Капитана Брыксина застали на месте. Тот стоял в окружении танкистов и что-то им втолковывал, поминутно выбрасывая руки перед собой, тем самым как бы подтверждая истину сказанных им слов.

Низкорослый, но резкий в движениях, издали он выглядел подростком. Этому способствовала и его сухощавая, туго обтянутая ремнями фигура с болтавшимся из стороны в сторону офицерским планшетом и глубоко надвинутая на уши фуражка. Но удивительно было даже не это, а его неожиданно скуластое лицо, с острым крючковатым носом, кончик которого едва не касался его верхней губы, тонкой и нервной. Чисто выбритое лицо у Брыксина цвело таким нездоровым алым румянцем, что те, кто его не знал, несправедливо считали его человеком пьющим. И не просто пьющим, а пьющим беспробудно. Хотя на самом деле алкоголь он в рот не брал.

Зимарин, увидев его первый раз, тоже поддался на этот обманчивый вид и сразу же пришёл в неописуемую ярость. Он никак не мог взять в толк, почему этот тридцатисемилетний пропойца возглавляет отдел контрразведки. Узнав же его поближе, Зимарин как-то в беседе с ним честно признался: «Ты меня, Брыксин, извини. Уж больно я был о тебе нехорошего мнения. А всё из-за непривычного цвета твоего лица. — Круговым движением указательного пальца он обвёл своё лицо. — Так что без обид». «Не ты первый, не ты последний», — ответил тогда Брыксин, ничуть не осерчав на него. С тех пор они подружились.

Зимарин остановился, не доходя до группы, терпеливо ожидая, когда капитан закончит разговор.

— …бдительность… так что… и ещё раз, бдительность… чрезмерно внимательны… — донеслись до него обрывки фраз, и Брыксин обернулся, собираясь то ли возвращаться в свой кабинет, то ли ехать куда-то по своим неотложным делам.

— О-о! — радостно воскликнул он, увидев перед собой Зимарина. — Ну, здорово, дружище! — Он оглянулся и, не отпуская его руки, предупредительно отвёл в сторону; приглушая голос до свистящего шёпота, стал с жаром рассказывать: — Пару часов назад звонил Черкасов, приказал тебе в срочном порядке прибыть на железнодорожную станцию. Там имеются кое-какие для тебя сведения, связанные, возможно, с операцией «Призраки». Помнишь, ты со своими ребятами посещал станцию, интересовался, не было ли там какого-нибудь подозрительного человека, на которого они могли случайно обратить внимание? Так вот, у коменданта для тебя имеется некая важная информация. Точнее узнаешь на месте. Да, — спохватился он, собираясь уходить, — если потребуются люди, обращайся. Выделю тебе несколько надёжных человек. Бывай! — Брыксин дружески хлопнул его по плечу, развернулся и быстро зашагал к «виллису», водитель которого, как только увидел направлявшего в его сторону капитана, с готовностью завёл мотор.

Проводив его задумчивым взглядом, Зимарин круто развернулся, быстрой походкой вернулся к своему автомобилю.

— На железнодорожную станцию.

Палыч послушно кивнул, молча включил скорость. Ехать по разбитой дороге, всюду усеянной острыми осколками взорванных снарядов, битого оконного стекла и торчавшей в самых неожиданных местах ребристой арматурой, было не просто. Чтобы случайно не напороться и не пробить колесо, Палыч вёл машину с предупредительной аккуратностью.

Зимарин, погружённый в свои думки, казалось, не замечал его тихого хода, сидел, насупившись; время от времени он то дрожал разлатыми бровями, то жевал обветренные шелушившиеся губы. Не проронил он ни слова даже тогда, когда на пути им повстречались артиллерийские конные упряжки, тянувшие орудия. Ездовые, сидя верхом на лошадях, правили, а сам расчёт шагал рядом, устало передвигал натруженные ноги, давая некоторую возможность усталым животным передохнуть.

Вытянувшиеся длинной живой лентой подводы, выбирая более удобный путь, медленно тащились, петляя между глубокими воронками и высокими насыпями битого кирпича. Лошади хрипели, натягивая постромки, тяжело вздымали лоснившиеся от пота бока, от мокрых спин валил пар. Жёлтая пена, набиравшаяся в паху, ошмётками падала на чёрную землю, вывороченную из-под асфальта. Следом за артиллерийскими упряжками двигались конные подводы, запряженные в телеги, груженные снарядами.

Палыч, едва ли не вплотную прижавшись к стене старого приземистого дома, сложенного из бурого цвета кирпича, остановился, пропуская военный обоз.

— Долгая история, — подал из кузова недовольный голос Ерёменко, вынимая из кармана папиросы. Прихватив одну зубами, он протянул пачку Семакину. — Закуривайте, Игорь Валентинович.

От пачки остро пахло табаком, и Семакин с отвращением отвернулся.

— Как знаешь, — пожал плечами Ерёменко, прикурил и, должно быть, чтобы подразнить товарища, принялся с удовольствием пускать сизые колечки дыма вверх, лукаво поглядывая на сидевшего на скамейке напротив лейтенанта.

— Палыч, — окликнул старшину Семакин, — может, в объезд двинем? Сколько нам здесь ещё загорать?

— Можно и в объезд, — не сразу отозвался Палыч, вытягивая шею, чтобы разглядеть замыкающую обоз подводу. — Даже, наверное, нужно, — сделал он своё умозаключение и стал осторожно сдавать назад. — По улице Свободы, думаю, можно без помех проехать. А там…

Он не успел договорить, как вдруг где-то в глубине раскинувшегося на обширной площади города застучали скорострельные зенитки. Внезапно над крышами домов раздался нарастающий рёв авиационного двигателя, и через мгновение в безоблачном небе появился двухмоторный вражеский штурмовик Hs-129, имевший прозвище «Консервный нож».

Он стремительно пронёсся мимо, но потом, очевидно, разглядев конные упряжки, развернулся и спикировал на них, обрушив всю мощь своих крупнокалиберных пулемётов и пушек. Смертоносные пули в несколько строчек прошили дорогу, словно вдруг заработала огромная швейная машинка. Пули выбивали кусочки асфальта, которые брызгами разлетались в разные стороны, поднимали фонтанчики белёсой цементной пыли и кирпичной красной. Лошади испуганно взвились на дыбы, и ездоки никак не могли их успокоить. Обезумевшие от ужаса животные ржали, страшно скаля жёлтые зубы, оборвали постромки и галопом понеслись по улице, развевая разномастные гривы. Третья пара лошадей, находившаяся у самого орудийного щитка, всхрапывая, попятилась и свалилась в воронку, увлекая за собой орудие. Другую пару вороных пули искромсали до костей, мясо висело безобразными лохмотьями, и чёрная кровь ручейками обильно стекала по крупу, собираясь под их тушами большой лужей.

Под угрозой быть атакованными штурмовиком у Палыча пропало всякое желание осторожничать; резко сдав назад, он вывернул руль так, что внедорожник практически развернулся на крошечном пятачке. Потом Палыч вдавил педаль газа в пол, отчего «додж» за какие-то минуты развил такую скорость, которую в него изначально заложили американские инженеры и, подпрыгивая на неровностях, бешено помчался по улице, ловко лавируя между воронками и грудами щебёнки и кирпича. Ерёменко и Семакин от тряской и опасной езды крепко вцепились в металлическое ограждение кузова, с волнением поглядывали в небо, где в любой момент мог появиться прорвавшийся сквозь заслон наших зениток немецкий самолёт.

Пока расчёты пытались удержать лошадей, один из артиллеристов, вскинув винтовку, принялся лихорадочно палить в самолёт, который то и дело заходил на новую и новую атаку, поливая сверху людей и животных смертоносным свинцом. Солдат стоял возле воронки, не прячась, обуреваемый праведным гневом. Он был словно заговорённый: пули цокали рядом, не причиняя ему вреда. Были убиты ещё четыре или пять лошадей, несколько солдат, но по какой-то необъяснимой причине, что иначе как чудом не назовёшь, обходили его стороной.

Кровно обиженный такой несправедливостью немецкий лётчик снизился до самого минимума, на который хватило смелости. Удерживая самолёт на высоте второго этажа, он летел между домами навстречу отважному солдату. Теперь они были один на один. Парень тщательно прицелился и нажал на курок, но вместо выстрела послышался сухой щелчок винтовочного затвора. Но и тогда, когда патроны у него закончились, он не убежал трусливо, а встретил свою смерть лицом к лицу. Он стоял непоколебимо, как скала, с ненавистью глядя в лицо приближающего фашиста, которого очень хорошо успел разглядеть. Они были с ним ровесники. Только один был комсомольцем и сражался за свою социалистическую Родину, а другой был жестоким капиталистическим завоевателем, не имевшим в душе ничего человеческого, готовым по первому приказу своего бесноватого фюрера идти убивать ни в чём не повинных людей.

Немецкий лётчик нажал гашетку: пули ударили в грудь артиллериста, вспарывая пропахшую потом, потерявшую свой изначальный цвет, вылинявшую гимнастёрку. Одна из пуль, угодившая точно в орден Славы третьей степени, пробила его насквозь, покорёжив лучи пятиконечной звезды, глубоко вошла в сердце. Наверное, если бы в этот миг солдат смог поднять руку, он непременно бы коснулся кончиками своих пальцев подбрюшья самолёта. Но он задёргался из стороны в сторону туловищем, из простреленной раны цевкой брызнула алая кровь, и парень, выронив винтовку, упал на спину. Он лежал и смотрел в солнечное жаркое небо голубыми, прозрачными, как хрустальная родниковая вода, глазами. Штурмовик стремительно пронёсся над трупом, немного пролетел вдоль улицы и круто взмыл вверх.

А в это время Палыч упорно продолжал давить на газ, с каждой секундой отдаляясь от опасного места. Позади уже осталась центральная площадь, расположенная в двух километрах, как неожиданно откуда ни возьмись над ними появился штурмовик.

Контрразведчики не могли знать о том, что немецкий лётчик, расправившись с артиллерийскими упряжками, случайно заметил с высоты одинокую машину, которая на большой скорости неслась по улицам пустынного города. Судя по солидному американскому тяжёлому внедорожнику «Додж WC-52», в нём находился командный состав Красной Армии одного из полков или даже дивизии.

Упустить возможность расстрелять советских офицеров лётчик не мог. Он сделал «мёртвую петлю» и пошёл в атаку, едва ли не вертикально падая с неба, словно коршун. Но и Палыч, воевавший на фронте с самого начала, был в своих делах непревзойдённый ас: интуитивно чувствуя ответственный момент, когда вот-вот раздадутся первые выстрелы, он резко кидал машину то влево, то вправо, а то вдруг жал тормоз, и штурмовик с рёвом проносился над ними, не успев достаточно хорошо прицелиться.

— Врёшь… не возьмёшь! — цедил сквозь оскаленные зубы Палыч, судорожно вцепившись в баранку, бросая мимолётные взгляды на серую тень от самолёта, стараясь предугадать, с какой стороны произойдёт новая атака. — В носу у тебя, сволочь, не кругло…

Семакин на коленях добрался до ящика, достал из него автомат ППШ. Широко раскорячив для устойчивости колени, чтобы не так болтало, стал короткими очередями стрелять в самолёт на подлёте. Но, как он ни старался удержаться в одном положении, на крутых поворотах всё равно валился на бок или скользил по днищу кузова. Тогда он поднялся на ноги и, держась левой рукой за ограждение борта, принялся стрелять в самолёт, держа автомат одной правой. Сгибая ноги в коленях, пружиня, ему в какой-то момент удалось всё же попасть: сквозь нарастающий рёв авиационных двигателей было отчётливо слышно, как пули, цвикнув, срикошетили, отскочив от металлического крыла, не причинив штурмовику даже незначительных повреждений.

Ерёменко с досадой махнул рукой.

— Бросай ты это дело, Игорь, — разочарованно прокричал он, всё это время с волнением наблюдая за его действиями. — Только патроны напрасно расходуешь.

Семакин устало повалился в угол, вытянув ноги, расположил автомат между коленей.

Неизвестно как долго продолжалась бы охота на беззащитный автомобиль, не догадайся Палыч спрятаться в арке, ведущей во двор бывшей усадьбы какого-то дореволюционного чина. Увидев массивную арку, проходившую под кирпичным двухэтажным домом, он так повернул руль, что «додж» едва не опрокинулся. Колёса с левой стороны оторвались от земли буквально на полметра, а правые с противным визгом резины скользнули по асфальту, будто на шершавом льду, и внедорожник ловко влетел в тесную арку, чудом уместившись между стен, правда, чуточку поцарапав борта.

Самолёт ещё немного покружил, потеряв из виду машину, и полетел на свой аэродром, должно быть, рассчитывая по дороге истратить остатки боекомплекта на другие цели. Только ему было не суждено вернуться в родную гавань, потому что зенитчики его уже ждали. Не успел штурмовик вылететь на бреющем полёте из-за островерхих железных крыш трёх- и четырёхэтажных домов, как по нему тотчас открыли шквальный огонь. Разрывы шрапнели вспыхивали в синем небе белыми кудрявыми облачками.

Самолёт резко пошёл на снижение, открыв ответный огонь, стараясь нанести существенный урон советским зенитчикам. Крупнокалиберные пули ровными цепочками прошивали высокие брустверы и мешки с песком. Штурмовик стремительно пронёсся над позициями зенитчиков; казалось, что немецкому лётчику сегодня как никогда способствует удача, но вдруг самолёт клюнул носом раз, другой, оранжевое пламя охватило один из моторов, и за штурмовиком потянулся длинный тёмный хвост дыма. Пока лётчик возился с заклинившим от осколков фонарём, пытаясь выбраться наружу, самолёт с нарастающей скоростью врезался в склон пологого холма; высоко вверх взметнулся дегтярно-чёрный клуб дыма, словно на лысом, с выгоревшей дочиста травой холме за какой-то миг вырос кряжистый дуб, широко раскинув крону.

Равнодушно поглядывая в ту сторону, один из пожилых зенитчиков в звании рядового тылом ладони вытер испарину на лбу, потом, поочерёдно зажимая ноздри, деловито высморкался и сказал:

— Долетити, пацюк!

…Палыч выехал из-под арки, щурясь, посмотрел в чистое небо и сокрушённо качнул головой.

— Всё со мной бывало… Я так понимаю, на то она и война. Но чтобы специально на меня охотились, как за каким-нибудь безмозглым зайцем, такое со мной впервые. Вот ведь вражина.

Он взглянул на Зимарина, ожидая, что он скажет на его слова, но тот сидел как ни в чём не бывало, снова находясь в своих потаённых мыслях. «Вот ведь выдержка у человека», — немного завистливо подумал о нём Палыч, со вздохом включил скорость… и снова поехал с аккуратной предупредительностью, опасаясь за резину, которую достать было не так-то легко. И это несмотря на помощь Советскому Союзу богатой Америки.

Ерёменко опять закурил, не отказался в этот раз и Семакин.

Наконец они выехали за город, и вот тут уж Палыч осторожничать перестал, снова дал волю машине. «Додж» пылил по просёлочной дороге, направляясь в сторону железнодорожной станции, находившейся в нескольких десятках километров от города. Когда проезжали место, где стояла сломанная трёхтонка с американской тушёнкой, Палыч вскользь бросил:

— Забрали машину…

Солнце припекало. На открытой местности укрыться было негде, и офицеры расстегнули верхние пуговицы гимнастёрок, чтобы почувствовать хоть какое-то облегчение.

Вдыхая свежий воздух, а не тот прогорклый, с запахом устоявшегося сгоревшего пороха, который плотным покрывалом окутывал недавно освобождённый разбитый город, глядя по сторонам, где зеленела чуть подвялая, но ещё достаточно сочная трава, Палычу неожиданно пришла в голову совершенно шальная мысль: «А ведь может статься так, что в любую минуту на нас опять может налететь вражеский самолёт, или выстрелит спрятавшийся где-нибудь в засаде снайпер, и все мы тогда погибнем. На войне это обычное дело». И перед его внутренним взором тотчас встала, как живая, картина: на цветущей поляне лежит убитый снайпером совсем юный солдатик из только что прибывшего пополнения, который ни одного фашиста в глаза ещё даже не видел. Убитый немецким снайпером солдатик лежал, плотно прижавшись щекой к траве, и у его бледного лица, отмеченного уже смертью, на тёплом ветру качалась белоснежная ромашка с жёлтой, как солнце, бархатной сердцевиной. Паренёк этот, по всему видно, даже и не понял, что с ним произошло, потому что всё так же мило продолжал улыбаться и после своей скоропостижной смерти. Война ужасна своей непредсказуемостью, никогда не знаешь, что тебя ждёт через какую-то секунду… а то и миг.

В лесу стало немного прохладнее, до головокружения запахло смолой, сосновой хвоей и цветами, густо рассыпанными на крошечных полянках, похожих на цветные узбекские ковры. Такие Палыч однажды видел на ВДНХ в Москве, когда гостил у своего брата-профессора.

Неожиданно дорогу им на повороте перегородил самодельный шлагбаум. Он был сделан на скорую руку из длинной берёзовой жерди, с висевшей на нём для противовеса гусеницей от тяжёлого немецкого танка. Из небольшой будки, сварганенной каким-то умельцем из необструганных сосновых досок, сейчас же вышел молодой лейтенант в сопровождении автоматчика. Несмотря на свой возраст, дело своё лейтенант знал досконально: пока тщательно проверял документы, не стесняясь, поминутно бросал изучающий, сосредоточенный взгляд на лица контрразведчиков, стараясь распознать в них скрытых вражеских лазутчиков или настоящих советских офицеров. Убедившись в подлинности документов, вернул их хозяевам.

— Можете проезжать, товарищ капитан, — разрешил лейтенант и лихо козырнул, отрывисто бросил руку к козырьку фуражки, распорядился: — Дементьев, шлагбаум!

Придерживая блестевшие от жира сальные старые вожжи, должно быть, раздобытые в хозвзводе, автоматчик приподнял жердь.

От блокпоста до железнодорожной станции оставалось три километра. Их Палыч преодолел довольно быстро, хотя и пришлось ему немного задержаться, когда переезжал глубокую лужу. Натужно рыча, утопая в вязкой грязи всеми четырьмя колёсами, дрожа корпусом, как в лихорадке, «додж» с трудом, но сумел выбраться из гиблого места. Далее шла обычная колея, что для внедорожника помехой не являлось. С необыкновенной лёгкостью он нёсся по дороге, молодым козликом подпрыгивал на ухабах.

У станции была ещё одна проверка документов, и вот они наконец на территории крупного железнодорожного узла.

На путях стояли эшелоны, пыхтели пузатые, покрытые копотью и толстым слоем сажи паровозы. Из труб валил чёрный дым, застилал небо над станцией серыми клочковатыми облаками, которые из-за безветрия стояли на одном месте. Тень от них падала на землю, и оттого, что и без этого всё вокруг имело тёмные тона и смурые краски, вкупе с этими тенями и грязными облаками станция выглядела хмуро и насупленно, как обычно бывает перед дождём, когда собираются грозовые облака.

Кроша сапогами щебень, медленно прохаживались вдоль вагонов военные патрули, милиционеры и сотрудники органов безопасности. Сновали взад-вперёд солдаты и офицеры с вещмешками за спиной, загружались в вагоны роты, полки, кто-то, наоборот, выгружался, добравшись до места назначения; другие бежали с котелками и вёдрами за кипятком к водонапорной башне.

Там уже собралась длинная очередь, слышались громкие голоса, смех, время от времени переходящий в дружный хохот со свистом и радостными возгласами. В таких компаниях всегда находится какой-нибудь баламут-шутник, способный развеселить кого угодно. Наскучавшиеся по мирной жизни, по своим близким и родным, фронтовики его принимали благосклонно, чтобы хоть на какое-то время ощутить себя свободным человеком, и со всеми вместе проникнуться искренним чувством, что победа обязательно будет за нами. Это стоит дорогого!

В небесном просторе, где гулял только верховой ветер, плыли редкие белоснежные облака да солнце слепило сквозь плексигласовые фонари глаза лётчикам, барражировали невидимые с земли из-за густых собравшихся облаков смога истребители; звук их двигателей то усиливался, то отдалялся, то пропадал совсем.

Зимарин, Ерёменко и Семакин пошли разыскивать коменданта станции, а Палыч привычно остался у машины. Проходя мимо паровоза, офицеры попали под струю пара, с шумом выпущенного пыхтевшим паровозом. Белёсое облако, состоявшее из мелких водяных капелек, попало им на лица, и было ощущение, что они случайно угодили под скоротечный дождь.

— Ты смотри-ка! — обрадованно воскликнул Ерёменко. — Я сегодня как раз не умывался. — Он вынул из кармана мятый платок, тщательно вытер мокрое лицо. — Красота.

Но Зимарин его восторга не разделил, промолчал, лишь недобро покосился на высунувшегося из окна помощника машиниста.

— Это у них шутка такая, — сказал с усмешкой Семакин и, приотстав, погрозил кулаком парню, чьё чумазое, в чёрных разводах от угля лицо невинно смотрело на них из кабины. Помощник машиниста развёл грязными руками, давая понять, что он тут ни при чём.

Тогда Семакин поднял с земли округлый гладкий камешек и запустил им в парня. Вихрастая голова тотчас скрылась в глубине кабины, а из окна высунулось сердитое лицо машиниста, в нахлобученной по самые брови железнодорожной фуражке. Он грозным взглядом из-под лохматых бровей окинул молоденького лейтенанта, хмыкнул и, повернувшись внутрь тесной кабины, что-то сказал своему помощнику: поезд запыхтел, и состав медленно тронулся, скрипя буксами.

Сколько вот таких юных добровольцев в войну отправилось сражаться на фронт с коварным врагом, не успев доиграть в свои игры, до конца ещё не расставшись со счастливым детством. И такие маленькие происшествия, случавшиеся всюду по необъятной Стране Советов в те военные грозовые годы, были просто необходимы, чтобы окончательно не сойти с ума.

Семакин отвлёкся на какое-то незначительное время, а на душе у него стало до того хорошо и светло, что дальше он уже шагал с заметным оживлением, испытывая внутри некий подъём, как будто за спиной выросли крылья.

— Чего сияешь, как медный пятак? — поинтересовался Ерёменко, когда он догнал товарищей.

— Та-ак, — неопределённо протянул Семакин, тая в уголках губ улыбку.

Комендант станции размещался в полуподвальном помещении бывшего вокзала, разбомблённого едва ли не до основания прямым попаданием тяжёлой авиабомбы, при вражеском налёте в начале войны. Крошечные узкие окна располагались на уровне перрона, считай, у самой земли. Дневной свет сюда если и проникал, то был он довольно тусклым, как будто шёл через мутное стекло. Впрочем, стёкла и на самом деле были покрыты вековой пылью, и, как видно, ни у кого из числа хозобслуги не возникло желания их вымыть. Мимо по перрону то и дело ходили военные: виднелись лишь их сапоги до голенищ. От топота тяжёлых кирзовых сапог плохо прикреплённые стёкла дрожали и жалобно вызванивали.

Комендант станции стоял возле хлипкого на вид стола и с кем-то громко разговаривал по телефону, временами переходя на крик. С нервами у него, судя по поведению, было не всё в порядке, по крайней мере, в эту минуту. Набрякшие от негодования полные щёки, покрывшиеся розовыми пятнами, тряслись, ноги в коленках ходили ходуном; не замечая за собой, он всё время с силой ударял костяшками сжатых в кулак пальцев по крышке стола.

— А я говорю, что у меня нет лишних людей. У меня даже ремонтная бригада не до конца укомплектована. Нет, нет и нет! В данное время они ремонтируют пути на восьмом километре. Да как вам не совестно меня напрасно в чём-то обличать… винить. Мы, в конце концов, делаем одно общее дело, трудимся на нашу победу. Зелёную улицу дам… Дам, сказал, — возвысил он голос. — Тут без вопросов. Без вопросов, говорю…

Комендант в раздражении бросил эбонитовую трубку на аппарат, недолго постоял, глядя прищуренными злыми глазами в узкую прорезь окна, потом поправил трубку, аккуратно поместив её на чёрном телефоне и обернулся. Он ничуть не удивился, увидев перед собой контрразведчиков, лишь всей грудью вздохнул и хмуро сказал, как бы пожаловавшись:

— Не понимают они нашей специфики работы… И понимать не хотят. Слушаю вас.

— Это мы вас слушаем, — чуть раздражаясь, ответил Зимарин.

— Да-да, — растерянно закивал комендант, как видно, всё ещё находясь под впечатлением недавнего разговора. — Я вспомнил вас…

Вид у коменданта был довольно неопрятный: мятый китель висел на нём мешковато, волосы на его несоразмерно большой, относительно худого туловища, голове были всклокочены, как будто он только что проснулся и не успел привести их в порядок. Но красные глаза с припухлыми под ними фиолетовыми мешками говорили о том, что он в последнее время не спал, а если и приходилось спать, то урывками. Давно не чищеные, с пятнами мазута и креозота офицерские сапоги, с заправленными в них лоснящимися на коленках галифе, натянутыми на его неожиданно полные, как у бабы, ноги, выглядели словно меха гармошки, надорванный правый подполковничий погон с двумя крупными звёздами висел вкось, неряшливо торчали белые нитки.

Из всего его облика Зимарин сделал вывод: комендант всю жизнь был гражданским лицом и военную форму носить не привык. А если и занимал в довоенное мирное время так же должность начальника железнодорожной станции, что, скорее всего, так и было, то в силу того, что там к форме отношение не такое строгое, то какой с него может быть спрос сейчас? Работу он свою выполняет, и выполняет, надо сказать, на совесть, придраться не к чему. Раньше как-то об этом Зимарин вовсе не задумывался, наскоро встречаясь с подполковником Пениным практически на ходу, и совсем не обращал внимания на его вид.

— Борис Кузьмич, — обратился к нему Зимарин уже более спокойным тоном, — Черкасов мне сообщил, что у вас имеется для контрразведки важная информация… Уж не знаю, какая, но думаю, что вы хотите нам сообщить нечто полезное. Мы вас слушаем.

— Да-да, — снова затряс взлохмаченной головой заметно расстроенный комендант. — Дело в том, что младший сержант Дурулёв не далее как вчера заметил, по его словам, блеск от бинокля… в лесу. О-очень всё это подозрительно. А с того дня как вы сюда приезжали, я места себе не нахожу, хотя охрана станции у нас поставлена на высоком уровне. Вот я и думаю, а вдруг это те самые диверсанты, которыми вы интересовались? Впрочем, Дурулёв вам сам всё расскажет. Идёмте.

Он взял со стола свою фуражку, верх которой был осыпан пеплом, и направился к выходу, на ходу нахлобучив её по самые уши. Его походка была неожиданно быстрой, деловой, что, однако, Зимарина не удивило, потому что война не давала никому расслабиться.

Кроша щебёнку на путях каблуками, они пересекли рельсы, прошли вдоль вагонов, затем подлезли под ними, сокращая дорогу, миновали пакгаузы и вышли на другую сторону обширной территории станции.

— Видите вон ту вышку? — указал подполковник в дальний угол, где проходила натянутая на столбы в несколько рядов колючая проволока, а на высоких сваях виднелась небольшая огороженная досками квадратная площадка, крытая от ненастья сосновым горбылём. — А человека видите на ней? Это он самый сержант Дурулёв и есть.

Неожиданный паровозный гудок сбоку заставил контрразведчиков отпрянуть в сторону. Мимо, сипло пыхтя от натуги, двигался паровоз, тянул за собой платформы с танками. На броне сидели танкисты, курили, с молчаливой сосредоточенностью слушали молодого солдатика в сдвинутом на затылок шлеме, который умело играл на губной гармошке что-то волнительное, хватающее за сердце.

— Артист однако, — негромко произнёс Ерёменко, под глазом у него дрогнул живчик, и он часто-часто замигал, прикусив нижнюю губу.

С волнением вслушиваясь в отдаляющиеся музыкальные звуки, офицеры проводили долгим взглядом уходивший на фронт эшелон, пошли дальше. У вышки они остановились.

— Дурулёв, — крикнул подполковник Пенин, запрокинув голову, придерживая ладонью фуражку, — тут с тобой товарищи желают поговорить!

Сержант по пояс свесился через ограждение, заглянул вниз.

— Спуститься не могу. Служба, — отозвался он. — Пускай сами поднимаются. Да и видно отсюда лучше…

По узкой вертикальной лестнице контрразведчики поднялись на вышку. Комендант с минуты постоял внизу, нерешительно переминаясь с ноги на ногу, потом повернулся и торопливо зашагал к себе, смешно, как-то по воробьиному перепрыгивая через рельсы.

— Ну что ж, Дурулёв, давай рассказывай, чего ты там видел, — сразу же перешёл к делу Зимарин, как только они очутились на площадке, продуваемой со всех сторон. — Со всеми подробностями.

— Значит, стою я вчера на вышке, — приступил к своему повествованию сержант, видя неподдельный интерес контрразведчиков, проявленный к его словам, сказанным коменданту. От волнения у него даже выступили заметнее веснушки, бессчётно усыпавшее его круглое лицо в обрамлении огненно-рыжих, как листья клёна по осени, отросших волос, видневшихся из-под просторной каски. — Значит, стою, как обычно, оглядываю из бинокля прилегающие окрестности на наличие вражеских диверсантов и других… шпионов разных мастей. И вдруг замечаю блеск во-о-он в той стороне, — указал он пальцем в направлении лесного массива, раскинувшегося километрах в двух-трёх от станции. — Он хоть и блеснул на какую-то долю секунды, но я сразу догадался, что это линзы от бинокля. А уж я в этом разбираюсь будь здоров, товарищ капитан…

— Это почему ж? — заинтересовался Зимарин, невольно проникнувшись добрыми чувствами к деревенскому пареньку, располагавшему к себе своим простодушием и разговорчивостью. — Мог ведь и ошибиться.

Лицо Дурулёва распахала широкая улыбка.

— А я, товарищ капитан, два года был снайпером. Так что в этом деле разбираюсь досконально. А навыки, как говорится, не пропьёшь…

— Как же ты сюда попал? — не сдержался удивлённый Семакин, влезая в разговор.

— Ранение я получил, когда с одним немецким снайпером на поединок вышел, — без всякого бахвальства, как само собой разумеющееся пояснил сержант, пожав плечами. — Долго я его подстерегал… Но и он меня тоже стерёг… Мы с ним и сошлись, кто кого… Месяца два друг друга выслеживали…

Семакин даже подался вперёд, услышав такую новость.

— И кто кого?

Сержант Дурулёв значительно похлопал себя веснушчатой ладонью по груди, где рядом с медалью «За отвагу» находился орден Славы третьей степени.

— За ликвидацию вражеского снайпера. У него знаете, сколько зарубок на прикладе было. Более двухсот пятидесяти. «Делай то, что, на взгляд противника, невозможно. Чаще ставь себя на его место. Учись у врага!». Так мне говорил мой инструктор Ахат Ахметьянов. Тогда этот фриц пробил мне лёгкое… Рана зажила, но периодически кашляю… Какой из меня теперь снайпер? Вот сюда меня и определили. Я вот и думаю, может, это диверсант на сосне сидел? Нам постоянно политрук на политзанятиях рассказывает о засланных к нам парашютистах… А вы, товарищ капитан, как думаете, кто это мог быть на самом деле?

— Ну-ка, укажи мне, где эта сосна находится, — распорядился Зимарин, принимая от сержанта бинокль и пристраивая его к глазам. — Ну…

Дурулёв вытянул руку, указывая направление.

— Видите тёмное зелёное пятно, а в середине тоже зелёное, но более светлое? Видите, по правую и левую стороны торчат макушки высоченных сосен? А вот между ними сосна поменьше, они как бы её закрывают своими лапами. Смотрите на берёзы, у них видно, как листья трепещут, на солнце переливаются. А вы возьмите чуточку выше…

— Та-ак, вижу… вижу!

— На этой сосне я и заметил отблеск от окуляра мощного бинокля. Скорее всего, артиллеристского.