С земли определить ту единственную сосну, которую Зимарин и его товарищи видели в бинокль с вышки, оказалось делом непростым. Снизу все сосны выглядели высокими и располагались на разном расстоянии друг от друга, да к тому же в лесной чаще, что затрудняло обзор. Контрразведчики до хрипоты спорили, меряли шагами расстояние между похожими соснами — ничего не выходило. А тут ещё непонятно откуда взялись тополя, которые в бинокль видно не было. Даже те приметы, что Зимарин для себя наметил, чтобы не совершить ошибки, в лесу, под густыми кронами деревьев, не сработали.

Они уже склонялись к мысли, что всё-таки немного ошиблись местом, как вдруг дотошный Семакин разглядел у основания ствола одной из сосен мелкую осыпь коричневой шелухи, похожую на луковую кожуру. Невзрачная эта сосна по виду ничем не отличалась от соседних, но была в её внешности одна едва заметная деталь, если достаточно внимательно приглядеться. У ствола на всём его протяжении в высоту не было отставшей шелухи, как у других, а выглядел ствол так, как будто его кто-то нарочно или без всякого умысла ошелушил неким предметом: осталась только та шершавая кора, которая держалась очень крепко. Это были неопровержимые улики того, что кто-то лазил на сосну, и, судя по всему, много раз. При более же пристальном внимании Ерёменко даже обнаружил на коре царапины от твёрдых каблуков, очевидно, кирзовых сапог.

— Как же он, чёрт, на такую верхотуру сумел забраться? — задался вопросом Зимарин, озадаченно меряя глазами расстояние от земли до первого толстого сука, находившегося на высоте метров четырёх-пяти. — Тут без электромонтажных кошек не обойтись.

— Тогда острые углубления от зубцов должны были остаться, а их нет, — резонно заметил Семакин. — Тут что-то другое… пока нам непонятное.

Зимарин сдвинул на затылок фуражку, задумчиво почесал лоб, недовольно морща лицо.

— Чего ж здесь непонятного?! — вдруг несказанно оживился Ерёменко. — Даже очень всё понятно!

Он проворно снял с себя офицерский планшет, повесил его на куст молодой ольхи, затем расстегнул ремень, извлёк из него кожаные ремешки портупеи и тоже всё это аккуратно разместил на ветке, потом отстегнул кобуру, а служебный ТТ сунул за голенище. Обхватив офицерским ремнём вокруг ствола, крепко держась двумя руками за его концы, Ерёменко подпрыгнул и упёрся каблуками сапог в сосну. Передвигая ремень по стволу, следом подтягивая ноги, он хоть и не достаточно быстро, но добрался до нижнего сучка.

— Ты смотри-ка, — поразился Зимарин, впервые увидев столь девственный способ лазания по деревьям, и сейчас же подумал о том, что если человеку в этом деле поднабраться немного опыта, то для него со временем это вообще не составит никакого труда.

Забравшись на сук, Ерёменко с ухмылкой глянул на товарищей сверху.

— Это я, Иван Петрович, вспомнил одну книжку, которую ещё в детстве прочитал. Туземцы таким способом бананы и кокосы с пальм достают. Правда, у них офицерских ремней нет, зато имеются верёвки из кокосовых волокон… или для этого используют лианы. Но туземцы поджарые, руки у них сильные, да и от рождения они этим промыслом занимаются… Поэтому всё же думаю, что наш диверсант может быть и вправду циркач или соответствующей комплекцией обладает. В любом случае он мужик сильный, мускулистый. А вот ростом невысок… но в плечах широк, надо думать.

— Согласен, — с хрипотцой отозвался Зимарин, с тревогой наблюдая за тем, как Ерёменко полез выше, опасно перебираясь с одного сука на другой. — Я, например, не залезу при всём моём желании, да и Семакин вряд ли залезет, хоть и легковесный. Опыта нет.

Но Ерёменко его уже не слушал, заметив на одной стороне необычно густое скопление сосновых лап, как будто специально собранных в кучу. У него волнительно забилось сердце в предчувствии обнаружить здесь что-то такое, что исключит всякие сомнения в том, что это скрытное место облюбовал диверсант для наблюдения за станцией. И он в своих предположениях не ошибся, разглядев прочный зелёный шнур, который связывал несколько лап воедино. Это было похоже на огромное птичье гнездо, незаметное снизу, даже если о нём знать. Контрразведчик забрался внутрь. Там была прикреплена широкая доска для того, чтобы было удобно сидеть, привалившись спиной к стволу.

Разглядывая всё это хозяйство, Ерёменко сокрушённо покачал головой, подумал с невыносимой злобой: «Ишь ты, сволочь, обосновался… как у себя дома. Но ничего, ты у нас не так запоёшь, когда задержим». На всякий случай стараясь вести себя как можно аккуратней, чтобы не оставить следы своего пребывания, — что может потом им очень пригодиться, когда они будут согласовывать и решать, как им поступить с немецким агентом: немедленно задержать или устроить за ним скрытное наблюдение — он неожиданно потерял равновесие, хотел опереться на ствол, как внезапно его рука провалилась внутрь. Это оказалось хорошо замаскированное старое дупло. В тайнике он обнаружил бинокль, завёрнутый в полотенце маузер, патроны к нему, зажигалку, но без папирос, упакованное в целлофан сало с маркировкой «100 gr», ломоть ржаного хлеба и кусок консервированной колбасы.

Соблюдая очерёдность, он с аккуратной тщательностью вернул все предметы и съестные припасы на прежнее место, а бинокль приложил к глазам, направил в сторону железнодорожной станции, присел на доску. Обзор отсюда был отличный, выбранный со знанием дела. И это при всём том, что слева и справа высились сосны и старые раскидистые тополя, которые как бы закрывали собой вершину сосны, если смотреть от станции; оставался лишь незначительный узкий участок, но достаточный для того, чтобы вести наблюдение за прибытием и отправкой военных эшелонов.

— До чего ж ты, тварюга, опытный, — не сдержавшись, процедил сквозь зубы Ерёменко, положил бинокль на место, снова замаскировал дупло, спешно спустился вниз.

— Товарищ капитан, — горячась, заговорил взволнованный до невероятности своими находками Ерёменко, — там лежбище его! Между прочим, нашёл лишь одну зажигалку, без папирос. Агент, по всему видно, не курит. Наверное, точно из бывших спортсменов… как мы и предполагали.

Выслушав его обстоятельный доклад, Зимарин огляделся по сторонам и неожиданно приложил палец к губам.

— Уходим, — глухо проговорил он. — Быстро!

Ерёменко метнулся к кустарнику, схватил портупею и планшет, побежал за товарищами. Через секунду они скрылись в лесу. О том, что здесь недавно кто-то был, безмолвно говорило лишь лёгкое покачивание веток, которое, впрочем, можно было принять за дуновение слабого ветерка, потому что всё так же беспечно трепетала сочная осиновая листва и продолжали разноголосо петь в кронах деревьев невидимые птицы.

Контрразведчики спустились в лощину и только тогда перевели дух. Здесь было сумрачно, пахло волглой землёй, листьями огромных папоротников с ползающими по ним слизняками и улитками. На самом дне где-то под толщей спутанной сырой травы негромко журчал ручеёк. Офицеры присели на ствол поваленного бурей тополя, которому угораздило вырасти на крутом склоне глубокого оврага.

Вопросительно поглядывая на капитана, Ерёменко занялся портупеей, Семакин тоже ждал, что скажет Зимарин. Тот окинул их хмурым взглядом, о чём-то усиленно размышляя.

— Я вот что думаю, — наконец разомкнул сурово сжатые губы капитан, — нам следует устроить на агента засаду. Он может и сегодня появиться, может и завтра. А может и сию минуту… поэтому я вас и поторопил скорее оттуда убраться, чтобы не попасться ему на глаза. Брать будем, когда он станет подниматься в своё гадючье гнездо. Если мы застанем его врасплох, времени на обдумывание у него не останется… Тогда хоть какая-то появится надежда, что он начнёт с нами сотрудничать. Ерёменко даже может здесь выступить в качестве человека, у которого фашисты расстреляли всю его семью, и он прямо горит желанием немедленно расстрелять эту сволочь без суда и следствия. Как, Ерёменко, справишься?

В эту минуту старший лейтенант застёгивал на кобуре крышку. Он стремительно выхватил свой ТТ и направил ствол в землю, для большей достоверности изобразил на лице зверское выражение.

— Ну что, сволочь, — процедил он сквозь стиснутые зубы, гневно подрагивая правой стороной верхней губы, — попался? Такая падаль, как ты, жить вообще на свете не должна. Сейчас я исправлю эту несправедливость… Тут я сую ствол ему в рот и… нажимаю курок. Ну как?

Семакин, наблюдавший за его действиями с большим интересом, одобрительно качнул головой, вполне удовлетворённый его артистизмом, в душе поверив, что Ерёменко так на самом деле и поступит, если бы ему разрешили. Но у Зимарина ни один мускул на лице не дрогнул, хоть он и признал, что Ерёменко исполнил свою роль довольно убедительно.

— Я ещё и не на такое способен, — хвастливо заявил старший лейтенант, расплываясь в довольной улыбке. — Может, даже после войны в артисты пойду. А что, имею полное право.

— Балабол, — оборвал его красноречие Зимарин; вынул из планшета крупномасштабную карту, развернул на своих коленях. — Глядите сюда.

Заговорщицки подмигнув Семакину, Ерёменко мигом смахнул с лица ненужную в этих обстоятельствах улыбку и уже с деловым видом подвинулся поближе к капитану.

— В этом районе находится сосна. — Зимарин карандашом отметил означенное место неровным кругом. — Ты, Ерёменко, сидишь в засаде здесь. — Он ткнул кончиком карандаша по правую сторону от сосны. — А ты, Семакин, здесь. — Карандаш переместился по левую сторону. — Контролируете прилегающую местность в районе сосны метров на сто пятьдесят — двести. Я нахожусь тут. — Карандаш сполз вниз. — Тот, кто первым из нас обнаружит агента, незамедлительно даёт знак остальным. Знаком этим будет свист иволги и следом сразу же крик сойки. Как только агент доберётся до середины ствола, мы его быстро задерживаем. Задача ясна?

— Так точно! — одновременно разом ответили Семакин и Ерёменко.

— Тогда рассредоточиваемся!

* * *

Семакин выбрал место для засады под разросшимися кустами молодого осинника. Тонкие его стволы росли настолько близко друг от друга, что ему с невероятным трудом удалось протиснуться. Улёгшись на коричневой прошлогодней листве, он затаился. Остро пахло перепревшими листьями, а ещё у сырой земли держался устойчивый терпкий запах отцветших подснежников, увенчанных зелёными горошинами ядовитых семян-плодов. Здесь хоть и было в отношении удобства очень скверно, потому что всё время ползали мокрицы, сороконожки и другие отвратительные существа, зато отсюда достаточно хорошо просматривался объект наблюдения.

Вскоре у Семакина от всего этого разболелась голова, невыносимо хотелось курить, чтобы хоть так заглушить голод. Но, помня строгий приказ вести себя как можно незаметнее, он стоически терпел, до крови кусая обветренные губы. Заметив невдалеке одну земляничку, которая в сырости никак не могла набраться спелости и покраснеть, он осторожно протянул руку, сорвал её и принялся с отвращением жевать.

Самое непривлекательное и тягостное — это ждать и догонять. Время тянулось настолько медленно, что у Семакина затекли ноги, но он боялся ими даже пошевелить, чтобы случайным шорохом не спугнуть агента, который в любой момент мог неожиданно появиться. А потом стали одолевать комары. Лесные кровопийцы были таких размеров и такие злые, что укус их был похож на укол ржавой иголки. Хоботки насекомых с противным зудом вонзались в кожу лица и даже с необыкновенной лёгкостью проникали сквозь плотную материю галифе. Курить лейтенанту уже расхотелось, а нестерпимо хотелось чесать себя во всех местах, где успели отметиться лесные разбойники, высосав из него крови, наверное, с целый литр.

Солнечный свет потихоньку мерк, в лесу постепенно становилось сумеречно, но до ночи было ещё далеко. С криком пролетали над вершинами деревьев стаи галок, возвращаясь в свои гнёзда на ночёвку. Трещали на все лады сверчки, скрываясь где-то в нагретой за день траве.

И вдруг сквозь всю эту лесную какофонию Семакин услышал хруст сухой ветки. Он настороженно напряг слух и вскоре уже отчётливо расслышал поступь чьих-то легковесных шагов. Вскоре из-за кустов жимолости появился человек в милицейской форме. Для Семакина это стало полной неожиданностью. Контрразведчики предполагали, что диверсант может быть одет в красноармейскую форму или в офицерское обмундирование, на крайний случай в гражданскую одежду, но как-то не подумали о том, что он выберет милицейскую. Но самое поразительное, что милиционер вёл себя совсем не так, как ведут себя немецкие агенты, засланные в Советский Союз. Он шёл не таясь, с любопытством поглядывал по сторонам, словно находился на прогулке; скользил глазами по листве, где копошились, свистели птицы. Своим беспечным поведением он совсем не был похож на диверсанта, которые боятся, что их обнаружат и задержат, чтобы отправить в тюрьму или расстрелять.

«Так кто ж ты есть на самом деле? — озадаченно подумал Семакин, внимательно следя за незнакомцем. — Если ты и вправду милиционер, то можешь ведь спугнуть агента. Если ты и есть тот самый агент, значит, у сосны должен остановиться, оглядеться и, только убедившись, что вокруг никого нет, подняться в своё… как правильно недавно сказал капитан, гадючье гнездо. По предположенному нами описанию вроде бы подходишь. Но в любом случае я должен предупредить товарищей о том, что в районе моей ответственности появился человек. Будь он хоть кто».

Семакин сложил губы в трубочку, как учил Зимарин, и подал условный знак, невольно подумав о том, что хоть у него поначалу это долго не получалось, зато теперь птичий голос выходит искусно, словно и вправду настоящая иволга свистит.

Человек в милицейской форме даже не взглянул в его сторону, продолжал всё так же не спеша идти по направлению к сосне. А через пару шагов он вообще принялся негромко насвистывать незнакомый мотивчик, чем в очередной раз поразил наблюдавшего за ними контрразведчика. Не раз принимавший участие в задержании диверсантов и по праву считающий себя сотрудником в этом деле довольно опытным, в этот раз Семакин не сразу смог определиться в сложившейся ситуации. Он с предельной осторожностью поднялся и украдкой двинулся следом за непонятным милиционером…

Ерёменко, прятавшийся неподалёку среди ветвей на могучем раскидистом дубе, как только услышал характерный свист иволги, так тотчас распластался на толстом суке, подглядывая одним глазом в просвет между резными листьями. Он тоже сильно удивился, увидев человека в милицейском обмундировании, и первой мыслью у него было: «Это ещё что за фрукт?» Настороженно ловя каждое движение и жест подходившего к сосне милиционера в звании сержанта, старший лейтенант, тем не менее никак не мог взять в толк, что же произошло, почему этот человек вдруг здесь появился…

Зимарин в эту минуту находился на крошечной полянке, осторожно выглядывал из-за большого муравейника, с кишащими в нём рыжими муравьями. Время от времени то один, то другой муравей, рассерженно шевеля усами, пытался подняться по голенищам его сапог, а потом по галифе к открытым частям тела, чтобы укусить, но, сбитый резким щелчком, позорно низвергался вниз.

Капитан предусмотрительно перекрывал отход немецкого шпиона, в случае если ему вдруг каким-то чудом удастся вырваться из рук Семакина и Ерёменко и скрыться в лощине, где можно легко затеряться в многочисленных овражных ответвлениях. Разглядеть офицера, слившегося с зелёной травой и обсыпанного коричневыми сосновыми иголками муравейником, не представлялось возможным даже с близкого расстояния. Как и его товарищи, Зимарин был несколько обескуражен появлением милиционера, которого они совсем не ждали.

— Это ещё что такое? — спросил он себя, беззвучно шевельнув губами, сосредоточенно наблюдая за любителем лесных прогулок. — Откуда он тут мог взяться?

Милиционер вызывал у него двойственные чувства: с одной стороны, это на самом деле мог быть настоящий милиционер, а с другой — переодетый шпион. Только до этого ему как-то не приходилось встречаться с агентами в милицейской форме. Всё-таки милиционеров не так уж много в городе, все знают друг друга в лицо, и при встрече любой из них может без особого труда опознать самозванца. Поэтому большинство засланных шпионов выдавали себя за военных, чтобы не привлекать к своей персоне лишнего внимания.

Не доходя несколько шагов до сосны, милиционер приостановился, рассеянно похлопал себя по карманам. С недоумённым выражением на скуластом лице огляделся, потом вдруг круто развернулся и торопливо зашагал в обратную сторону, словно он что-то потерял по дороге или позабыл на том месте, откуда только что явился.

Ерёменко, повиснув на руках, спрыгнул с дуба, прячась за деревьями, двинулся следом, решив за ним проследить, чтобы исключить милиционера из подозрительных личностей или, наоборот, уличить его в шпионской деятельности. Семакин же мгновенно спрятался за ствол старой берёзы, делившейся на высоте трёх метров на две штуки, пропустил незнакомца мимо и параллельным курсом, скрываясь за кустами, тоже направился в ту сторону. Оба они не спускали глаз с человека, неизвестно откуда и зачем появившегося в этом месте.

Зимарин собрался было оставить свою засаду, чтобы взять под наблюдение милиционера, но, вовремя заметив, что за ним уже устроили слежку Ерёменко и Семакин, от своих намерений отказался, оставшись дожидаться, если вдруг объявится здесь настоящий шпион.

Некоторое время контрразведчики двигались порознь. Когда приземистая фигура милиционера стала спускаться под уклон пологого холма, Ерёменко подал знак товарищу приблизиться. Они сошлись за кустами шиповника, откуда милиционер был виден как на ладони.

— Слушай меня, Семакин, внимательно, — приглушая голос, торопливо заговорил Ерёменко, бросая косые взгляды в ту сторону. — Подстрахуй меня… проверю документы у этого подозрительного типа. Как будто я его случайно встретил в лесу. Если что, стреляй ему по ногам… он нам нужен живым. По ногам, — повторил он, как заклинание, чтобы Семакин не вздумал застрелить милиционера намертво, если вдруг он окажется в опасности. Хотя мог и не предупреждать, потому что Семакин всё равно поступит по-своему, если товарищу будет угрожать смертельная опасность.

Ерёменко бегом дал небольшой круг по лесу, решительно зашагал навстречу милиционеру. Находясь за светлой берёзовой рощицей, издали он видел, как тот, спустившись с холма, скрылся за кустами молодого орешника и должен был вот-вот выйти. Но прошло достаточно времени, чтобы он показался, но его всё так же не было. «По-большому, что ль, присел? — охваченный волнением, подумал Ерёменко, спешно направляясь в ту сторону, держа пистолет наготове. Скоро он не выдержал неопределённости и перешёл на бег. Добежав за какую-то минуту до ореховых кустов, контрразведчик завернул за них, и они едва не столкнулись с Семакиным лбами, когда тот со стремительной скоростью выскочил из леса прямо на него.

— Где он? — крикнул Ерёменко, оглядываясь вокруг.

— Это я у тебя хотел спросить! — взволнованно отозвался не менее ошарашенный исчезновением милиционера Семакин. — Только что был здесь, и вдруг непонятно куда пропал!

Они суматошно закружились на месте, заглядывали в кусты и за деревья. В эту минуту контрразведчики были очень похожи на гончих собак, потерявших след преследуемой ими добычи. Вскоре они наткнулись на неглубокую ложбину, тянувшуюся в глубь леса. Заросшую травой ложбину скрывали низко нависавшие над ней гибкие ветки ракиты, что делало её практически незаметной.

— Мать его! — вырвалось у Ерёменко страшное ругательство, он с досадой взмахнул рукой. — Проворонили гада! По ней он и ушёл! К бабке не ходи!

Оскальзываясь на влажной траве, Ерёменко спешно съехал на ногах вниз, стремительно побежал по дну, пригибаясь под ветками, отслоняя их руками, крепко сжимая в ладони служебный ТТ. Семакин без промедления кинулся за товарищем, с невиданным проворством вскидывая острые коленки, чтобы не отстать.

Ложбина закончилась внезапно, и контрразведчики выскочили на открытую местность. В полсотни шагов за старыми кряжистыми тополями виднелся неказистый бревенчатый домик, огороженный слегами. Местами ограда была повалена, слеги в беспорядочном состоянии валялись на земле, и в образовавшиеся проёмы можно было беспрепятственно пройти на территорию, судя по всему, заброшенного хозяйства.

Офицеры переглянулись. Ерёменко жестом указал Семакину, чтобы обходил дом с восточной стороны, а сам он пойдёт с западной. Там он увидел глубокую воронку от снаряда, от которой, очевидно, и загорелся дом лесника. А то, что в этой безлюдной местности, в глуши, до войны проживал лесник, никакому сомнению не подлежало. Потом прошёл проливной дождь, и огонь был потушен, лишь остались обгорелые стены.

Контрразведчики скрытно подобрались к дому, осторожно заглянули в разбитые стёкла окон, где тёмными провалами зияли неровные остроконечные отверстия. Изнутри тянуло плесенью и запустением. Так бывает, когда хозяева давно покинули своё жилище, оставив дом на произвол судьбы. Но вот в таких заброшенных местах и любят прятаться немецкие агенты, диверсанты, дезертиры, бандиты и прочие уголовники.

Ерёменко крадучись подобрался к двери, резко распахнул её и ворвался внутрь, держа пистолет перед собой двумя руками. Одновременно с его действиями Семакин выбил ногой раму и быстро заскочил в дом, перепрыгнув через подоконник. В доме стояла глухая тишина. Заметив густую паутину по углам и на потолке возле русской печи, Ерёменко пальцем провёл по выцветшей клеёнке на обеденном столе, потом показал грязный от пыли палец Семакину.

— Нет здесь никого, — чуть слышно проговорил он. — Обмишурил нас агент.

Семакин движением бровей указал на покосившуюся крышку погреба с торчавшим из неё металлическим ржавым кольцом. Скрипя половицами с расстеленными поверху них дерюжками вместо половиков, Ерёменко подошёл к погребу, рывком потянул на себя кольцо. Основательно проржавевшие петли легко оторвались, и крышка отлетела далеко в сторону. Из погреба пахнуло в лицо контрразведчикам холодом и спёртым гнилым душком. Семакин вынул из планшета фонарик и, присев на корточки, посветил в погреб, представляющий собой глубокую квадратную яму, обложенную кирпичом. Все четыре стены погреба были отмечены белёсой и синей плесенью, наростами грибов, а сосновая лестница, находясь постоянно в сырости, превратилась в труху, что делало погреб абсолютно бесполезным для нужного дела.

Не проронив ни слова, контрразведчики вышли на свежий воздух, устало присели на потемневшую от дождей и времени скамейку под окнами. Семакин замедленным движением стянул с головы пилотку, вытер распаренное лицо. Видя, что Ерёменко закуривает, попросил у него папиросу. Некоторое время они курили молча, скользя рассеянным взглядом на окружающую их природу.

Лёгкие сумерки стали заметнее, глубже и чётче пали серые тени, собираясь между деревьев, окутывали притихшие травы, постепенно поднимались всё выше и выше. И вот уже было не разглядеть искривлённой низкорослой берёзы. Она росла от них в какой-то паре десятков метров, лишь расплывчато белел её ствол. Последняя полоска вечерней зари нежно-розового света, вытянувшаяся над вершинами сосен, меркла на глазах, блёкла, становясь одним цветом с насыщенно-синим небом.

— Семакин, — вдруг, как подкинутый пружиной, вскочил со скамейки Ерёменко, — а может, этот обманный милиционер просто проверял за собой слежку, поэтому так и повёл себя неординарно? А сам другим путём вернулся к сосне. А мы тут с тобой ушами хлопаем, а Зимарин там один. — Он торопливо бросил окурок, затоптал его подошвой сапога, срываясь с места, крикнул: — Бежим!

Они неслись по лесу огромными скачками, как не бегали, наверное, с самого детства, ловко уворачивались от толстых сучков, стремительно отслоняли от лица гибкие ветки, чтобы на такой скорости не выстегать себе глаза или не напороться на сломанный сухой сук. Они долго выслеживали того человека, незаметно следуя за ним, а назад домчались буквально за десять минут. Пока они отсутствовали, здесь ничего не изменилось, разве только Зимарин поменял место своей дислокации, переместившись ближе к сосне.

— Ну?! — требовательно спросил он, появившись перед ними, когда его меньше всего ожидали. — Выяснили, что за личность? — Из-под насупленных бровей он обвёл прищуренными глазами застывших перед ним офицеров и по растерянным и виноватым их лицам сразу догадался, что произошло. — По-нят-но, — раздельно сказал он. Это «понятно» было сказано с такой интонацией, что Ерёменко и Семакину хотелось тотчас провалиться сквозь землю. — Или он заметил что-то подозрительное, на что мы не обратили внимания… упустили из виду. Или он обладает звериным чутьём. Что, скорее всего, так оно и есть… Вот и обвёл нас, как глупых мальчишек, вокруг пальца.

— Это мы ещё посмотрим, кто кого обвёл, — многообещающе и зловеще произнёс Ерёменко и так сжал кулак, что у него побелели костяшки пальцев.