Зная, что сплетничать нехорошо, Ирина все-таки не удержалась и рассказала Гортензии Андреевне о встрече с Нинелью Владимировной.

— Интересно, что общего может быть у полковника КГБ и учительницы рисования? — спросила она как можно более безразлично.

Гортензия Андреевна, беззвучно шевеля губами, досчитала петли в критически важном ряду и отложила вязание. Последнее время она увлеклась косами и плела все более и более замысловатые узоры на детских шапочках, рейтузиках и свитерочках. Ирина стеснялась сказать, что такая красота больше подходит для девочки, а сама втайне от самой себя думала, что пусть, а вдруг девочка еще появится? Да, возраст, но, черт возьми, она не чувствует себя старой, сил полно. Ладно, положимся на судьбу. Как будет, так и будет.

— Ах, Ирочка, лет сорок назад все было бы ясно, — засмеялась Гортензия Андреевна. — Нинель Владимировна, матерый враг народа, решила истребить цвет революционных кадров с помощью пионерских барабанов. Вопросов нет. А в нынешние травоядные времена действительно к ней не придерешься. Да и в любом случае Нинель Владимировна не та фигура, чтобы беспокоить целого полковника.

— И перестройка на дворе.

— Да, непонятно, как их пути могли пересечься? Разве что, гм-гм, — Гортензия Андреевна целомудренно кашлянула, — романтический интерес?

Ирина хмыкнула. Да в полене больше романтики, чем в офицере КГБ! Горячее сердце им дано не для того, чтобы бегать за юбками, тем более в таком почтенном возрасте.

— Да, я тоже думаю, что это крайне маловероятно, — чопорно кивнула Гортензия Андреевна, — Нинель Владимировна ни при каких обстоятельствах не опустилась бы до романа с женатым человеком. Разве что в юности между ними что-то было, а теперь вспомнилось… Ах, Ирочка, фантазировать мы с вами можем до бесконечности.

— Да и не наше это дело.

— Не наше. Но Нинель Владимировна прекрасный педагог, поэтому мы можем оказать ей услугу и чуть внимательнее присмотреться к нашим соседям.

— Слежка за кагэбэшником никого еще до добра не доводила, — фыркнула Ирина.

— Ну зачем же следить? Просто не будем пропускать мимо ушей дачные новости.

Безусловно, сплетничать было нехорошо, но младшие дети спали, Егор погрузился в мир девочки Алисы, телевизор не работал, и что в таких условиях остается делать почтенным дамам? Только перемывать косточки другим дамам.

Гортензия Андреевна работала в другой школе, но, когда у тебя за спиной полвека педагогического стажа, ты знаешь все и про всех педагогов города. Она рассказала, что редкостная красота Нинели Владимировны не принесла ей счастья. Замуж бедная женщина так и не вышла и, видимо, отчаявшись устроить свою женскую судьбу, родила сына «для себя». Двадцать пять лет назад матерей-одиночек уже не побивали камнями, но уважения в коллективе этот статус, мягко говоря, не прибавлял. К тому же ребенок как начал в три месяца болеть, так и не мог остановиться. Пневмония сменялась ангиной, ангина — корью, корь плавно перетекала обратно в пневмонию, и далее цикл повторялся и повторялся с незначительными вариациями.

Нинель Владимировна была талантливым художником и до рождения сына уже почти сделала себе имя. Детские книги с ее иллюстрациями пользовались бешеным успехом, в магазинах их днем с огнем было не найти.

Только когда у тебя болеет ребенок, на искусстве ты сосредоточиться не можешь.

С запоями гениев можно мириться, а с больничными листами одинокой матери — нет, да и зачем? Сама выбрала материнство, пусть и занимается ребенком, а нам эти проблемы не нужны.

Рассудив так, издательство быстро прекратило сотрудничество с Нинелью Владимировной. В Союзе художников она тоже не нашла поддержки. Пришлось устраиваться учительницей рисования в ближайшую школу.

Может быть, от безысходности, а может, чтобы быть рядом с сыном, когда он пойдет учиться.

— Вот так, Ирочка, — вздохнула Гортензия Андреевна, — грустная история, как очередной талант пропал без поддержки общества. Опять человек остался наедине со своей бедой, чего на пути к коммунизму давным-давно уже не должно было происходить.

— Ах, Гортензия Андреевна, когда ребенок болеет, как тут поможет ваш любимый коммунизм? — вздохнула мама, войдя на веранду и поставив на стол блюдо с жареным арахисом. Такое же, если не больше, она только что отнесла Егору в комнату. — Тут уж судьба… Как людей ни равняй, а здоровье всем одинаковое не дашь.

— Мария Васильевна, вы правы, но в том-то и суть коммунистического общества, чтобы больной человек не пропадал, а получал поддержку от здоровых. Как минимум не мешали бы эти здоровые своему ближнему спокойно поправляться. В самом деле, не такой уж великий труд дать понять бедной матери, что коллектив понимает: она пошла на больничный не из прихоти, а от горькой необходимости, и ее бы воля, так с удовольствием работала бы, лишь бы только ребенок был здоров.

— Ой, Гортензия Андреевна, давайте-ка мы лучше свернем эту тему, а то как бы не накаркать. — Мама энергично постучала по столу, и Ирина последовала ее примеру.

Лучше действительно не говорить, да и не думать лишний раз, что у нее здоровые дети. Егор очень мало болел, Володя крепенький, как боровичок, и Женя развивается нормально. Тьфу-тьфу-тьфу! За всю жизнь она брала больничный три или четыре раза, один из них для себя, с аппендицитом. Когда она пришла в городской суд, там работали в основном мужчины и дамы постарше, пора детских бюллетеней для которых давно миновала. Среди секретарей и прочего технического персонала были молодые женщины, но их сидение дома с больными детьми на работу Ирины не влияло. Короче говоря, эта проблема до сегодняшнего дня ее не сильно затронула, если не считать трех декретов. Но когда сотрудница уходит в декрет, руководитель знает это заранее и спокойно закрывает брешь без ущерба для работы. Почти без ущерба.

В какой-нибудь академической тиши бесконечные больничные, наверное, не проблема. Не такая уж разница, где человек ничего не делает, дома или на рабочем месте. А там, где живой труд, где коллектив — единый организм, пардон за избитую метафору, отсутствие каждого его члена сильно отражается на производительности труда. Тут понятны чувства руководителя, который хочет сидеть и повелевать, а не организовывать работу в урезанном составе, и чувства рядовых сотрудников, которым приходится делать больше за те же деньги, понятны тоже. И трудно, наверное, бывает держать эти чувства при себе, а не высказать их виновнице событий, когда та наконец выйдет на работу. Надо пожалеть, у нее ребенок? У нее ребенок, и у нас свои дети есть! Она там со своим прохлаждается, а мы своих из-за нее почти не видим! Пусть работает нормально или увольняется, и плевать, что мать-одиночка! Ей надо на что-то жить, а нам что, не надо? Если же уколы гуманизма станут слишком болезненными, то можно вспомнить о морали. Нагуляла не пойми от кого, сама виновата. А наша совесть чиста. Мы в законном браке родили законных и здоровых детей, так что нечего на нас чужие проблемы вешать.

— Так а что ребенок? — спросила мама.

— Слава богу, поправился. Перерос свои болячки, как это часто происходит с такими детишками после начальной школы, и, можно сказать, вознаградил мать за все мучения.

— Ну слава богу.

— Насколько я знаю, замечательный парень получился. Красавец, умница, в общем, отрада родительского сердца.

— Нинель Владимировна сказала, что он врач…

— Да, закончил ВМА с красным дипломом и поступил в ординатуру, — кивнула Гортензия Андреевна, — и есть все основания надеяться, что его оставят на кафедре, а не отправят на другую сторону Земли. Это было бы справедливо, он ведь в академию только через армию попал, а не по блату со школьной скамьи, как некоторые. Отдал долг Родине сполна, в том числе интернациональный. Бедная Нинель все два года армии еле живая ходила. Кажется, даже молиться начала. Патриотизм патриотизмом, но не для того она растила сына, чтобы его какой-нибудь душман ухлопал.

Ирина промолчала. Разговор снова сворачивал куда-то не туда. Сначала про детские болезни, теперь про армию, до которой Егору, конечно, еще далеко, но время летит так быстро… Как бы хотелось, чтобы он туда не попал! И Володю с Женей хорошо бы эта доля миновала. На всякий случай Ирина тихонько постучала по столешнице.

— Нет, правда, прекрасный сын, — продолжала Гортензия Андреевна, смеясь, — хотя ничто не предвещало по канонам советской педагогики. Наблюдая, как мать его балует, все предрекали, что вырастет чудовище. Виданное ли дело, каждое воскресенье пирожные для любимого сыночка, каждый день чистая рубашечка и стрелочки на брючках. Ребенок вообще не знал, в какую сторону дверцы шкафа открываются, все ему подавалось в сиятельные ручки. Мать по двадцать лет в одном и том же ходила, зато у ребенка было все самое лучшее из того, что способна достать простая учительница рисования.

— Нинель Владимировна могла себе позволить пренебречь своим туалетом, — улыбнулась Ирина, — при такой красоте хоть лапти и мешок из-под картошки надевай, ничего не испортишь.

— Что, как вы понимаете, не прибавляло ей любви в дружном женском коллективе, — перебила Гортензия Андреевна. — Правда, она никогда не выстукивала для Димочки оценки, это все коллеги отмечали и удивлялись. Учиться он должен был сам, а в остальном ребенок никаких забот не ведал.

— Все-таки надо готовить детей к реальной жизни, — сказала мама, — должны знать, что, когда вырастут, никто с ними цацкаться не будет.

Ирина поморщилась. Знакомое слово больно царапнуло по сердцу.

Этот лозунг в их с сестрой детстве произносился так часто, что можно было вывесить его над входом в дом: «Здесь никто с вами цацкаться не будет!» И здесь не будет, и нигде не будет. И вы вообще никто и никому не нужны, поэтому немедленно мойте пол и не забывайте хорошо учиться. Ирине пришлось отвернуться, чтобы мама не заметила на ее лице злости и обиды.

— С этим трудно спорить, Мария Васильевна, тем более мне. — Гортензия Андреевна стремительным жестом перекинула петли с одной спицы на другую. — Поскольку у меня нет родительского опыта. Но вот вам факт. Весь педагогический коллектив без исключения злорадствовал, как Нинель Владимировна еще нахлебается со своим барчуком, однако же ничего подобного.

За окном стояла мокрая осенняя тьма. Лето прошло, оставив на деревянной решетке окна засохший трупик шмеля. На клумбах цвели еще яркие гладиолусы, зеленела трава, но это был уже последний вздох жизни перед безмолвием зимы.

В детстве лето казалось, да и было, бесконечным приключением, а сейчас закончилось, не успев начаться. Так и вся жизнь, пройдет не заметишь, и самое глупое, наверное, проводить ее за детскими обидами и бесплодными сожалениями. В прошлое не вернешься, не переживешь заново, ничего не исправишь. Да и нужно ли? Бывает ли вообще жизнь идеальной и безоблачно счастливой?

Ирина смотрела в темноту. Всеобщая бабушка со всем своим выводком уже уехала, и очертания ее дома еле угадывались в тусклом свете луны. В решетчатом окне веранды смешно отражалась мама, раскладывающая пасьянс.

— В мое время баловать ребенка считалось самым страшным грехом, — вдруг сказала мама, — лучше было пристрелить дитя, чем потакать его прихотям.

— Естественно, для его же пользы.

— Естественно.

Гортензия Андреевна молча пожала плечами.

— А уж если тебя назвали белоручкой, то впору повеситься, — продолжала мама как бы сама с собой, — сначала думай о родине, потом о себе, умри, но сделай… Я с этим выросла и всю жизнь была уверена, что иначе нельзя, просто невозможно. Самой быть эгоисткой было бы очень позорно, а уж вырастить эгоистками дочерей — значило бы навсегда исковеркать их жизни и лишить нормального женского будущего.

Ирина поняла, что мама, хоть обращается к Гортензии Андреевне, говорит это для нее. Неужели она тоже понимает, что совершала ошибки, и скорбит о том, что исправить их нельзя? Неужели треснула скорлупа идеальной матери? Это ведь больно, очень больно…

— Давайте чайку попьем? — быстро сказала Ирина, и, выходя в кухню, обняла и поцеловала маму, чего не делала уже очень давно.