Это было одновременно похоже и совсем не похоже на то, о чем она читала в своих любимых романах. Как-то проще и яснее, спокойнее.

Зоя как будто была беременна своим счастьем, дома и в институте спрашивали: «Что с тобой, что случилось, ты будто светишься». А она только улыбалась и отводила глаза.

Странно, твердо зная, что Дмитрий — ее судьба, она почему-то очень мало беспокоилась о том, что он больше никогда не появится в ее жизни. Она теперь вообще очень мало думала о будущем, склонив голову перед судьбой. Обязательное счастье с высшим образованием и крепкой семьей отступило в тень и не то чтобы совсем потеряло смысл, а просто Зоя поняла, что чудо, которое ей вдруг подарила жизнь, стоит того, чтобы терпеть удары судьбы.

Любовь есть, теперь она знала это точно.

Зоя строго повторяла себе, что ее чувства — это ее личное дело, а Дмитрий понятия не имеет, что он чья-то там вторая половинка, и вообще забыл о ее существовании быстрее, чем дошел до станции метро.

Ее уверенность, что между ними протянулась та самая «волшебная невидимая нить», так же как и чувство, что они понимают друг друга с полуслова, всего лишь иллюзия. Как студентка мединститута, она может точно сказать: когда она мечтает о Дмитрии, это любовь, но когда она чувствует, как Дмитрий мечтает о ней, это уже шизофрения. Так и до космических лучей недалеко.

И все же, все же, черт возьми, было у нее такое чувство…

«Во-первых, телепатии не существует, а в-главных, существует телефон! Мечтал бы, так позвонил!» — обрывала она себя, и почему-то было весело оттого, что она такая дура.

В следующее воскресенье Зоя с утра поехала в клинику, но, увидев в дверях приемного покоя самозабвенно курящего Руденко, тихонько развернулась и пошла обратно.

Сегодня ей бы поработать не дали. Руденко был неплохим человеком и опытным доктором, но, увы, ярым апологетом идеи, что женщинам в хирургии не место. Папа, наверное, мог бы его переубедить и наставить на путь истинный, но Зоя тщательно скрывала от коллег, кто у нее отец. Поэтому Руденко совершенно спокойно ей хамил, запрещал смотреть больных и переступать порог операционной. В его дежурства ей был доступен только один вид деятельности — заполнять истории болезни под его диктовку, и то он умудрялся ругать, что плохо написано.

Решив, зачем мучить себя и раздражать человека, Зоя направилась домой, отоспаться за всю неделю, раз уж выпала такая оказия, но ноги вдруг сами понесли ее к метро, в библиотеку. Вспомнить о своем чудесном приключении, ну и реферат надо дописать.

Сегодня Зоя уже не так робела в этом величественном здании. Уступала дорогу, но не вжималась в стенку, когда мимо проходил кто-то похожий на академика, и работа с каталогом показалась ей проще, чем в прошлый раз.

Среди прочего она выписала относительно свежий номер журнала «Ланцет» и подала библиотекарше свои требования, немного волнуясь. Казалось, библиотекарша скажет, что она еще не достойна читать такие солидные журналы, пусть сначала сделает самостоятельно хоть один аппендицит, а уж потом притворяется великим ученым.

Но библиотекарша только попросила немного подождать. Зоя выпила в буфете стаканчик кофе, который не любила, но считала непременным атрибутом научного процесса, сунулась в курилку, чуть не упала в обморок от густого табачного духа и решила, что без этого атрибута настоящей мужской профессии она, пожалуй, все-таки обойдется. В ожидании журналов она меланхолично размышляла о том, почему Руденко и остальные мужики в штыки воспринимают женщин, занимающихся так называемыми традиционно мужскими профессиями. Вообще-то до двадцатого века традиционно мужскими были все профессии, кроме разве что кормилиц да проституток. Кто-нибудь в семнадцатом веке видел женщину-бухгалтера? Доверил бы ей свои амбарные книги? А разве самый прогрессивный феодал доверил бы женщине учить своих детей? Баба, господи, да чему она научит? Куда вообще лезет, дура неграмотная? А теперь профессии бухгалтера и педагога считаются традиционно женскими, и на их представителей мужского пола смотрят как на дураков и неудачников. Равноправие наступило совсем недавно, но даже за такой короткий по историческим меркам период женщины показали, что могут работать наравне с мужчинами, и в принципе мир довольно быстро к этому привык. Но женщина-хирург, женщина-моряк, даже женщина — водитель автобуса вызывает волну гнева и воплей про неженское дело. Причем вид женщин, укладывающих железнодорожное полотно или сбивающих ломами ледяную корку с тротуаров, этих радетелей за нежную женскую натуру совершенно не трогает. Интересно почему?

Зоя улыбнулась, представив, как после работы Руденко с криком «не женское дело» выхватывает у дворничихи тяжелый лом и начинает долбить слежавшийся снег. Нет, этого не дождешься от него. Человек вообще ратует за те принципы, которые позволяют ему делать меньше, а не больше.

Наконец журналы принесли из хранения, и Зоя села заниматься, выбрав тот же стол, что и неделю назад.

Какое-то время она смотрела на бесконечные ряды столов, на высоченные стеллажи с книгами, на людей, из деликатности крадущихся, как коты, по мягким ковровым дорожкам, слушала шелест страниц, похожий на далекий шум моря, и уносилась мыслями в прошлое воскресенье, когда рядом с нею здесь был Дмитрий.

А потом открыла журнал и не заметила, как увлеклась, погрузилась в сложный клубок взаимоотношений сосудистой стенки, тромбоцитов и факторов свертывания крови.

Наступал таинственный ленинградский вечер. За окном было совсем еще светло, но день угасал, и за многими столами зажигались зеленые огоньки ламп, отчего в огромном зале становилось по-домашнему уютно.

Зоя так зачиталась, что стала представлять себя тромбоцитом в поисках дефекта эндотелия, как вдруг боковым зрением уловила какую-то тень. Подняв глаза от журнала, она увидела Дмитрия. Лица его было не разглядеть за кругом света от лампы, но Зоя сразу поняла, что это он. Она моргнула и тряхнула головой. Дима не исчез.

— Как хорошо, что я тебя нашел здесь, — шепнул он.

— Привет, — Зоя встала, стараясь не греметь стулом, но сухопарый старичок за соседним столом все равно посмотрел на нее с укоризной.

— Привет…

— Ты уже выписал книги?

Он покачал головой:

— Нет, я за тобой.

— В смысле?

Старичок кашлянул зловещим шепотом.

Дима шагнул к ней и приблизил губы к самому ее уху:

— По телефону сказали, что тебя нет дома, и я подумал, а вдруг ты сегодня здесь, — сказал он еле слышно.

— Молодые люди! — прошипел старичок с нажимом.

— Простите, пожалуйста, — прошептали они хором.

— Ведите себя прилично! Здесь публичная библиотека, а не публичный дом!

Они не хотели, а засмеялись, и теперь уже все посетители оглянулись на них.

— Нет, правда, ребята, — сказал старичок неожиданно человеческим голосом, — целоваться идите, что ли, на Неву.

Дмитрий улыбнулся старичку и приложил палец к губам. В полном молчании Зоя сдала свою литературу, и они вышли в сиреневый летний вечер.

— Что ли на Неву? — спросил Дмитрий.

Зоя кивнула, и они зашагали в сторону реки.

— Я не мог позвонить тебе раньше, — сказал он.

— Хорошо.

— Срочная командировка.

Зоя кивнула.

— Не у меня, конечно, у начальника кафедры, но по теме моей работы, поэтому он взял меня с собой.

— Это, наверное, военная тайна?

— Да.

— Тогда не рассказывай.

Дмитрий взял ее за руку, и дальше они пошли молча, как будто давно уже все знали друг о друге.

Возле Дома книги вдруг налетел ветер и бросил им в лицо пригоршню тумана.

Они засмеялись и пошли дальше, но небо стремительно нахмурилось, потемнело, и зарядил дождь, сильный и шумный, как всегда бывает летом.

Дмитрий попытался прикрыть Зою полой своей куртки, которую ветер надувал парусом.

Жемчужно-серая стена дождя расцветала зонтами. Люди бежали к метро, скрывались в магазинах, а Дмитрий с Зоей успели нырнуть в подвальчик, где обнаружилось самое обычное кафе-мороженое с жестяными вазочками и разноцветными конусами соков.

Народу в кафе собралось немало, но, к счастью, маленький столик у окна оказался свободен.

Всерьез промокнуть и замерзнуть они не успели, но все-таки Зоя с удовольствием обхватила ладонями горячую чашку, вдохнула кофейный дымок и посмотрела в окно.

Колоннаду Казанского собора едва можно было различить за стеной дождя. Тротуар опустел, по улице, перепрыгивая через кипящие лужи, бежали только редкие смельчаки, и ветер выворачивал их зонтики наизнанку. Зое послышался раскат грома, хотя, наверное, это просто проехал по улице тяжелый грузовик.

Дмитрий принес ей вазочку с тремя шариками мороженого, и Зоя, вдруг вспомнив, что за целый день выпила только стакан кофе в библиотеке, с аппетитом принялась за еду, хотя благовоспитанная девушка должна бы вести себя в присутствии молодого человека более сдержанно. Но ей почему-то не было страшно, что Дмитрий увидит, как она ест, подумает «во рубает!» и преисполнится отвращением.

Он медленно пил кофе и вглядывался в стену дождя за окном.

— В следующий раз можем пойти в нашу академическую библиотеку, если хочешь, — сказал он, — у нас хороший фонд, и на Неву обычно никто не выгоняет. Хотя мне почему-то кажется, что этот дедуля был за нас, а не против нас.

— Мне тоже. Поделиться с тобой мороженым?

— Спасибо, но я его не ем.

— Почему?

Он пожал плечами:

— В детстве мама не разрешала, а потом как-то сам привык, что не мое.

— Ясненько. — Зоя отправила в рот добрую ложечку шоколадного мороженого. — В принципе, я тоже не очень люблю. Проголодалась просто.

— После интенсивной умственной работы мозгу требуется много глюкозы.

— Ты мне льстишь.

— Нисколько. Это миф, что хирурги тупые.

— Когда миф, а когда и нет.

— Так про любую специальность можно сказать, — он снова перевел взгляд на окно. По стеклу уже лилась сплошным потоком вода, превращая Казанский собор в неумелую детскую акварель, и Дмитрий смотрел туда так внимательно, будто ждал, что кто-то появится из размытого рисунка.

Зоя молча ела. От дождя и полумрака казалось, что они прожили вместе сорок лет и все самое важное уже сказали друг другу.

Руки у Дмитрия оказались очень красивые, узкие, с тонкими длинными пальцами, как раз такие, как ей хотелось бы иметь самой. Зоя покосилась на свои ничем не примечательные ладошки. «Мы из разных миров» — всплыло вдруг в памяти слащавое романное клише.

Да, из разных. И пути их скорее всего разойдутся, но этот вечер останется с ними навсегда.

Дмитрий отвернулся от окна и посмотрел ей прямо в глаза так внимательно, что сердце екнуло.

— Слушай, Зоя, а если я скажу, что хочу на тебе жениться, ты решишь, что я псих? — спросил он тихо.

Она отложила ложку:

— Нет, не решу.

— Тогда говорю.

— А если я скажу, что согласна, ты решишь, что я навязчивая дура?

— Нет.

— Тогда я согласна.

Дмитрий кивнул, продолжая смотреть ей прямо в глаза.

— Тогда нам надо, наверное, познакомиться поближе? — сказала Зоя.

— Наверное.

— А если я тебе не понравлюсь?

Он нахмурился:

— Знаешь, Зой, за эту неделю, пока тебя не видел, я понял, что если я женюсь на ком-то другом, то, может быть, буду даже счастлив, но это все равно будет посторонний человек. Чужой. Не знаю, как объяснить…

— Не объясняй, у меня так же, — хмуро перебила Зоя.

— Ты понимаешь?

— Думаю, да.

— Может быть, это симптом шизофрении, но мне кажется, что без тебя будет все такое, плакатное, что ли, напоказ… А с тобой жизнь настоящая.

— Да, — сказала Зоя, — может, и шизофрения, но мне тоже так кажется.