За разговорами не заметили, как дошли; только что их окружали живые деревья, и вдруг лес закончился, и глазам контрразведчиков неожиданно открылось гнетущее зрелище. Глухая городская окраина представляла собой обширное кладбище разбитых авиабомбами и артиллерийскими снарядами ещё недавно исправных домов, от которых теперь остались лишь закопчённые печные трубы да кое-где виднелись чёрные остовы не сгоревших до конца брёвен. И лишь у самого леса каким-то чудом сохранился заброшенный приземистый дом. От взрыва один угол у него сильно осел, но рубленый, крытый ржавой жестью, выглядел он всё равно добротно. Закрытые ставнями окна были крест-накрест забиты почерневшими от дождей и времени гнилыми досками. Наружная дверь, висевшая на кованых ржавых петлях, была распахнута настежь и при каждом порыве ветра жалобно скрипела. Судя по мутному письму на выцветшей фанерной вывеске, до войны здесь располагалась скобяная лавка.

— Проверь, — кивком щетинистого подбородка Зимарин указал Семакину в сторону лавки.

Проворно переместив ППШ из-за спины на грудь, лейтенант побежал к дому, держа автомат наизготовку.

В сухом помещении стоял устойчивый спёртый запах затхлости и мышиного помёта, а ещё неуловимо тонко пахло конским потом и конскими же испражнениями, высохшие окатыши которых валялись повсюду. Вся обстановка без слов говорила о том, что немцы использовали бывшую лавку под конюшню, до того как сломя голову и сверкая пятками бежали при наступлении советских войск.

А ещё здесь валялись окровавленные бинты, скомканная маслянистая бумага, окурки цигарок, упаковки от концентрированных продуктов и другие предметы, которые всегда остаются после присутствия солдат. Не было им никакого дела до зловонных запахов, сильно пропитавших за два года эти бревенчатые стены: здесь труженики войны прятались от дождя, здесь спали, свернувшись в шинелях, и здесь же варили себе кашу или суп и тут же с удовольствием ели, скребя алюминиевыми ложками по дну котелков.

Семакин невольно улыбнулся, подумав о том, что ничто не может сломить русского солдата, любые трудности, даже, казалось бы, самые безнадёжные, он преодолеет: всё ему нипочём. Заметив оброненный нерадивым фашистом при отступлении ребристый газбак с противогазом, он с удовольствием поддел его ногой, с силой отправил в дальний угол, где перепревал лошадиный навоз.

Он было уже направился к выходу, как вдруг в сенцах на глаза ему попалась порожняя банка из-под американской тушёнки, вдавленная каблуком в лошадиный помёт. По этикетке со свиной жирной головой на её боку Семакин предположил, что банка оставлена разыскиваемыми ими диверсантами. Подавляя отвращение, лейтенант поднял сплющенную жестянку, понюхал; в ноздри густо ударило свиным жиром и лавровым листом, что однозначно говорило о том, что находившийся в ней продукт недавней свежести. «Проголодались, сволочи, — подумал он с охватившей его лютой злобой. — Война войной, а завтрак по расписанию». Он широко размахнулся и шваркнул банку о стену. Она ударилась о сухое бревно и со звоном покатилась по полу, подскакивая на устилавшем его мусоре.

— Были они здесь, — вернувшись, хмуро доложил он Зимарину. — Жрали… сволочи.

— Скорее всего, от кого-то прятались, — выдал неожиданную версию капитан. — А заодно уж… жрали. Дождались, когда люди уйдут или… наоборот, соберётся их больше. А потом незаметно смешались с толпой и ушли в город. Значит, кто-то их мог видеть.

Метрах в ста от них, в начисто сгоревшем палисаднике, против полуразрушенной кирпичной трубы, где глубоким проёмом зияла широкая осыпавшая воронка, используя её как естественное укрытие, солдаты устанавливали зенитную пушку. Контрразведчики направились к ним. Подошли. Несколько секунд офицеры с уважением наблюдали, как зенитчики с профессиональной сноровистостью и быстротой разворачивали орудие, не обращая ни них ни малейшего внимания.

— Бог в помощь, — громко сказал Зимарин, стараясь шуткой расположить солдат.

Пожилой старшина с обвислыми седыми усами медленно выпрямил узкую спину с мокрыми от пота тёмными кругами на гимнастёрке. Великоватая для его косматой головы линялая пилотка с потускневшей звездой была нахлобучена по самые уши. С любопытством поглядывая светлыми в морщинках глазами на контрразведчиков, тая в уголках сухих потрескавшихся губ улыбку, в тон ответил:

— Бог-то Бог, сам бы помог. — И, обернувшись к товарищам, устало сказал: — Ребяты, перекур.

Неторопливыми, но расчётливыми движениями он вынул из кармана галифе затёртый до бурого цвета тряпичный кисет, с неспешной основательностью свернул из клочка газеты цигарку, закурил, с удовольствием пыхнул сизыми клубами дыма. Удобно привалившись боком к жирному, пахнущего сгоревшим порохом земляному склону воронки, выжидательно замер, снизу вверх поглядывая на капитана. Расчёт тоже расположился на перекур в самых живописных позах, переводя тревожные взгляды с одного на другого.

— Товарищи, — начал было Зимарин и сейчас же поморщился от своих высокопарных слов, на секунду замолчал, затем уже обратился к солдатам, которые в большинстве своём находились едва ли не в юном возрасте, совсем по-отечески: — Парни, может, из вас кто-нибудь видел здесь двух офицеров? Один собой рослый, с тяжёлым вещмешком за спиной, другой на вид задохлик в очках?

Старшина плюнул в зачерствелую мозолистую ладонь, тщательно загасил о слюну окурок цигарки, потом смял её в пальцах и уже тогда бросил себе под ноги, придавил каблуком кирзового сапога.

— Сами-то вы кто будете? — неожиданно поинтересовался он, подозрительно прищурившись. — А то ведь знаете, как бывает…

Ничего обидного и предосудительного в его словах Зимарин не нашёл, потому что они находились в оперативном тылу, всего лишь в какой-то сотне километров от передовой. Капитан даже мысленно похвалил пожилого, повидавшего жизнь старшину за бдительность. Он вынул из нагрудного кармана красную книжку со строгой чёрной тиснёной надписью: «Главное управление контрразведки СМЕРШ», развернул. Семакин и Ерёменко тоже показали свои удостоверения.

Старшина со знанием дела внимательно прочитал и отрицательно мотнул головой.

— Нет, не видели. — И пояснил: — Мы только что прибыли. Может, кто-нибудь из ребят видел? Там другие расчёты разворачиваются. — Он указал заскорузлым пальцем далеко в сторону, где вокруг зенитных орудий копошились люди, повторил, как Зимарину показалось, с сочувствием: — А мы нет… не видели.

Но и опрос других зенитчиков ничего не дал. Собственно, из контрразведчиков никто особо и не питал надежды, что кто-то из солдат в столь нервозной обстановке, когда незамедлительно, в наикратчайшее время требуется развернуть зенитные орудия на означенных позициях, обратит внимание на двух офицеров, одетых в советское обмундирование. На лбу у них не написано, что они агенты абвера. А офицеров всевозможных возрастов по нынешним временам по всей огромной стране хоть пруд пруди, тем более в оперативном тылу, где в последние месяцы сосредотачиваются части различных родов войск для крупного наступления.

— Ну, что ж, парни, — с трудом разлепляя ссохшиеся губы, с видимым сожалением проговорил Зимарин, внезапно почувствовав, как он сильно устал за эти беспокойные дни, измученный бессонными ночами и напрасными ожиданиями, — идёмте в комендатуру. Палыч теперь нас заждался.

— Да и горяченького не мешало бы что-нибудь порубать, — мечтательно произнёс Ерёменко и тотчас сглотнул невольно набежавшую слюну. — В животе уже кишка с кишкой дерётся.

* * *

Комендатура располагалась в центре Обояни, на улице Подвойского, в трёхэтажном обшарпанном здании старинной постройки. Вытянутые арочные окна украшали вычурные резные наличники из красного обожжённого кирпича. А вот сами крестообразные рамы были почему-то с маленькими глазками и издали выглядели так, как будто окна подслеповато щурились. Однако этот на первый взгляд вопиющий недостаток и послужил основной причиной, чтобы разместить в здании военную комендатуру: все стёкла во время бомбардировки города уцелели, и не надо было заморачиваться о том, чтобы их вставлять. Но и, конечно, свою роль сыграло то, что невысокое незаметное здание было вполне пригодным к эксплуатации, чего не скажешь о других… Всюду в городе виднелись страшные следы бесхозяйственности и разрушения.

Добираться до комендатуры с городской окраины пешим порядком было не менее полутора часов. А если брать во внимание, что контрразведчики за эти дни устали неимоверно, были похожи на серые живые тени, то и все три. К тому же стало нещадно припекать полуденное солнце.

— Сейчас бы Палыч со своей машиной пришёлся нам как нельзя кстати, — со вздохом произнёс Ерёменко, с видимым усилием передвигая натруженные ходьбой ноги, глядя тоскливым глазами вдоль длинной до бесконечности улицы, там и сям поперёк заваленной грудами битого кирпича от обвалившихся стен четырёхэтажных домов, находившихся по обе её стороны.

Семакин искоса посмотрел на него, но ничего не ответил, потому что лень было даже языком ворочать. Ему очень хотелось курить, но как только он представил прогорклый вкус табака во рту на голодный желудок, то содрогнулся от отвращения. Зато Зимарин хоть и находился с ними в равных условиях, а может, и более уставшим в силу своего возраста, однако падать духом вовсе не был расположен.

— Самое время мысли в порядок привести, — дал он нужный совет, как можно использовать для дела сложившуюся ситуацию. — А подумать есть над чем.

Чего они никак не ожидали, так это того, что услышат в этом разрушенном до основания пустынном месте звук мотора. Он прозвучал для них как песня, как надежда на лучший исход. Из-за развалин выехала гружённая кирпичом полуторка. Машина еле ехала, переваливаясь с боку на бок, наезжая колёсами на щебень и горки колотого кирпича, содрогаясь и неимоверно рыча от напряжения.

— А жизнь-то, кажется, налаживается! — воскликнул Ерёменко, скалясь в довольной улыбке; торопливо шагнул на дорогу и взмахнул рукой. — Дружище, подкинь до комендатуры! — попросил он водителя, когда тот остановился.

— До комендатуры не могу, товарищ старший лейтенант, — отказал водитель, высунув наружу азиатское скуластое лицо с узкими прорезями карих глаз, спрятавшихся в глубине запавших морщинистых глазниц. — Не по пути. Там вам ещё придётся пару кварталов топать.

— А хоть и так, — не стал настаивать Ерёменко, у которого от усталости уже подкашивались ноги.

— Тогда поехали.

Семакин как самый молодой с готовностью запрыгнул в кузов, сел сверху кирпичей, свесив ноги через борт, а Зимарин с Ерёменко встали на подножки с разных сторон. Сидевший в кабине узкоплечий сержант с глубокими бороздами на осунувшемся, небритом лице, хотел было уступить место Зимарину как старшему по званию, но тот отказался. Вид перепачканного в цементную серую пыль и красную крошку пожилого человека вызвал у него невольную жалость. «Сидеть бы тебе дома, старик, — с горечью подумал капитан. — Внуков нянчить. А ты Родину пошёл защищать. Честь тебе за это и хвала».

Гружёная полуторка передвигалась с черепашьей скоростью, но всё же это было намного удобнее, чем добираться до комендатуры на подгибающихся от усталости ногах. Прошло минут сорок тихого хода, прежде чем машина доползла до перекрёстка. Здесь пути контрразведчиков и полуторки расходились: она повернула налево, и офицеры, которым нужно было в другую сторону, на ходу спрыгнули с подножек. Семакин тоже не стал задерживать машину, ловко сиганул с кузова, немного отбив затёкшие ноги.

— Спасибо, брат! — крикнул Ерёменко и благодарно помахал безотказному водителю рукой. — Ну что, парни, теперь своим ходом. Тут уж поделать ничего нельзя.

Улицы некогда красивого зелёного города после бомбёжек выглядели ужасно: глубокие воронки и горы битого, оставшегося от развороченных взрывами стен кирпича чередовались каждые несколько метров. В тех местах, где прошли тяжёлые танки, асфальт был плотно усеян сантиметров на десять мелкой крошкой. И по этому перемолотому гусеницами крошеву двигалась военная техника, шли отряды красноармейцев и гражданских с винтовками, прохаживались военные патрули. Под подошвами их ботинок и сапог острые упругие частицы кирпича хрустели, как морская галька. Редкие пешеходы из числа горожан передвигались по улицам торопливо, опасаясь внезапного авиационного налёта, когда будет некуда спрятаться.

Ноги немного успели отдохнуть, и контрразведчики шагали уже с более весёлым настроением. А когда они увидели трёхэтажное здание комендатуры, настроение вообще поднялось до немыслимой высоты: впереди их ждал обед и пускай кратковременный, но настоящий отдых. По крайней мере, так думали Ерёменко и Семакин. А вот о чём думал суровый и неприступный на вид капитан Зимарин, им было неизвестно.

У входа в комендатуру стояли несколько машин. Среди них были грузовые полуторки, легковые ГАЗ-М1, полноприводные, с упрощённым открытым кузовом, имевшим вырезы вместо дверей, ГАЗ-67 и ГАЗ-67Б и их «додж».

Отсутствие Палыча в «американце» контрразведчиков очень удивило, потому что он всё свободное время проводил возле автомобиля: проверял, осматривал, что-то подкручивал. Одним словом, без дела не сидел. Палыча они заметили возле чужой полуторки, стоявшей с приподнятым боковым щитком капота. Он с увлечением копался в моторе, назидательным тоном о чём-то выговаривал молодому водителю. Тот стоял рядом и, вытягивая тонкую шею, тоже заглядывал в мотор. Рукава гимнастёрки у парня были подвёрнуты выше локтей, и белые незагорелые руки, испачканные тёмным отработанным машинным маслом, блестели на солнце. Он поминутно шмыгал носом и вытирал под ним грязной ладонью. От этого над его шевелившейся верхней губой, захватывая впалые щёки, тянулась длинная чёрная полоса, похожая на усы. Он что-то негромко бубнил, виновато оправдываясь.

— Ты мне это брось! — вскипел Палыч и намахнулся на него разводным ключом. Заметив подходивших контрразведчиков, он сунул ключ солдатику, хмуро сказал: — Дальше сам закрутишь. Надеюсь, справишься?

— Справлюсь, — промямлил провинившийся водитель полуторки. — Спасибо.

— То-то же. — Вытирая ветошью руки, Палыч обрадованно пошёл навстречу, продолжая недовольно бурчать: — Ну что за молодёжь? Никакой ответственности. Так бы и дал по башке ключом.

— А чего сразу ключом-то? — насупился парень, расслышав его слова, которые ему показались обидными. — Я же не специально.

— Не специально он, — обернувшись, с сердцем выговорил Палыч. — За нечаянно бьют отчаянно. Смекаешь?

— Угу, — невнятно ответил солдатик, с натугой затягивая проржавевшую гайку.

— Это я для острастки, — негромко пояснил Палыч, улыбаясь в свои пышные усы. — Чтоб за машиной лучше следил. А вообще-то Петька парень смышлёный. Такую штуку придумал, что я за долгие годы работы в профессии об этом ни сном ни духом. Голова-а, — уважительно протянул он. — Механик из него получится знатный.

Он подошёл и привычно отдал честь.

— Товарищ капитан, — обратился Палыч к Зимарину, — ваше задание выполнил. Сообщил в автобат о трёхтонке, сломавшейся по дороге. Обещали срочно отправить за ней тягач.

— Добро, — кивнул Зимарин. — Значит так, идите в столовую, а я тем временем к коменданту загляну. Узнаю про командировочных…

На ходу поправляя фуражку, он по-молодому взбежал по высоким ступенькам и скрылся в здании. В прохладных, пропахших пылью гулких коридорах с голыми стенами, с отвалившейся всюду штукатуркой, было неуютно. И если бы не военные, которые всё время перемещались из кабинета в кабинет, можно было подумать, что помещение нежилое. Беспрерывно хлопали старые увесистые двери, изготовленные из морёного дуба, слышались неразборчивые мужские голоса, приправленные грубой матерщиной.

Зимарин ничуть этому не удивлялся. Привыкший за время войны к подобным отношениям среди мужчин, тяжкая жизнь которых была до безрассудства сурова и беспокойна, он как никто другой всё понимал. Ему не раз приходилось встречать и миловидных на вид девушек, служивших в разных родах войск. Они могли такое выдать, что даже старые вояки, слыша подобную похабщину, поражались и сокрушённо качали головами.

Кабинет коменданта города находился в самом конце длинного коридора. На подоконнике окна, расположенного в торце, в кадке стоял фикус. Зимарин раньше здесь его не видел. При виде зелёного растения с широкими блестящими листьями он вдруг вспомнил свой дом, своих детей, жену, которая так же любила держать на подоконниках цветы. На него пахнуло чем-то родным, домашним. Невольная улыбка распахала его губы, и на рябых щеках тотчас образовались трогательные ямочки, так не вязавшиеся с его крепкой, приземистой фигурой борца.

Зимарин постучал в дверь и сразу вошёл, не дожидаясь разрешения. Майор Алёхин, третий месяц исполняющий обязанности военного коменданта фронтового города, сидя за обширным столом, корпел над какими-то бумагами, подпирал ладонями поросшие рыжей щетиной впалые щёки. Исподлобья взглянув на вошедшего, он тотчас поднялся, пошёл навстречу. Худой и высокий, под два метра ростом, он заметно сутулился. На его измятом бессонными ночами лице дрожала радушная улыбка.

— На ловца и зверь бежит, — сказал он, крепко пожимая руку Зимарину, глядя на него усталыми глазами из-за очков, сломанный мостик которых был перевязан синей изолентой. — А тут недавно капитан Брыксин из отдела контрразведки танкового корпуса звонил, интересовался тобой. Просил передать, если ты у меня объявишься, чтобы незамедлительно к нему приехал. Сообщение у него к тебе важное имеется.

— Принял к сведению, — ответил Зимарин, догадываясь о том, что это, по всему видно, связано с операцией «Призраки», раз сам начальник отдела контрразведки корпуса о нём справлялся. Такие вещи отлагательств не терпели, и он сразу перешёл к делу, за которым, собственно, сюда и прибыл. — Алёхин, мне кровь из носа, требуется в срочном порядке выписать все имена и фамилии командировочных, которым ты за последнюю неделю выдал разрешения на постой у частников. Проверить нам надобно кое-кого… А ещё лучше с твоими людьми, чтобы было не так явно.

— Понимаю… понимаю, — закивал Алёхин, мигом согнав с лица улыбку. — Но ты, Зимарин, имей в виду, что у нас в городе есть ещё две районные комендатуры… С ними как? Тоже списки затребовать?

— А ты как думаешь?! — спросил капитан, остановив на нём потяжелевший взгляд, который говорил без всяких слов.

— Понятно, — снова кивнул Алёхин. — Сейчас же дам распоряжение… К завтрашнему утру списки будут готовы. Только ты не обольщайся, там наберётся фамилий, думаю, где-то под тысячу. А может, и больше. Тут уж как тебе повезёт.

— Другие предложения имеются? — спросил Зимарин голосом, в котором отчётливо послышались язвительные нотки.

— Всё ясно, — раздумчиво сказал Алёхин. — Ясно одно, что работа у нас такая… неблагодарная.

— Тут я бы с тобой поспорил, — заявил, хмыкнув, капитан. — Да сейчас некогда. Завтра жду списки.

Они снова пожали друг другу руки, и Зимарин спешно вышел из кабинета, громче обычного топая каблуками сапог. В коридоре он быстро оглянулся и, на секунду приостановившись, понюхал только что начавший распускаться розовый цветок. Чему-то загадочно улыбнувшись про себя, он стремительно зашагал по гулкому коридору. Миновав дежурного по комендатуре, вышел на улицу.

Ерёменко и Семакин сидели на корточках у стены, удобно привалившись к ней спиной. Они не спеша курили, с улыбкой наблюдали за Палычем. Тот опять распекал парня, которого недавно сам и нахваливал.

— Вот скажи мне, Петька, что ты за олух такой свалился на мою голову? — допытывался он, подступая к нерадивому солдатику. — Как можно было сорвать гайку? Это же как женщина… любимая. С ней надобно обращаться с лаской. А так-то, с дури, можно и чугунный рельс в дугу согнуть. Вот что ты за человек такой?

— Посильней хотел затянуть, — оправдывался молодой водитель в звании рядового. — Чтоб уж наверняка.

— Наверняка… — по-стариковски брюзжал Палыч, любивший во всём порядок. — Теперь меняй шпильку. Да поаккуратней. А не как… Смотри, при встрече проверю.

— Всё будет в лучшем виде, — заверил с безмятежной улыбкой Петька. — Не извольте беспокоиться, Капитон Палыч.

— То-то…

При виде вышедшего из комендатуры Зимарина Ерёменко и Семакин торопливо поднялись, бросили под ноги окурки, с силой втоптали их в асфальт, усеянный битым кирпичом. Оправив гимнастёрки, скорым шагом направились к нему.

Капитан остановился у порога, взглянул в безоблачное голубое небо, услышав рокот авиационных двигателей. Проводив долгим взглядом тройку краснозвёздных истребителей, стремительно пролетевших в сторону передовой, полной грудью вздохнул, надувая с тонкими розовыми прожилками небритые щёки.

— Списки будут готовы к завтрашнему утру. Потом надо будет их тщательно проверить и определиться, кого будем первым делом проверять, — ответил он на вопросительный взгляд подошедших контрразведчиков. — А сейчас надо незамедлительно ехать в танковый корпус. Брыксин нас разыскивает… — Заметив непроизвольное движение проголодавшегося Ерёменко рукой в сторону распахнутых дверей, где находилась комната-столовая, откуда валил пар и шёл головокружительный аромат распаренной пшённой каши с тушёнкой, вмиг догадавшись, с удивлением спросил: — А вы разве в столовую не ходили?

— Вас ждали, товарищ капитан, — со вздохом признался Семакин. — Что мы, безродные, что ль?

Зимарин ничего не ответил, лишь сокрушённо махнул рукой, направился к «доджу». Палыч ещё на подходе к машине увидел усаживающегося на пассажирское место капитана и забирающихся в кузов Ерёменко и Семакина. Было заметно, что настроение у него окончательно испортилось, потому что он тоже в столовой не был, забыв про еду в тот самый момент, когда увидел молодого и ещё неопытного водителя Петьку за ремонтом забарахлившего мотора. А помочь фронтовому товарищу и уже тем более своему коллеге в трудной ситуации Палыч считал святой обязанностью. Он сразу всё понял и без разговоров сел за руль.

— Куда едем? — спросил он у Зимарина, заводя исправный мотор своего «американца», который холил и оберегал, пожалуй, больше, чем следил за собой. Он относился к внедорожнику, как к живому существу — с благоговейным почтением. Потому что на войне — и тут он был полностью согласен с капитаном — главное содержать технику в рабочем состоянии, чтобы она не подвела в критический момент.

— В отдел контрразведки танкового корпуса, — не сразу ответил Зимарин, привычно находясь мыслями уже в другом месте. Он любил во время езды обдумывать сложившиеся ситуации в голове, намечая первостепенные задачи по их решению.