Высадив Ерёменко и Семакина возле приметного места, где ночью были замечены немецкие шпионы, Зимарин с водителем Палычем уехали на «додже» в сторону железнодорожной станции, в трёх километрах от которой располагался КПП. Встретиться они условились через два часа на просёлочной дороге неподалёку от Булгаковских Выселок.

Проводив глазами «американца», Ерёменко до хруста в позвоночнике потянулся, оправил гимнастёрку, офицерский ремень с кобурой и, прищурив левый глаз, взглянул в небо, где на недосягаемой высоте пел жаворонок. Вокруг же стояла необыкновенная тишина, такая, которая бесконечно очаровывает, и человек начинает терять чувство реальности. В какую-то минуту Семакину тоже показалось, что на самом деле нет никакой войны, просто они с товарищем приехали в лес по грибы. Но полностью погрузиться в мирную жизнь не дал старший лейтенант Ерёменко. Он по-дружески хлопнул Семакина по плечу, сказал с воодушевлением:

— Ну что, Игорёша, по холодку тронулись в путь?

И первый размашисто зашагал к лесу, загребая голенищами сапог высокие метёлки. По росистой траве за ним ложился матовый след. Семакин проследил, как за товарищем неохотно прямится влажное разнотравье, пахнущее луговыми цветами, смолой близкого леса, и побежал догонять.

Вскоре они уже находились рядом с дубом, окружённым, словно в хороводе, двумя молодыми разлапистыми соснами с мягкой сочной хвоей и юной кудрявой берёзой. Время от времени от дороги набегал свежий ветерок, и резные листья трепетали, как будто кто-то невидимый, но большой ласково обдувал их воздухом. Неожиданно в ветвях зашуршало, и сейчас же над их головами раздался чуть глуховатый монотонный голос кукушки: «Ку-ку, ку-ку, ку-ку!»

— Ишь ты, раскуковалась, — ласково проговорил Семакин, запрокинув голову, выискивая глазами в густой кроне затаившуюся птицу.

— Не расхолаживаться! — начальственно прикрикнул Ерёменко. — Время поджимает. Обсмотри тут всё в радиусе трёх-четырёх метров, а я ещё раз пройдусь по следу. Действуй! — бросил он уже на ходу, нетерпеливо направившись по едва приметным в густой траве отпечаткам подошв от сапог. Он двигался аккуратно, не делая лишних движений, словно опытный охотник, скрадывающий добычу.

Продолжая тихо улыбаться, лейтенант послушно занялся поисками улик и других вещественных доказательств, которые могли пролить новый свет на пребывание здесь агентов абвера, всё же не лишив себя удовольствия загадать, как в детстве: сколько раз кукушка прокукует, столько ему и будет отмеряно прожить. Но уже через минуту, увлёкшись работой, Семакин забыл о своём желании. Он с великой дотошностью несколько раз обследовал окружающую местность вдоль и поперёк, но, к своему сожалению, ничего утешительного найти так и не смог. Он слышал, как от дороги возвращался Ерёменко, что-то негромко насвистывал. По его унылому свисту Семакин догадался, что тот тоже ничего нового не обнаружил.

«Пустые хлопоты», — с досадой подумал лейтенант и полез в карман за папиросами, чтобы хоть как-то скрасить неудачу. Но вдруг с суетливой поспешностью затолкал пачку обратно и быстро подошёл к дубу, выискивая у его подножья глазами следы от сапог тяжеловесного агента. Расположив подошвы своих сапог точно в углубления, он замер, напряжённо поглядывая в ту сторону, где ночью украдкой проходили дезертиры.

— Говоришь… в сложной ситуации надо создать обстановку… схожую с той, в которой находились во время преступления… преступники, — неразборчиво бормотал Семакин, вспоминая наставления капитана Зимарина, который до войны недолго успел поработать сотрудником уголовного розыска. — И тогда мысли сами тебе подскажут… что было на уме у них… и поведение тоже подскажут…

У его лица трепетали листья берёзы, касаясь впалой щеки и щекоча её резными краями. Вначале контрразведчик отслонял гибкую ветку, но она всё время возвращалась, как только он её отпускал. Семакин досадливо покосился на ветку и внезапно заметил один обвислый, слегка завялый лист с цепочкой неровных дырочек полукругом. Он приподнялся на носки, с любопытством рассматривая его необычную поверхность, как будто изгрызенную гусеницами или лесными муравьями. Но это не было похоже на укусы насекомых. При более же пристальном внимании, когда Семакин сломил ветку и поднёс её близко к глазам, его вдруг осенило: стоявший на этом месте рослый диверсант, видно, настолько был поражён неожиданным появлением дезертиров, что от волнения машинально прихватил лист зубами, наблюдая за перемещением сбежавших с фронта красноармейцев. Точно! Вот рваные отметки от нескольких передних зубов, а вот чёткий ровный след, оставшийся от… металлической коронки. Она лишь сильно сдавила поверхность листа, но не прокусила его насквозь.

Взволнованный очень важной находкой, Семакин дрожащими пальцами аккуратно оторвал лист и, бережно держа его перед собой на ладони, круто развернулся, собираясь идти навстречу Ерёменко. Но тут из кустов вышел он сам, разочарованно постёгивая сломанной по дороге хворостиной от орешника по голенищу.

— Что у тебя? — спросил он, окинув хмурым взглядом застывшего возле дуба лейтенанта.

Семакин с готовностью протянул к нему руку.

— Видел?

— Что это? — без особого интереса опять спросил Ерёменко.

Не в силах больше сдерживать распирающей его радости, с сияющими глазами от своей находки Семакин торжествующе выпалил:

— Вещественное доказательство! Которое более подробно визуально обрисует личность второго агента.

Ерёменко недоверчиво хмыкнул, сокрушённо мотнул головой, но лист взял.

— Это не просто отверстия, — горячась, заговорил Семакин, — а следы от зубов диверсанта.

Ерёменко с любопытством повертел в руках берёзовый лист, поглядел на свет.

— Коронка, — со знанием дела определил он и сразу же неимоверно оживился. — Да тебе, лейтенант, за такую находку непременно надо выдать орден. Это всё равно что найти в стогу сена иголку. Всё-таки не зря мы сюда наведались. Молодчина!

Лицо Семакина расплылось в довольной улыбке. Действительно, обнаружить столь мелкий берёзовый листочек среди огромного количества листвы на дереве — это ли не огромная удача? Он с видимым удовольствием спрятал целлофановый пакетик с уликой в офицерский планшет. Ерёменко с затаённой улыбкой наблюдал, как после этого Семакин стал относиться к своему потёртому, видавшему виды рыжему планшету прямо-таки с невиданным до сего дня почтением. Всю дорогу, пока они добирались заброшенной лесной тропинкой до поворота на Булгаковские Выселки, он бережно придерживал его рукой, как будто боялся потерять. Даже когда он закурил папиросу, но и тогда свою растопыренную узкую кисть с планшета не убрал: умело проделал всё одной рукой. Только с виноватой улыбкой попросил у Ерёменко огоньку, чтобы тот зажёг спичку.

Зимарин запаздывал, и контрразведчики, выйдя на просёлочную дорогу, поджидая, расположились неподалёку на лугу. Безжалостно изрытая гусеницами, утрамбованная множеством солдатских сапог, пыльная, без единой травинки на обочине дорога представляла собой угнетающее зрелище. А здесь цвели розовые и белые колокольчики, ромашки, васильки, цикорий, набегавшими волнами плавно качали метёлками овсяница, костёр, мятлик, и над всем этим раздольем по солнечному жёлтому ковру одуванчиков тёк липкий медвяный запах медуницы, в воздухе порхали разноцветные бабочки, мерно жужжали трудолюбивые пчёлы.

Ерёменко вольно развалился на подсыхающей от росы траве, раскинув широко руки, покусывал крепкими зубами сорванный стебель упругой тимофеевки.

— Э-эх! Сейчас бы косу-литовку да от души помахаться бы, — мечтательно произнёс он. — Прямо руки занудились, до того захотелось косить. — Он живо перевернулся на живот, опираясь на локти, спросил, блестя глазами: — Знаешь, как одуряюще пахнет свежескошенное разнотравье? Дух над лугом такой стоит… вкусный и плотный. Кажется, что можно его откусывать кусками и жевать… жевать.

— Я и не знал, что ты умеешь косить, — не сразу отозвался несколько удивлённый его словами Семакин. Он сидел, облокотившись на согнутые колени, положив подбородок на скрещённые руки. — Вроде бы ты городской житель. Или нет?

— Дед научил, — коротко ответил Ерёменко и снова перевернулся на спину, разбросав крестом руки. — Знаешь, что я первым делом сделаю, когда война закончится? — спросил он, чуть помолчав.

— Косить выйдешь.

— Не угадал, — засмеялся Ерёменко. — Отсыпаться буду неделю. А уж потом косить пойду… Я ведь человек…

Но развить далее свою мысль он так и не успел: Семакин заметил вдалеке клубившееся облако серой пыли, которое стремительно приближалось.

— Наши едут, — сказал он и поднялся.

— Наконец-то! — обрадованно воскликнул Ерёменко и с завидной даже для Семакина легкостью вскочил на ноги, словно и не он только что беспечно валялся на траве, разморённый луговыми запахами. Было заметно, что ему также не терпелось сообщить Зимарину о находке товарища и поделиться своими соображениями на этот счёт.

Они скорым шагом направились к проезжей части, выжидательно поглядывая в сторону приближавшего в пыльном облаке «доджа». Не доезжая до них с полсотни шагов, Палыч свернул на луг и остановился напротив, а серое облако, клубясь, покатилось далее по дороге, медленно оседая и рассеиваясь в раннем, ещё не успевшем нагреться воздухе.

— Ну чего там у вас? — спросил Зимарин, грузно выбираясь из машины. И только когда отряхивал гимнастёрку от осевших на ней частиц пыли, он обратил внимание на их взволнованные и радостные лица. — Вижу, вижу. Ну, докладывайте, чем собираетесь порадовать старика.

Семакин молча достал из планшета прозрачный целлофановый пакетик и, значительно поглядывая на капитана, протянул:

— Что это?

— Вещественное доказательство того, что второй агент имеет во рту металлическую коронку, — звенящим голосом доложил Ерёменко, и смуглое от загара его осунувшееся лицо распахала довольная улыбка. — Семакин постарался.

Зимарин с профессиональным интересом рассмотрел берёзовый лист со всех сторон, снова вложил его в пакетик и вернул лейтенанту.

— Это второй случай за всю мою розыскную деятельность, когда сотрудник смог разглядеть в какой-то обычной вещи… столь важную улику. Обнаружить там, где никому бы и в голову не могло прийти, — с приятным удивлением признался он. — Первый такой случай у меня был до войны, когда я служил в уголовном розыске. Тогда на глаза нашему сотруднику в парке неподалёку от места преступления попался скомканный лист лопуха. Казалось бы, лист и лист, а на поверку оказалось, что этим листом преступник до момента как совершить преступление вытирал свои грязные ботинки. И этот сотрудник по лопуху умудрился определить, что у того на правой руке отсутствует безымянный палец. Это и выдало с головой серийного убийцу… собственно, и стало главной уликой. Вначале мы, конечно, в столь абсурдную версию не поверили, но на всякий случай как рабочую приняли. И каково же было наше удивление, когда так оно на самом деле и вышло.

Поэтому в наших розыскных делах очень важен даже самый мелкий предмет, на первый взгляд, казалось бы, никаким боком не относящийся к делу. Не бывает незначительных вещей. Преступник всегда оставляет следы. Только их надо суметь обнаружить. Семакин с этим справился. Теперь мы многое узнали о тех двоих агентах абвера. Осталось найти их…

— Найдём, — самоуверенно заявил Ерёменко, посуровев лицом. — Ответят эти предатели перед советскими людьми. По-другому быть не может. А у вас, товарищ капитан, как обстоят дела? Что выяснили по машинам?

— Через КПП проехала всего лишь одна машина… крытый брезентом трёхтонный ЗиС. Водитель и с ним представитель армейских хозяйственных служб везли со станции продукты в город на армейский продовольственный склад. Номер У7-82-24.

Зимарин с чувством мотнул головой, как видно, всё ещё находясь под впечатлением от чудом обнаруженной Семакиным находки. Правый уголок его жёстко сжатых губ чуточку приподнялся в довольной ухмылке, возле рта полукругом собрались две глубокие складки.

— Товарищ капитан, может, перекусим? — подал из кабины «доджа» озабоченный голос Палыч, улучив, как ему показалось, подходящий момент. — Который день впроголодь живём. Так недолго и ноги на сторону откинуть.

— Рано расхолаживаться, — довольно категорично, но с доброжелательными нотками ответил Зимарин. — Срочно требуется разыскать тот самый ЗиС, вдруг что-то прояснится… А поесть мы можем и в городе на продпункте… Имеется у них там комната-столовая…

Недовольно сопя, Палыч завёл мотор.

— Ну, тогда поехали, — буркнул он. — Время поджимает.

Ерёменко и Семакин без промедления забрались в кузов, устроившись на откидных сиденьях. Старшина выехал на просёлочную дорогу и дал газу. Праховатая, невесомая пыль, поднятая ребристыми колёсами внедорожника, снова закружилась в воздухе, взвихриваясь, потянулась за автомобилем длинным змеиным хвостом.

Ехали долго, подпрыгивая на неровной грунтовке, аккуратно объезжая особенно глубокие промоины, оставшиеся после ливневых дождей, и крупные оковалки жирного чернозёма, вывороченного гусеницами танков.

— Кажется, впереди машина стоит, — громко сказал Ерёменко. Глаза у него слезились от встречного ветра, поэтому приходилось сильно щуриться, глядеть на дорогу сквозь частую завесу опалённых солнцем ресниц. Он подушечками пальцев вытер воспалённые с красными прожилками глаза, поднялся и, держась одной рукой за борт, другую приложил козырьком к глазам; сосредоточенно всмотрелся в видневшуюся далеко впереди, должно быть, на расстоянии трёх-четырёх километров, нечёткую чёрную точку. — Ну, точно машина! Брезентом крытая… Да это та, которую мы разыскиваем… — по мере приближения всё более упавшим голосом уточнял остроглазый контрразведчик. — И номера наши: У7-82-24.

— Палыч, прибавь, — заволновался Зимарин.

Обеспокоенный надвигавшимися событиями, Семакин резко поднялся, напряжённо всматриваясь в грузовик. Брошенный в безлюдном месте ЗиС представлял крайнюю опасность. Те, кто расправился с водителем и интендантом, могли сидеть в засаде, поджидая «додж», чтобы расправиться и с офицерами контрразведки.

— Неужели мы опоздали? — озвучил общую мысль Зимарин и на всякий случай вынул пистолет из кобуры.

Не доезжая до сиротливо стоявшего посреди дороги ЗиСа, старшина предупредительно остановился. Ерёменко спрыгнул с кузова и тоже вынул пистолет; двумя руками держа его наготове, осторожно двинулся к машине следом за капитаном. Семакин проворно достал из-под скамейки автомат ППШ, который хранился в деревянном ящике из-под снарядов под ветошью. Передёрнув уже на земле затвор, мелким шагом, стараясь держать под контролем трёхтонку и прилегающую местность, направился за своими товарищами.

Напряжение у контрразведчиков с каждым шагом возрастало. В висках пульсировала прилившая к голове кровь, сердце билось глухими неровными толчками. Но вокруг по-прежнему сохранялась тишина, которая в любую секунду могла нарушиться выстрелами или взрывами гранат.

Прошла не одна минута, прежде чем контрразведчики с опаской приблизились к машине с разных сторон. Двери у кабины были распахнуты настежь, но внутри трупы отсутствовали, не было их и в кузове. Оглядев нетронутую пыль на дорожном полотне, офицеры не обнаружили ни пятен крови, ни следов того, что трупы уволокли в лес и там их спрятали. Да и вообще не было похоже на то, что кто-то напал на машину.

— Есть кто живой? — тем не менее громко крикнул Зимарин, внимательно оглядывая кромку смешанного леса. Не дождавшись ответа, выругался: — Что за чертовщина?!

Тут из леса появился невысокого роста молодой солдат в звании ефрейтора. На ходу застёгивая ремень на блестевшей от технического масла гимнастёрке, он не спеша направился к машине, загребая дуговатыми, словно у кавалериста, ногами высокую траву. Заметив стоявших возле грузовика офицеров, солдат торопливо одёрнул полы замызганной гимнастёрки, поправил пилотку и прибавил шаг. Подошёл. Оглядывая тревожными глазами контрразведчиков, отдал честь.

— Ефрейтор Коновалов, — представился он.

— Водитель? — указал взглядом на машину Зимарин.

— Так точно!

— Попрошу предъявить документы.

Проверив удостоверение личности, маршрутный лист, а также вещевые и расчётные книжки, продовольственный аттестат, найдя особые и удостоверительные знаки на месте, фактуру, реквизиты, что подтверждало их безукоризненную оригинальность, капитан спросил:

— Где второй?

Казалось бы, самый обычный вопрос, но Коновалов отчего-то смутился и ответил не сразу.

— Товарищ капитан… — запнувшись, с неохотой проговорил ефрейтор, — отошёл в лес… по нужде.

— Давно?

— Не так чтобы… — неуверенно ответил Коновалов.

— Ну что ж, подождём. А пока скажи мне, ефрейтор, по дороге кого-нибудь подвозили? Может, офицеров или солдат? Никто не останавливал?

— Никак нет. Да и не положено нам брать попутчиков. Не, не подвозили, — мотнул он головой. — Точно не подвозили.

Зимарин рукой подал знак Ерёменко и Семакину, чтобы они проверили кузов, а сам опять обратился к водителю:

— С машиной-то что случилось? Сломалась?

— Сломалась, — со злостью буркнул Коновалов, и его усеянное веснушками лицо с грязными маслянистыми полосами на пухлых щеках стало до того несчастным, что Зимарин с сочувствием предложил: — Может, мы чем поможем?

— Да куда там, — безнадёжно махнул рукой расстроенный донельзя молодой водитель и принялся, горячась, жаловаться: — Коренные подшипники, язви их, полетели. Нижнюю крышку снял у картера, а там… — Он снова взмахнул рукой. — Три часа загораем… Груз не бросишь на авось… Ждём, может, кто проедет? Товарищ капитан, вы бы заехали на автобазу, передали бы командиру роты или помпотеху, что нам помощь требуется? — жалостливо, чуть не плача, попросил он. — На вас теперь вся надежда. — Парень заметил прилипший к галифе у колена комочек грязи с сизыми разводами от масла, сорвал пучок травы и тщательно вытер штанину. — Ну куда это годится, — произнёс он, болезненно морщась, разводя руками. — Чистый вахлак.

Из-за кузова выглянул Семакин.

— Товарищ капитан, — окликнул он Зимарина и, когда тот оглянулся, с таинственным видом поманил ладонью.

— Обязательно заедем, — пообещал Зимарин водителю уже на ходу, торопливо направляясь к заднему борту машины. — Слушаю? — Он вопросительно взглянул на Семакина, лицо которого выражало крайнюю озабоченность.

— Видите? — Лейтенант указал пальцем на фаркоп, незначительно испачканный сверху подсохшей глиной, случайно оставленной подошвой чьих-то сапог. — Похоже на то, что здесь побывали наши диверсанты. У дуба, где они прятались, земля глинистая… Я ещё поскользнулся, когда обильная роса была. Думаю, что шпионы незаметно залезли в кузов, чтобы добраться до города… А когда мотор забарахлил, они спрыгнули и в лес подались. Только это… что-то следов я их не нашёл возле машины.

— Ерёменко не мог оставить?

Семакин отрицательно мотнул головой, с нотками восхищения сказал:

— Он через борт прямо с земли перемахнул. А эта глина, по всему видно, застряла в углублении каблука и подошвы…

— Ерёменко, у тебя что там? — спросил, нахмурившись, Зимарин у сидевшего на борту в кузове старшего лейтенанта.

— Следов, сразу говорю, никаких нет, — тотчас отозвался Ерёменко. — А вот коробки с американской тушёнкой помяты… Как будто на них сидели… Но опять-таки могли помять и при погрузке… С них станется.

Зимарин круто развернулся и быстро подошёл к водителю, стоявшему с растерянным видом, невольно прислушиваясь к разговору офицеров.

— Ефрейтор, у тебя машина сразу стала или как?.. — деловито осведомился у него капитан.

— Поначалу я услышал подозрительный звук в моторе, — снова завёл было свою песнь расстроенный Коновалов, но, заметив, как у Зимарина начали на скулах вспухивать тугие желваки, а дрожащие от нервного тика щёки стали наливаться бурым цветом, что говорило о сдерживаемом им гневе, он тотчас в замешательстве смолк, а потом испуганно замотал головой: — Нет… не сразу. Метров сто я ещё проехать успел… пока мой Захар Иванович окончательно не стал. Где-то примерно вон у той кривой сосны мотор и начал барахлить.

Он рукой указал на старую невысокую сосну с оголённым коричневым стволом, редкие искривлённые ветки которой из последних сил тянулись к дороге, где было больше света. Потемневшая от ветхости хвоя уже не источала пряные запахи смолы, а просто потихоньку умирала, местами тронутая белёсой плесенью.

Зимарин стремительно направился в ту сторону, но в эту секунду из леса вышел отсутствующий капитан. Невысокого роста, с довольно упитанным лицом, по которому блуждала довольная улыбка, он неспешно спускался по отлогому склону к дороге. В пригоршне правой руки хозяйственный интендант держал спелую землянику, а левой с ленцой закидывал алые ягоды по одной в рот. Блаженно щурясь от душистых ягод под толстыми линзами очков, смачно жевал, смешно топорща измазанные соком губы.

Беспечный его вид со сдвинутой на затылок полевой фуражкой и то, с каким выражением лица жевал офицер блестевшие на солнце тёмно-рубиновыми боками крупные, как лесные орехи, ягоды земляники, вызвали у Зимарина необъяснимое раздражение. «Вместо того чтобы у машины находиться, он по лесу бродит. Тоже мне нашёлся… любитель земляники», — со злостью подумал он и стал на обочине, поджидая капитана.

Занятый ягодами, тот не сразу обратил внимание на контрразведчиков, лишь когда услышал негромкие их голоса. С удивлением отметив, что два молодых офицера что-то внимательно разглядывают на дороге, а старший выжидательно поглядывает в его сторону, интендант немедленно высыпал в траву из горсти несколько недоеденных им земляничек, торопливо отряхнул ладони и, на ходу вытирая их о носовой платок, заспешил к машине, подслеповато щурясь.

— Здравия желаю, товарищ капитан, — кинул он руку к виску, где на пуговке крепился к зелёному выцветшему околышу потрескавшийся ремешок. — Чем обязан?

— Попрошу предъявить документы? — потребовал довольно сурово Зимарин, с некоторым любопытством разглядывая его добродушное лицо, по которому живыми тенями пробегали одновременно тревога и озадаченность. Через минуту вернув офицерское удостоверение, Зимарин распорядился: — Капитан, посмотрите, груз весь на месте?

— А куда ему деться? — не понял сопровождавший машину интендант и с неохотой, по-стариковски кряхтя, полез в кузов. Там он завернул край зелёного брезента, под которым находились картонные коробки, и тотчас его добродушное розовощёкое лицо стало на глазах покрываться смертельной бледностью. Вначале побелели щёки, словно их охватила морозная изморозь, потом стали белыми пухлые скулы, выпуклый лоб, и вскоре всё его лицо стало похоже на неживой гипсовый слепок. Вытерев тылом ладони испарину на лбу, упавшим голосом он сказал: — Две коробки свиной тушёнки пропали…

Пухлые губы у него прыгали, не находя себе места. Интендант, как никто другой понимал, что за халатное отношение к своим обязанностям придётся держать ответ в полной мере по законам военного времени. Может даже случиться так, что в краже обвинят его и водителя. Далась ему эта чёртова земляника! Будь она проклята! И сотрудники СМЕРШ не ко времени появились. Надо же ему было в это время так некстати отлучиться.

— Украли… украли… — несвязно бормотал он, слезая с кузова. Движения его были неловкие и заторможенные, словно у ленивца. Он обессиленно опустился на землю, сел, привалившись спиной к колесу, разбросал ноги. Сняв старенькие очки, принялся их бесцельно вытирать широким подолом гимнастёрки, близоруко глядя перед собой.

Но Зимарину не было никакого дела до его мыслей и страданий, на это имелись другие надзорные органы, а его непосредственная деятельность — это розыск и задержание агентов абвера.

— Капитан, не распускайте нюни, — повысил голос Зимарин, как будто даже довольный, что так произошло. Чем вызвал необоснованные подозрения у слабохарактерного интенданта: не они ли случаем украли тушёнку, чтобы хорошенько проучить его?

Вялыми движениями рук интендантский капитан надел очки, проводил его долгим взглядом. Он видел, как тот подошёл к своим товарищам, но из-за расстояния не слышал, о чём между собой вполголоса разговаривали офицеры СМЕРШ.

— Товарищ капитан, — тем временем говорил возбуждённо Ерёменко, — обнаружились следы. В этом месте они спрыгнули с кузова, как только мотор забарахлил. Точнее, спрыгнул один, а потом несколько метров бежал за машиной, как видно, принимая коробки с тушёнкой от своего подельника. Здорово следы здесь отпечатались. А тут они по росе, оскальзываясь на влажной траве, спустились вниз и скрылись в лесу. Вон в том месте. — Он указал рукой на ольховые кусты. Они длинной чередой тянулись вдоль лесной кромки, разделённые в одном месте развесистой вербой.

Углубившись возле вербы в чащу шагов на пятьдесят, контрразведчики неожиданно увидели в самой гуще разросшегося шиповника что-то светлое, похожее на бумагу. Это оказались порожние, скомканные впопыхах картонные коробки из-под американской свиной тушёнки.

— Вот что, значит, жадность с людьми делает! — воскликнул Семакин, имея в виду немецких диверсантов, потерявших из-за своей алчной натуры всякую предусмотрительность и осторожность, которую им долгое время вбивали в разведшколе абвера.

— В вещмешок переложили, — раздумчиво проговорил Зимарин, нервно покусывая губы. — А это что значит? А это значит то, что вещмешок у них остался порожним… Не успели они забрать с собой передатчик. Где-то в лесном массиве в районе Можаровки в тайнике он до сих пор находится. Ну что ж… не плохо, не плохо… — Глядя перед собой внимательными глазами, не поворачивая головы, Зимарин распорядился: — Семакин, передай Палычу, чтобы он ехал в город, дожидался нас в комендатуре… Да, чтоб не забыл сообщить в автобат о поломанной трёхтонке с продуктами. И быстро к нам. Пойдём по следам агентов, посмотрим, куда они нас выведут.

Семакин убежал, а капитан с Ерёменко, не медля ни секунды, двинулись вперёд, внимательно осматриваясь по сторонам. Вокруг всюду, куда падал их взгляд, курчавилась буйная сочная листва, качались на тёплом ветру тонкие ветки, робко шевелились бронзовые листья клёнов, густо пёрла из чернозёма высокая зелёная трава, смешанная с разноцветными лесными цветами, безжалостно помятыми сапогами. Было заметно, что агенты передвигались по лесу без особой осторожности, уверенные в том, что здесь они в полной безопасности: мало ли солдатских следов в лесу возле проезжей дороги, по которой нескончаемым потоком день и ночь идут войска. Но по крупным шагам их было ясно, что они всё же торопились и передвигались довольно быстро, неосознанно, по профессиональной привычке выбирая такой маршрут, чтобы меньше оставлять за собой следов.

— В город ушли, — уверенно заявил Ерёменко. — Сняли у какой-нибудь хозяйки спальное место, и все дела. Нельзя исключать, что и свой человек в Обояни проживает.

— Без разрешения комендатуры вряд ли их кто пустит, — глухо ответил Зимарин, с шумом продираясь сквозь заросли папоротника, доходившего ему до груди. — Командировочное предписание требуется.

— А то не знаешь. У них этих чистых бланков со штампами и печатями воинских частей с собой на все случаи жизни. А сейчас столько частей дислоцируется в городе, что, если проверять всех расквартированных командировочных за эти дни, сто лет на это бесперспективное занятие уйдёт.

— Работа у нас такая, — устало обронил Зимарин, неловко выбираясь из лощинки наверх, поминутно оскальзываясь на глинистом склоне. — Тут хоть есть какая-то зацепка. Пускай и призрачная…

— Вот именно… призрачная, — буркнул с досадой Ерёменко. — А у нас каждая минута на счету…

Он хотел ещё что-то сказать, но позади послышался шум, и из кустов жимолости выскочил запыханный Семакин с автоматом ППШ за спиной, с широкой улыбкой на лице.

— Еле догнал, — вымолвил лейтенант, переводя дыхание.

Мельком взглянув на него, Зимарин, продолжая прерванный разговор, ответил:

— Ты, Ерёменко, коней не гони. Доберёмся до города, тогда и обсудим это дело. Вдруг кто-нибудь видел двух военных, выходивших из леса.