеселее. Не сказать, что прямо получше, но былое уныние исчезло. Да, кустарные джинсовые куртки имеют печально колхозный вид, никто не спорит, но все же чувствуется в них дух предпринимательства и свободы. И какую-нибудь милую безделушку на подарок стало возможно найти. Не говоря уже про пластмассовые серьги, которые из недостижимой мечты наконец превратились в предмет ширпотреба. Жаль, ей уже не по возрасту, а любая девчонка теперь может пойти и купить себе яркий аксессуарчик. Ирина улыбнулась. Тут бы ей, серьезной солидной женщине, встать в трагическую позу, закатить глаза, заломить руки и воскликнуть, что вот, кошмар, конец света, продали великие идеалы за пластмассовые бусы, как дикари!

Ужас, конечно, только когда бус не было, о них все равно думали больше, чем о великих идеалах.

На первом этаже универмага располагался большой зал с часами, вазами и прочими предметами роскоши. Ирина побродила там, прикидывая, что из этих помпезных вещей могло бы понравиться Гортензии Андреевне. Какие-то предметы сами по себе выглядели относительно прилично, но в комнате старой учительницы смотрелись бы инородным телом.

Гортензия Андреевна вообще была равнодушна к вещам, особенно к бесполезным.

Всякие вазы и статуи, наверное, вообще не стоит дарить близким людям. Они хороши как официальное подношение на юбилей — знак уважения, а не любви.

Родным же людям надо дарить что-то такое, что действительно им нужно.

Учитывая спартанский нрав Гортензии Андреевны, непростая задачка.

В глубокой задумчивости Ирина добрела до отдела кожгалантереи, где как раз выбросили дамские сумки и за ними уже выстроилась солидная очередь.

«Эврика!» — мысленно воскликнула Ирина, пристраиваясь в хвост.

Раритетный ридикюль Гортензии Андреевны вещь мощная, но пора уже ему подыскать молодую смену.

Отличный будет подарок, и полезный, и, судя по тому, что очередь на целый лестничный пролет, красивый. Хватило бы только… Но за нею уже встали человек десять, а никто еще не кричит «не занимать!», так что есть надежда, что простоит она не зря.

Народ в очереди подобрался спокойный, интеллигентный, никто не скандалил, не пытался приставать с досужими беседами, и Ирина быстро соскучилась. Как жаль, что она не захватила с собой книжку, хотя, постойте-ка… Сунув руку в недра своей сумки, Ирина с удивлением и радостью извлекла оттуда небольшой красный томик. Не зря говорят, что в дамской сумочке найдется все!

Это оказалась та самая книжка, которую ей дали в нагрузку к Алисе и которую она собиралась выбросить в первую же урну, но забыла.

Теперь вот пригодились никому не нужные воспоминания старых большевиков. Скучища, ясное дело, но все лучше, чем полтора часа рассматривать лестничный пролет.

С трудом разделяя слипшиеся от времени страницы, Ирина приступила к чтению и неожиданно увлеклась. Если не считать обязательных словес во славу революции, рассказы о Кирове оказались в основном живыми и увлекательными. Между строк официоза пробивалась настоящая человеческая теплота, благодаря которой Ирина впервые в жизни подумала, что Киров был когда-то живой человек, а не сразу бронзовый памятник, мимо которого ей частенько приходится ездить на троллейбусе.

Странное это оказалось чувство. В теории Ирина знала, что великие революционеры при жизни были людьми из плоти и крови, подчинявшимися тем же законам биологии, что и все остальное человечество. В теории да, но сознанием они воспринимались, как сверхъестественные существа. Так же как в теории революция была результатом деятельности восставшего народа, но Ирине всегда представлялась явлением чуть ли не божественного порядка. Как в сознании темных бабок Илья-пророк гонял по небу в колеснице и делал грозу, так в голове Ирины Ленин катался на броневике и делал Великую Октябрьскую революцию.

Вроде бы совсем недавно происходили эти великие события, еще были живы многие люди, родившиеся при царе, и некоторые из них даже застали события семнадцатого года во вполне сознательном возрасте. Казалось бы, вот она, живая история революции, но вместо этого миф или, если угодно, библейское предание о чуде, которое произошло по воле бога и больше никогда не повторится.

Почему-то никак не возможно было представить, что Ленин был человек со всеми человеческими чертами. Ирина прекрасно помнила, как оторопела, когда им в школе показали кинохронику с Лениным. Не должен был он отпечататься на пленке, как обычный смертный!

Так же и портреты Кирова, Дзержинского и прочих воспринимались скорее как иконы с ликами святых, а не как изображения реально существовавших людей.

Сергей Миронович Киров — это прежде всего памятник, потом завод, проспект, парк и театр. Военно-Медицинская академия, еще и станция метро. Короче говоря, явление, а не человек. Теперь благодаря книге воспоминаний сквозь бронзовую скорлупу пробивался живой мужчина, который еще совсем недавно ходил по тем же самым улицам, что и она сейчас, о чем-то думал, что-то чувствовал…

Он, скорее всего, не дожил бы до сегодняшнего дня, но мог умереть гораздо позже, в те годы, когда она уже родилась. Их жизни могли бы пересечься во времени.

Ирина жадно перевернула страницу. Черт возьми, хотела бы она, чтобы ее после смерти вспоминали так же, как Кирова вспоминали старые большевики! И напечатали ведь, хотя из этой книжки вырисовывается образ не советского, а скорее антисоветского руководителя. Антив значении не «против», а «противоположный». Если последующие поколения партийных бонз и равнялись на товарища Кирова, то делали все с точностью до наоборот. Разве можно представить себе нынешнего первого секретаря обкома, лично наблюдающего за дорожным строительством? А в бане разве можно его себе представить? Нет, в сауне с комсомольскими девочками пожалуйста, но в обычной районной бане, где раньше приходилось мыться большинству ленинградцев из-за отсутствия в квартирах ванн и горячей воды? Фантастика, а Киров, судя по воспоминаниям, ходил, на собственной шкуре проверял, хорошо ли работают эти необходимые для жизни простого человека учреждения. Вообще авторы воспоминаний в один голос утверждали, что Киров свободно общался с народом и не только умел найти общий язык с людьми, но и реально вникал в проблемы, общие и частные. Последний, наверное, такой был начальник, что работал с обратной связью, после него советское руководство с удовольствием вернулось к тем же принципам, что и в царской России, в особенности к главному: «народ потерпит». И еще, кажется, одно антисоветское качество было у товарища Кирова: он принимал важные решения, исходя из реальной обстановки и руководствуясь интересами дела, а не слепо исполнял указания сверху, не подменял реальное положение вещей красивой отчетностью.

Особенно ее умилил рассказик управляющего областным стекольным трестом. Колбы для завода «Светлана» делались на заводе «Красный луч», располагавшемся на Псковщине. К сожалению, дороги там оставляли желать лучшего, а собственного автомобильного транспорта у «Красного луча» не было. Продукцию возили местные крестьяне на лошадях, но весной и осенью дорога становилась непроезжей. Колбы не доставлялись, «Светлана» простаивала. Крестьяне отказывались возить хрупкое стекло по плохой дороге. И только когда на стекольный завод был отправлен человек, который разъяснил местным жителям, что доставка колб — это указание Кирова, старожилы сказали: «Сделаем, раз Киров приказал», — и научили молодых крестьян возить хрупкий товар ночью, по подмерзшей дороге. Эта зарисовочка, с одной стороны, конечно, свидетельствовала о не самой лучшей организации производства, но с другой — об огромном искреннем уважении, которое питали к Кирову люди.

— Женщина, вы читать сюда пришли? — вдруг раздался над ухом довольно грубый окрик.

Ирина опомнилась и обнаружила, что очередь ее подошла.

Схватив вожделенную сумку, которая оказалась такой прекрасной, что Ирина с трудом поборола искушение оставить ее себе, она пошла домой, а по дороге все думала о Кирове.

Конечно, настоящий партработник слова в простоте не скажет, но получается, что Мироныч действительно оказался для Ленинграда настоящим подарком. Кого еще так помнят и чтут? Она училась в университете имени Жданова, который пришел на смену Кирову, а что может сказать об этом человеке? Ничего, ни плохого, ни хорошего, даже не знает, как он выглядел. А кто возглавлял обком после него, вообще не помнит. Вот тебе и роль личности в истории.

Интересно, как бы все повернулось, если бы Киров не погиб? Что гадать, история сослагательного наклонения не знает.

А как он погиб, кстати? Ирина нахмурилась. Как коренная ленинградка, она конечно, знала, как погиб Сергей Миронович, но знания эти тоже носили былинный характер. Товарищ Киров строил коммунизм, хотел, чтобы все люди на земле были равны и счастливы, а враги советской власти этого не хотели, поэтому убили товарища Кирова.

И до сегодняшнего дня эта версия не вызывала у нее никаких вопросов. Что за враги, какие были у них мотивы, какие цели они преследовали, почему понадобилось убить именно Кирова, а не кого-то другого? В тех воспоминаниях, что она успела прочесть, авторы обходили эти вопросы молчанием. Нашего дорогого Мироныча убил враг советской власти, и точка. Кто он был, откуда взялся, почему ненавидел советскую власть… По всему выходило, что убийца Кирова был просто из тех людей, которым плохо, когда другим хорошо.

Стройная версия, только в жизни так никогда не бывает. В жизни нет богов, нет и чертей, все делают только люди со своими человеческими мыслями, чувствами и желаниями.

Что за человек скрывается под штампом «враг советской власти»? Что им руководило?

Насколько Ирина помнила, убийцу арестовали на месте преступления, и вина его сомнений не вызывала. На этом, получается, успокоились, глубже копать не стали. Почему?

Потому что нити вели слишком высоко, в такую паутину власти, куда лучше не соваться мухам-следователям? Или потому, что великие люди действительно чаще гибнут от рук фанатиков-одиночек, чем в результате тонко продуманных заговоров?

Сложный план всегда уязвим, и заговор группы людей легче обнаружить, чем прочитать мысли в голове одинокого безумца.

Только безумец и враг советской власти — это все же разные вещи. Если, конечно, вынести за скобки постулат, что советская власть так прекрасна, что ненавидеть ее может только сумасшедший. Передовой мировой медициной он пока еще не взят на вооружение и в карательной психиатрии используется совсем недавно, а в тридцать четвертом году врачи еще свободно ставили диагнозы.

Если Кирова убил сумасшедший, то по всем канонам он должен был заехать в психушку и лечиться там до полного выздоровления, но, насколько Ирина помнила, преступника расстреляли. Получается, он был психически нормален? Получается так, но разве в здоровую голову придет мысль просто так убить секретаря обкома? Точнее, прийти-то она может, но сразу приведет за собой следующую, что свято место пусто не бывает, уберешь этого — пришлют следующего, благо в желающих занять такое серьезное кресло недостатка нет. Советская власть не дрогнет, так стоит ли рисковать? Это не говоря уже о том, что убивать людей вообще нехорошо.

Увы, жизнь течет своим чередом, ветер истории сдувает с людей и событий живую ткань, оставляя только скелет стереотипов. Как знать, что за человек был, например, Юлий Цезарь, за что его убили… В дуэли Пушкина тоже, надо думать, все было сложнее, чем в той истории, которую рассказывают детям в школе.

Это неизбежно, но стереотип «Кирова убил враг советской власти» такой ясный и устойчивый, как будто со смерти Сергея Мироновича прошло триста лет, а не всего пятьдесят. Свидетели тех событий еще могут быть живы и даже в здравом уме и твердой памяти. По идее, сейчас должна быть известна правда как она есть, со всеми нюансами, а если не получилось до нее доискаться, то ворох версий разной степени реалистичности.