Исполняющий обязанности военного коменданта города Обоянь майор Алёхин сидел за столом и бесцельно вертел в руках свои очки, перемотанные посредине некогда синей, а теперь серой от грязи изолентой. Его осунувшееся лицо без очков, с провалившимися в костлявые глазницы красными от недосыпа глазами с бледными полукружьями, вкупе со впалыми, давно не бритыми щёками и заострённым носом выглядело пугающе, так бывает только у покойников. Собственно, он и был, без преувеличения, похож сейчас на живого покойника. Алёхин поминутно тяжело вздыхал, болезненно морщился, близоруко щурился, то и дело облизывал полопавшиеся, с отстающей бесцветной кожицей губы.

В какой-то момент Зимарину даже стало его по-настоящему жалко, и он отвёл глаза, стал смотреть в окно. Но и там, если не считать стремительно пролетевшей с чириканьем небольшой стайки воробьёв да ласкового солнечного дня, ничего обнадёживающего не наблюдалось. Всё также, как и повсюду в городе, высились руины, а если и сохранились какие-то дома в целостности, то стояли они с пустыми оконными проёмами и дверями, с обшарпанными, пострадавшими от пуль и осколков рябыми стенами.

— Иван Петрович, я вас понимаю, но и вы меня поймите, — как будто издалека до него донёсся усталый, негромкий голос Алёхина, и Зимарин, оторвав свой тоскующий взгляд от разрухи за окном, посмотрел на майора. — Не могу я задерживать людей только потому, что они, по вашим описаниям, имеют некую отдалённую схожесть с разыскиваемыми вами диверсантами. Мы и так уже наломали дров с этими ошибочными задержаниями. Думаете, за эти промахи меня по головке погладят? Не-е-ет. Мне начальство уже в телефонном разговоре сказало, что считает необходимым предупредить о моём неполном служебном соответствии. Как вам поворот? То-то и оно. Так что не обессудьте, — совсем не по-военному развёл Алёхин своими длинными кистями рук, потом нацепил очки на переносицу и, облокотившись, в упор уставился на капитана.

— Да я понимаю это, — с досадой ответил Зимарин. — Но других данных у нас нет. Задержать бы с поличным… Но такой возможности пока не представляется… Одного Семакин чуть не задержал, да не срослось. Этот предатель взял да и полоснул себя лезвием по горлу… А то мы бы выбили из него много чего интересного, — сказал капитан и, подтверждая твёрдость своих намерений, от души впечатал кулаком по колену. — Он бы у нас заговорил… Милиционеры тоже четверых успели за это время задержать… только не было среди них того обманного милиционера. А на взгляд вроде бы и похожи… Не признали Ерёменко с Семакиным ни в одном из них диверсанта, за которым гонялись… Уж они-то запомнили его… Да ты и сам рисунок видел, на котором изобразил его Семакин… Он у нас прямо живописец, прямо Илья Ефимович Репин, — оживился капитан. — Ему бы художником быть, а не за диверсантами гоняться. Такой талантище пропадает. Надеюсь, что после войны пойдёт учиться на художника… Может, и мой портрет когда-нибудь изобразит, — невесело пошутил Зимарин и, сидя на стуле, выпрямил согбенную спину, словно уже позировал. — Как, Семакин, напишешь?

Алёхин с интересом взглянул на лейтенанта, словно оценивая, на что он способен. В его тёмных зрачках блеснули живые огоньки.

— А чего ждать, — принял шутку Семакин. — Были бы масляные краски, я бы и сейчас написал… Делов-то.

— Ну, уж и меня тогда заодно, — улыбнулся краешком сухих губ Алёхин с чувством некоторого облегчения оттого, что они с Зимариным поняли друг друга и тот обиды на него не держит. — Жене в Тамбов отошлю, чтобы не скучала.

Резкий звонок телефона заставил всех вздрогнуть от неожиданности. Офицеры разом повернули головы в сторону аппарата.

— Слушаю? — поднял эбонитовую трубку Алёхин и тотчас переменился в лице. — Так точно! Вас. — Он протянул трубку Зимарину.

Звонил подполковник Черкасов. Его властный громкий голос с явными тревожными нотками буквально ворвался в кабинет, как будто начальник отдела Управления контрразведки фронта находился рядом, не дальше вытянутой руки.

— Зимарин, нам удалось запеленговать радиопередатчик, расположенный в северном районе Обояни. Сейчас туда прибудут контрразведчики капитана Брыксина из танкового корпуса, сотрудники местных органов государственной безопасности и милиции… Бери взвод, два, роту, в общем столько, сколько на данный момент имеется автоматчиков в комендатуре, и немедленно отправляйтесь туда. Надо срочно этот район оцепить. Глядите в оба, чтобы ни один человек без тщательной, особой проверки документов не смог оттуда выйти…

Чем он дольше говорил, тем больше ожесточался, гремел таким басом, что, наверное, в эту минуту по сравнению с его голосом Иерихонская труба показалась бы дудочкой.

— Перехваченную радиограмму под грифом «Воздух!» отправили для дешифровки в Главное Управление контрразведки. Но уже сейчас ясно, что позывной «БРО» принадлежит радиопередатчику разыскиваемой нами по делу «Призраки» группе. Следовательно, агенты-парашютисты успели перевезти радиопередатчик из лесного массива под Можаровкой в город. А мы это пролапошили! Да, я не оговорился! Именно пролапошили! Без малейших колебаний задерживайте всех, кто хоть немного вызывает какие-либо подозрения, до выяснения их личностей. Передай трубку Алёхину, — оборвал он неожиданно свой многословный, выговоренный на едином дыхании монолог.

Не успел Зимарин сделать движение, как Алёхин уже по одному его взгляду догадался, что его требует к телефону Черкасов, мгновенно перехватил трубку. Худой и высокий, под два метра ростом, в повседневной жизни он заметно сутулился, но сейчас старался держаться прямо, насколько позволяло его телосложение.

— Слушаю, товарищ подполковник! Так точно! Есть! Несомненно! Сделаем! — односложно отвечал он. Последними его словами было: «Слушаюсь!» После чего в коридорах комендатуры произошло невероятное оживление, и самые разные звуки в одно мгновение смешались в невообразимую какофонию: хлопали двери, грохотали десятки пар кирзовых сапог, слышались глухие стуки прикладов, клацанье затворов, раздавались отрывистые команды…

* * *

Человек в форме старшего лейтенанта связи в наушниках поверх пилотки сидел, поджав под себя ноги в глубине бетонной ниши, образованной обвалившимися перекрытиями. Всё внимание его было устремлено на шифровальный блокнот, лежавший рядом с портативным радиопередатчиком. Старший лейтенант «работал на ключе», передавал кодированное сообщение. Он прекрасно знал, что минут через 10–20 его обязательно запеленгуют специалисты из СМЕРШ, и торопился быстрее закончить передачу. Но отбивать больше 120 знаков в минуту он ещё не научился, поэтому сильно нервничал, что по внешнему виду, однако, заметно не было. За время, проведённое в разведшколе абвера, он научился скрывать своё волнение.

Этим человеком был радист из группы немецких агентов-парашютистов, уже неделю находившихся в розыске по делу «Призраки», осуществлявшемуся непосредственно под руководством капитана Зимарина.

Выпускник разведывательно-диверсионной школы, агент имел кличку Вепрь. Хранившиеся в картотеке данные говорили о нём следующее: Вепряков Савелий Дормидонтович 1907 года рождения, уроженец ныне не существующей деревни Валуйки, сын местного попа — отца Дормидонта и матушки Ефросиньи, рядовой Красной Армии, добровольно сдавшийся в плен в 1941 году в местечке Ликонь, попав в окружение доблестных германских войск. По собственной инициативе согласился на сотрудничество с абвером, по его словам, затаив обиду на Советы, которые лишили его отца земли, рубленого дома-пятистенка, риги, сельскохозяйственных орудий и всех тех благ, что были связаны с духовным саном. Желает вернуть назад ранее принадлежавшие им земли.

С перекрытья посыпался на голову песок, очевидно, неподалёку проехало что-то тяжёлое из военной техники. Вепрь снял наушники, в уши тотчас ворвался уличный шум: надрывно гудели гружёные машины, где-то рычали танки, зычно кричали девушки-регулировщицы. Радист приподнялся и осторожно выглянул из-за плиты вниз: в улочку, где находился многоэтажный дом, на третьем этаже которого он таился, въехала полуторка с автоматчиками, остановилась, солдаты прямо через борт горохом посыпались из кузова.

— По мою душу явились… нехристи, — злобно прошептал он, проворно развернулся и принялся торопливо упаковывать радиопередатчик в рваную солдатскую шинель, с тёмными, въевшимися в материю кровяными пятнами. При этом губы у него беззвучно шевелились, словно он про себя читал молитву, просил Бога о своём спасении. Потом собрал проволочную антенну, сунул её внутрь и спрятал грязный узел в углубление в углу стены, сверху забросал битым кирпичом и даже для более достоверной маскировки насыпал сверху мелкое крошево вперемешку с побелкой и песком. — Так-то… Теперь ищите хоть до Рождества Иоанна Предтечи.

Вепрь с ухмылкой поднял сучковатую, наспех оструганную вчера в лесу берёзовую палку, повис руками на деревянном балке и спрыгнул в комнату на втором этаже. Поморщившись от боли, пронзившей раненую ногу, опираясь на самодельную трость, прихрамывая, уверенно зашагал к лестничной клетке, спустился на первый этаж. Прислушался. Он уже собрался выйти из подъезда на улицу, но вовремя заметил направлявшихся в его сторону солдат. Отпрянув назад, Вепрь плотно прижался широкой спиной с влажными кругами от пота к прохладной стене. Солдаты пробежали мимо.

Чуть поколебавшись, он развернулся и осторожно двинулся через разрушенные квартиры. В силу того, что стены кое-где ещё сохранились, ему приходилось то проходить через двери, то обходить перегородки, то пролазить через проломы, то протискиваться через узкие щели и пробоины… Вепрь поймал себя на мысли, что он петляет, как затравленный гончими собаками заяц, скрываясь от погони.

Впрочем, сейчас он и вправду был похож на загнанного зверя. А желания угодить в лапы СМЕРШ и уж тем более умереть у него не то чтобы в мыслях, но и в самых страшных снах ни разу не возникло. Ему хватило того, что тогда, в августе 41-го года, он чуть не погиб, попав в окружение. И если бы не его природная смекалка, вовремя подсказавшая ему перейти на сторону будущего победителя в этой кровопролитной войне, давно бы уже он кормил червей своей сгнившей плотью. Самое дорогое, что есть у человека, это его жизнь. И верить в то, что после смерти он обретёт покой в раю, глупо и самонадеянно. В этом он со своим папашей расходился в корне. Не собирался Савелий Вепряков ни за кого отдавать свою драгоценную жизнь, цеплялся за неё изо всех сил, плевал с высокой горы на стыд, совесть и моральную ответственность перед кем бы то ни было. Хитрость и изворотливость — вот главные добродетели этого страшного времени. Потому-то он с такой лёгкостью и отказался в тридцатые годы от отца с матерью, когда понял, что такое сожительство ничего хорошего в будущем ему не сулит.

Натруженная ходьбой раненая нога давала о себе знать ноющей, глухой болью, Вепрь остановился передохнуть. Он присел на ступеньку лестничного пролёта, удобно вытянул ногу, и боль стала потихоньку отступать. Вепрь хорошо знал, что специалисты из СМЕРШ хоть и сумели запеленговать передатчик, всё же определить точные координаты были не в силах, так как велика рассеянность. Погрешности при пеленгации могут составлять несколько километров. А в черте города это очень много. А чтобы прочесать весь обширный район, где замечена работающая станция, на это у них уйдёт достаточно много времени, хватит, чтобы уйти подальше. Да и с документами у него полный порядок на случай, если вдруг остановят для проверки. Не имел он при себе и компрометирующих улик и вещдоков, которые могли бы изобличить его как немецкого шпиона. Поэтому он особо и не волновался.

За всё время, которое их группа находилась в тылу Красной Армии, Вепрь только один раз испытал глубокую досаду, когда случайно узнал о жуткой смерти своего сообщника по кличке Путя. И не оттого, что этот идиот перерезал себе горло, а потому что из-за его необдуманных действий контрразведчики смогли обнаружить тайник со взрывчаткой и всю вывезти. Запланированная абвером операция находилась на грани полного провала, пришлось самостоятельно с риском для жизни добывать новую партию взрывчатки. Ему повезло, что налёт на грузовик с усиленной охраной из автоматчиков завершился лёгким ранением в бедро, а ведь мог закончиться и смертельным исходом. И всё из-за этого идиота!

С Путей, а на самом деле с Путинцевым Захаром Альбертовичем 1919 года рождения, уроженцем хутора Карчи Сталинградской области, они вместе стояли на постое у одной старухи. Документы у них были самые что ни на есть настоящие, принадлежавшие реальным людям из 375-го пехотного полка, расквартированного под Россошью. Они раздобыли их, можно сказать, чудесным образом, когда прятались во время авианалёта с офицерами в подвале дома, ненавязчиво познакомились и выведали о цели их приезда в Обоянь. И ведь как удачно провернули это дельце, устранив капитана и лейтенанта, а сами под их личиной определились на постой к простоватой, доброжелательной старухе. А чтобы у неё не возникло и самого малого повода для подозрения, они целенаправленно прикармливали туговатую на оба уха смирную пожилую хозяйку, охотно делились с ней своими пайками. А когда случайно разжились американской тушёнкой, то вообще ей отвалили столько банок, что дня не проходило, чтобы старуха не вспоминала об этом с искренней благодарностью.

По характеру Путя был лихой до безумия парень, что по его неброской внешности и не скажешь. Металлические очки, которые он чаще держал в кармане гимнастёрки, чем носил на положенном для них месте, Путя, скорее всего, у кого-то украл, когда вдруг заметил, что зрение ослабевает. Но мог за очки и легко убить, с него станется. Однажды в разговоре этот неуравновешенный тип признался, что в плен сдаваться контрразведчикам не намерен.

— Я ведь как перед войной сбежал с этапа, — непонятно для чего поделился он с Вепрем своими откровениями, когда они остались одни в комнате. — Мы с корешом сговорились напасть на охрану, ну и… Пока он валандался с одним, я успел мочкануть троих вертухаев… Двоим я просто воткнул в горло заточенную рукоятку дюралевой ложки… А третьему проткнул ухо… пощекотал мозги. Они и скопытились… Не-е, мне теперь нельзя к ним попадаться, всё одно застрелят… если не хуже. Могут ведь и пытки устроить, чтобы за своих отомстить… Только вряд ли у них это получится. Как был я по жизни уркой, таким и останусь.

Может, уголовник пытался запугать своего сообщника, а может, просто пожелал наперёд объясниться, чтобы потом не было между ними недопонимания. Но в любом случае Вепрю жутковато было наблюдать в эти минуты за его искажённым, подёргивающимся от судорог лицом. И это при том, что Савелий Вепряков сам не был обделён силёнкой, мог запросто выйти в кулачном бою против четырёх, а то и пятерых умелых бойцов. Пристальный взгляд нагло мерцающих зрачков Пути, хищно раздувающиеся ноздри, не сходившая с узких губ кривая ухмылка не сулили ничего хорошего: от этого урки можно было ожидать всё что угодно. Собственно, так оно и произошло.

Опасаясь контрразведчиков, которые, несомненно, успели побывать на квартире и устроить там засаду, немецкий агент Вепрь принял решение на прежнее место проживания не возвращаться. Принял он решение подкорректировать и другие планы: сорвал одну звёздочку, превратившись из капитана в старшего лейтенанта, как изначально было задумало абвером. На имя Ханина Николая Ивановича у него имелись и документы, искусно изготовленные в разведшколе. В них даже стояла точка на месте, где по правилам орфографии должна находиться запятая: всё в соответствии с последним секретным указом для кадровиков, для того чтобы распознать агентов-парашютистов с поддельными документами, ещё не прознавших об этой хитрости. А ещё набравшийся духу Вепрь совершил над собой физическое насилие: костеря матерными словами Путю, он пассатижами сорвал металлическую коронку с зуба. Уж чего-чего, а эту блестящую железку старуха точно запомнила, и, небось, когда описывала его словесный портрет сотрудникам СМЕРШ, упомянула об особой примете в первую очередь.

Вепрь непроизвольно потрогал пальцем передний зуб. От него остался лишь почерневший от долгого пребывания внутри коронки острый корень. Он торчал из белёсой десны на несколько миллиметров, словно застрявшее между зубами коричневое семечко от яблока. «Одна мерзость, — с отвращением подумал Савелий и невольно ухмыльнулся. — Ни одна девка не полюбит, ежели увидит мою пакостную рожу. Ну, ничего, как вернусь к немцам, опять вставлю. Главное, не потерять коронку. Она всё же больших денег стоит».

Он со вздохом поднялся и, опираясь на палку, снова двинулся вперёд, настороженно вслушиваясь в разнообразный шум снаружи, стараясь услышать разрозненные голоса автоматчиков, отрывистые команды офицеров. Но всё было довольно спокойно. Однако это спокойствие не давало ему основания чувствовать себя даже в относительной безопасности. «Пуганая ворона куста боится», — подумал он с неприязнью к себе и вдруг с вспыхнувшим озлоблением вспомнил третьего своего сообщника по кличке Козюля.

Почему-то именно в эту минуту Вепрь решил, что, в отличие от него, тому досталось самое лёгкое задание — наблюдать за станцией. Впрочем, Козюля ему сразу не понравился, как только он увидел его в разведшколе, где они занимались в параллельных группах. Этот низкорослый, широкий в плечах человек с крепкими мышцами, которые были заметны даже под военным обмундированием, — особенно когда он наклонялся и его спину туго обтягивала гимнастёрка — всегда беспечно улыбался, растягивал свои полные губы так, словно они у него были резиновые. Этим он сильно смахивал на проживающего в их деревне известного на всю округу дурачка по имени Михрюня. Тот тоже вёл себя подобным образом. Правда, у Михрюни ещё текли беспрерывно слюни на грудь и зелёные сопли, которые он ежеминутно вытирал рукавом засаленной до блеска грязной рубахи. Может быть, эти воспоминания и вызвали у Вепря отторжение.

— А чего ты хотел?! — удивился тогда ещё живой Путя. — Он всю жизнь в цирке как сыр в масле катался, привык всем оскаляться… Нравится этим деятелям, чтобы им все хлопали… Ты видел, какие там у них лярвы? Какие у них шикарные задницы? А кобылки? Отсталый ты человек, Вепрь. Думаешь, ему сколько лет? Хрен ты угадаешь! Сорок семь! А выглядит он моложе тебя… Йосиф Козюлич! Звучит? То-то и оно! Эх ты, деревня! Поговаривают, что у него даже был собственный цирк, но, когда к ним в Бессарабию пришла Советская власть, цирк отобрали. Вот он и обиделся… Между прочим, я бы тоже обиделся, если бы у меня… чего-нибудь отобрали… Особенно связанное с деньгами.

«Сидит, падла, теперь в схроне, — неожиданно перешёл на блатной жаргон Вепрь, нахватавшийся от Пути уголовных словечек, — и в ус не дует. А ты тут, как ночное привидение, крадись среди развалин, шебарши, сучи ножками… Не то попадёшь в кровавые лапы СМЕРШ, и тогда тебе настанут кранты… Иуда проклятый! — всё больше распалялся Вепрь. — Недомерок…»

Не охладило его пыл даже то, что во время нападения ими на полуторку со взрывчаткой Козюля спас ему жизнь: вовремя заметил, что раненый красноармеец наставил на него автомат, и быстро среагировал, не дав тому прицельно выстрелить. Мысленно костеря на все лады Козюлю, который впрочем, досконально знал и исполнял своё дело по отслеживанию движения эшелонов, сосредоточению и перегруппировке войск, дислокации и передислокации частей, штабов, пополнение, вооружение, фамилии командиров, нарушал проводную связь, перерезая провода, Вепрь незаметно для себя перешёл на старшего группы по кличке Бро.

Брониславович Валерий Борисович принадлежал к старинному княжескому роду. Это был кадровый офицер Императорской, впоследствии Добровольческой, армии, а в эмиграции — активный участник Русского Общевоинского Союза. Лишённый отечества из-за произошедшей в России революции, он люто ненавидел большевиков-коммунистов, был ярым идеологическим противником Советской власти. Жестокий и коварный, он не испытывал страха ни перед кем. После одного случая его стал побаиваться даже такой безжалостный убийца, как Путя.

В тот день они крепко поссорились из-за какого-то пустяка, и старший группы обозвал его по своей офицерской привычке проституткой. Тогда неадекватный урка выхватил нож и, виртуозно перекидывая его из руки в руку, на полусогнутых подрагивающих от возбуждения в коленях ногах с ощеренными зубами устрашающе двинулся на Бро. Но тот как стоял, так и продолжал спокойно стоять, только заметно потемнели у него серые зрачки, и глаза превратились в узкие щёлочки, как у китайца, и в них появился леденящий душу холод.

— Урою, белогвардейская сволочь! — взвизгнул Путя и сделал резкий выпад вперёд, стараясь поразить остриём лезвия Бро в живот.

Далее произошло самое страшное и, очевидно, непонятное для Пути, который привык столь действенным способом утверждаться в среде уголовных элементов. Бро, стоявший до этой секунды не шелохнувшись, вдруг стремительно выбросил перед собой правую руку и, безбоязненно обхватив лезвие широкой ладонью, незаметным для глаз приёмом вырвал у него нож. Не ожидавший ничего подобного от неразговорчивого, в общем-то, интеллигентного на вид человека, Путя вытаращил глаза. Но не успел он в достаточной мере удивиться его изворотливой ловкости, как Бро за доли секунды внезапно оказался у него за спиной, взяв его руку на излом, больно прислонил лезвие его же собственного ножа к его горлу.

— Если ты, падали кусок, ещё когда-нибудь выкинешь нечто подобное, я порежу тебя на куски, — процедил он сквозь зубы таким тоном, что всем стало ясно, что старший исполнит свою угрозу, не задумываясь, и это касается всех. — Можешь не сомневаться.

Путя стоял с запрокинутой назад головой ни живой, ни мёртвый, кося испуганными глазами вбок. Бро разжал руку, и нож упал ему под ноги, звякнув о каменную мостовую. Прежде чем выпустить из крепких объятий урку, старший провёл по его бледному лицу своей ладонью с порезанной чёрствой шершавой кожей, оставляя на ввалившихся щеках чёрные от крови полосы.

Для Бро это было уже не первое задание. Ещё когда он находился в составе русского полка белоэмигрантов, воевавших на стороне Германии, ему было дано особое задание абвера — при отступлении устроить схрон около крупного железнодорожного узла. В нём хранилось оружие и поначалу взрывчатка, которую они небольшими партиями постепенно перевезли в разбомбленный дом, поближе к железнодорожному мосту. Из их группы о наличии схрона знали многие, а о его конкретном местоположении знали только Козюля и сам Бро. Между ними были какие-то свои мутные делишки. Вепрь же после того наглядного примера с Путей интересоваться схроном поостерегся во избежание недоразумения со стороны старшего. Меньше знаешь — дольше проживёшь. А о том, как связаться с ними в экстренном случае, Бро безо всяких напоминаний рассказал сам.

Чтобы записка дошла до адресата, её надо было просто оставить в парке, в дупле старого дуба. Его толстый ствол, срезанный снарядом, лежал там с прошлого года, окружённый непроходимыми зарослями крапивы и чертополоха, густо обвитый какой-то колючей ползучей травой. Кора на нём давно полопалась, осыпалась, а в трухе завелись мелкие насекомые и жуки-короеды. По весне водились там и гадюки, грелись на солнцепёке, свернувшись тугими клубками. Поэтому редкие прохожие из числа местных жителей и военнослужащих или молодые парочки, разгоряченные любовными отношениями, которым никакая война не была помехой, старались это место обойти стороной.

Но пока Бро сам держал связь с радистом, приезжал в означенные дни и в условленное время на мотоцикле. Следующий его приезд должен был состояться через два дня, когда у Козюли появятся важные сведения о прибытии составов с тяжёлыми танками КВ-1с и самоходно-артиллерийскими установками СУ-152 с Кировского завода, расположенного на Урале.

Вепрь снял с головы пилотку, выбил о колено пыль с неё, аккуратно поместил головной убор на место. Затем он тщательно отряхнул галифе, гимнастёрку, поправил ремень и, прислушавшись к шуму за стеной и не обнаружив в нём ничего для себя опасного, осторожно вылез в пролом наружу. Опираясь на самодельную трость, специально прихрамывая больше, чем болела нога по-настоящему, не спеша направился по улице, с интересом поглядывая в безоблачное голубое небо, щурясь на солнце.

Его неторопливая хромая походка говорила окружающим о том, что старший лейтенант только что вернулся из госпиталя после тяжёлого ранения и теперь наслаждается отличным летним днём, радуется тому, что остался живой. Но его беспечный вид был обманчив. На самом деле Вепрь зорко, но незаметно бросал настороженные, косые взгляды по сторонам, оценивая обстановку. Поэтому, когда впереди показался молоденький лейтенант в сопровождении двух автоматчиков, Вепрь с готовностью растянул спёкшиеся губы в добродушной улыбке, насильно гася в глазах злобные огоньки, всем своим смиренным обликом давая понять патрулю, что опасности он не представляет.

— Товарищ офицер, попрошу предъявить ваши документы? — негромко сказал подошедший с красноармейцами Семакин, коснувшись кончиками пальцев пилотки у виска. — Комендантский патруль. — Он скользнул по широкоплечей рослой фигуре старшего лейтенанта пытливым взглядом.

— Это мы можем, — с приветливыми нотками в голосе с чуть заметной хрипотцой охотно ответил Вепрь. — Это мы с большой радостью, — говорил он, доставая из нагрудного кармана гимнастёрки удостоверение личности и командировочное предписание.

— Ханин Николай Иванович, — вполголоса прочитал Семакин. — Год рождения… Состоит на действительной военной службе… Цель командировки… Справка из госпиталя…

Основные документы были в полном порядке со всеми особыми знаками, но что-то всё же настораживало Семакина, не давало покоя. Он поднял глаза и внимательно всмотрелся в его улыбающееся лицо. Встретившись с ним взглядом, лейтенант вдруг заметил в его зрачках холодок отчуждения, но потом глаза вмиг преобразились, и в них появились добрые светлячки, но всё равно они были какие-то ненастоящие.

— Что-то не так? — спросил, продолжая всё так же беззаботно улыбаться, Вепрь, и Семакин увидел в его приоткрытом рту коричневый корешок отсутствующего зуба.

«Зуб!» — мелькнула у Семакина мысль. Вот что, оказывается, подспудно волновало его. Но металлической коронки не было. А по оставшемуся корню было не понять, обтачивался ли зуб под коронку? Хотя он слышал, что умельцы из числа зеков легко могли сварганить коронку и без предварительной подготовки. Тогда Семакин принялся сопоставлять другие приметы разыскиваемого ими человека, который прятался в лесном массиве под Можаровкой, и этого старшего лейтенанта. Грузный… Килограммов под девяносто — девяносто пять… Рост: сто семьдесят пять — сто восемьдесят… Характером уверенный, основательный… Всё как бы совпадало. Но такие приметы могут подойти и к другим людям… Это хоть и вызывает подозрение, но всё же не основание к задержанию его… Раненая нога? Тоже может быть совпадением… Сколько сейчас таких раненых находится в госпиталях… К тому же у него имеется справка из госпиталя… Настоящая… Впрочем, у немецких агентов имеются чистые бланки на все случаи жизни… Абвер об этом хорошо позаботился, надо отдать им должное…

В это время на расстоянии шагов пятидесяти от них из подъезда чудом уцелевшего дома вышли двое красноармейцев с вещмешками через плечо со сдвинутыми на затылок пилотками. Они были почти одинакового роста, но один был худощавый, а второй довольно упитанный. Заметив патруль, солдаты круто развернулись и поспешно скрылись опять в подъезде, где, по всему видно, находился чёрный выход во двор.

Подобная ретивость красноармейцев вызвала у Семакина законное подозрение.

— Задержать, — отрывисто скомандовал он.

Автоматчики сорвались с места, побежали к подъезду, шумно топая кирзовыми сапогами по пыльному асфальту, на бегу громко выкрикивая:

— Стой! Стой!

Блуждающий взгляд Семакина упал на галифе старшего лейтенанта, там чуть повыше колена расплылось тёмное пятно от свежей крови.

Перехватив его взгляд, Вепрь с несвойственными ему заискивающими нотками в голосе ответил, предвосхищая вопрос:

— Не по мне валяться долго в госпитале, когда мои товарищи находятся на фронте. Что я, бесчувственный чурбак, что ль? Не-е, я лучше на фронт отправлюсь… Как по мне, так там намного вольготнее.

Но такой ответ, судя по всему, Семакина не удовлетворил, так как возвращать документы он не спешил.

— Кто, вы говорите, у вас был заведующий отделением? — переспросил он.

— Стой, стрелять буду! — вдруг донёсся со стороны подъезда зычный голос одного из автоматчиков. — Стой, сволочь!

В голосе слышалась такая отчаянная решимость, что не только Вепрь, но и Семакин ожидали, что с минуту на минуту раздастся выстрел. Но выстрела не последовало, а только этот же голос ещё отчаяннее закричал:

— Ей-богу, застрелю, если не остановишься!

Семакин раздумывал не более секунды, сунул Вепрю в руки документ и уже сделал несколько шагов по направлению голоса, как неожиданно до него дошло, что на погонах старшего лейтенанта присутствуют едва заметные дырочки от четвёртой звёздочки. А это уже была веская причина его задержать: разыскиваемый капитан вдруг превратился в офицера званием ниже. С чего бы это? Столько совпадений при любом раскладе не могло быть.

Семакин проворно обернулся, крикнул:

— Товарищ старший лейтенант! На минутку задержитесь!

Но и без того широко шагавший, часто опиравшийся на трость Вепрь сделал вид, что не расслышал, и прибавил шаг, ещё сильнее припадая на раненую ногу. Свернув за угол, он поднял увесистый камень. Как только стремительная фигура Семакина появилась из-за угла, на его голову обрушился удар чудовищной силы.

У контрразведчика было такое чувство, словно он на всём бегу ударился головой о стену. В глазах ярко вспыхнуло, а потом наступил чёрный сумрак. Семакин опрокинулся на спину. Вскоре вокруг его головы со слипшимися волосами образовалась настоящая лужа крови.