Лесная дороге была заброшена, но не настолько, чтобы по ней нельзя было проехать. Было очевидно, что немецкие диверсанты заранее всё предусмотрели, чтобы за минимальное время спрятать груз и избавиться от машины. Но, когда контрразведчики добрались до такого места, где толстые сучья нависали над дорогой так низко, что полуторке с высокой кабиной здесь было ни за что не проехать, они вдруг засомневались, что выбрали правильный маршрут. Тогда они вышли из «американца» и стали совещаться.

— По всему видно, проглядели мы где-то нужный поворот, — сказал с досадой Семакин, прохаживаясь под берёзой; нижний корявый сук касался его пригнутой головы. — Надо возвращаться.

Привалившись к радиатору плечом, Ерёменко с хмурым видом курил, нервно затягивался папиросой, с раздражением цвикал слюной.

— Попали мы как кур в ощип, — наконец проговорил он, обращаясь к Зимарину, который находился в расстроенных чувствах, пожалуй, даже больше, чем они, потому что его, казалось бы, самая что ни на есть правильная версия рушилась прямо на глазах. — Чего будем делать, товарищ капитан?

Неизвестно, к какому решению они бы пришли в конце концов, если бы вдруг не вмешался Палыч. А уж он-то в бытность своей профессии водителя повидал на долгом веку всякое. Палыч деловито выбрался из кабины, не спеша прошёлся под берёзой, зачем-то потрогал сук.

— Здесь они проехали… в этом нет никакого сомнения, — неожиданно заявил он, чем поверг товарищей в лёгкое замешательство. Потом обвёл их хитрым, прищуренным взглядом и со значением выговорил: — Только они кабину сломали, чтобы не мешала им передвигаться по лесу… Кстати, нам тоже придётся стойки оконного проёма на капот откинуть.

— Ну, Палыч! Ну, голова! — воскликнул обрадованно Ерёменко и со словами: «Дай, я тебя обниму!», широко раскинув руки, двинулся к нему.

— Отстань, — отмахнулся от него старшина, спешно направляясь к «доджу». — Шутки будем шутить опосля, когда машину разыщем… А то и взрывчатку…

Проехали ещё четыре километра — и снова незадача, очередное препятствие. В этот раз поперёк дороги со следами песчаных волнистых наносов и неглубоких промоин, оставшихся от ливня, лежал вывороченной бурей ствол старой, переломленной пополам сосны вместе с корневищем, другая же её половина, состоящая из кроны, находилась немного в стороне. Судя по коричневой частично опавшей хвое, дерево валялось здесь не один месяц.

— Что-то не похоже, чтобы они здесь проезжали, — озадачился Зимарин, выбираясь из машины. — Палыч, может, ты ошибся?..

— И ничего я не ошибся, — упрямо заявил старшина, выбираясь из кабины следом за капитаном. — Не было по дороге подходящего места, куда эти звери могли бы свернуть.

— Нет, я, конечно, могу допустить, что таким образом они решили сбить нас с толку, направить по ложному следу, — раздумчиво произнёс Зимарин, подходя к сосне. — Но как они могли с ней справиться втроём? Это ведь не жердь… и не бревно. Тут один ствол в обхват… Да и длина метра три… не меньше.

Со словами: «Вы, ребятки, пока тут посидите, а я узнаю, в чём там заковыка» — Ерёменко ловко спрыгнул с кузова и быстро зашагал к Зимарину и Палычу, с недоумением взиравшим на неожиданно возникшую на пути преграду.

— Товарищ лейтенант, у вас курить не будет? — обратился к Семакину один из автоматчиков, по виду самый шустрый, выказывая в добродушной улыбке плотную подковку крепких молодых зубов, сверкая озорными глазами с лёгкой прозеленью. — А то так курить захотелось, что спички дома позабыл.

Под сдержанные смешки его товарищей Семакин передал смелому пареньку початую пачку «Беломорканала», а сам, перемахнув через борт, заторопился за Ерёменко. Солдаты быстро разобрали по папироске, закурили и, вполголоса переговариваясь, стали с интересом наблюдать за действиями контрразведчиков, между собой гадая, как они поступят в столь непростых обстоятельствах.

— Ну, вдесятером-то мы, думаю, эту дурынду осилим, сдвинем с места, — сказал угрюмо Зимарин, с ненавистью сверля колючим взглядом ствол, обросший проплешинами сине-сизого мха. — Только что нам это даст? Вдруг мы и вправду не туда зарулили?

С сердцем буркнув что-то невразумительное, Палыч подошёл к дереву, заглянул с торца, где выступали острые расщепленные сломы. Недовольное до этой минуты его лицо мигом просияло, он громко захохотал.

Давясь от смеха, содрогаясь всем своим габаритным туловищем, он едва смог выговорить:

— Тр-тр-труха! Вот это нас чуть не развели. — Вытирая выступившие от смеха слёзы, Палыч взялся двумя руками за край: — Да я её сейчас один сковырну…

— Не трогай! — внезапно заорал Семакин и, метнувшись к водителю, сильным рывком за рукав потянул его на себя, упали они вместе. Проворно вскочив на ноги, лейтенант дрожавшим от испытанных чувств тревожным голосом повторил: — Не трогай… — Потом с трудом сглотнул вдруг пересохшим горлом и с виноватой улыбкой негромко пояснил: — Мина там… противопехотная.

Палыч тяжело поднялся. Отряхивая галифе от прилипших мокрых травинок с примесью грязи, негромко произнёс, стараясь шуткой скрыть своё волнение:

— Ну и напугал ты… Налетел… как коршун.

Затем снял пилотку и вытер выступившую на лбу испарину, с видимым облегчением вздохнул.

Зимарин и Ерёменко проворно присели на корточки, старательно выискивая глазами мину под трухлявой сосной.

— Не вижу, — через минуту признался Зимарин каким-то чужим, глухим голосом, так и не найдя никаких следов присутствия там мины. — Видно, совсем нюх потерял.

Семакин оглянулся, сломил прутик от молодой осинки и, присев рядом, указал кончиком на чуть видневшийся из грязи запал с усиками, который можно было принять за мелкий сучочек, вдавленный в землю. Собственно, за сучок его и приняли.

— Вот незадача, — расстроился Ерёменко. — Как быть?

Подошли сидевшие в кузове автоматчики, заметив, что происходит.

— Разрешите, товарищ капитан, я её обезврежу? — обратился к Зимарину тот самый шустрый паренёк, который несколько минут назад просил у Семакина папиросы. — Вы не думайте, я справлюсь. Я ведь одно время в разведроте служил, пока ранение не получил. Проходили мы там минное дело. По крайней мере, с этой уж точно справлюсь, — заявил он самоуверенно, при этом в щёлочках прищуренных глаз зрачки у него мерцали тёмным малахитовым светом, как у шкодливого деревенского кота.

Откровенно оценивающим взглядом Зимарин оглядел его сначала сверху вниз, затем снизу вверх, явно сомневаясь в его способностях по разминированию. Нет, не внушал ему доверия этот на вид простоватый паренёк, утонувший в просторной для его мелкого роста плащ-палатке, низ которой практически волочился за ним по земле.

— Это противопехотная мина S-34, на немецкий манер «Шпрингмина», а по-нашему: «Мина-лягушка», — торопливо заговорил автоматчик, не сводя своих малахитовых зрачков с потемневших глаз капитана, заметив, что тот всё же колеблется. — При срабатывании взрывателя вышибной заряд выбрасывает на высоту порядка 0,5–1,5 метра боевую часть мины, в корпусе которой находится 360 готовых поражающих элементов. На 20 метров в окружности гарантированная смерть. — Он ненадолго замолк, переводя дух. — Да и росту я, вы же видите, какого… Пролезу под сучками и не чиркну, — привёл он последний, по его мнению, железный аргумент. И не дожидаясь от нерешительного капитана окончательного согласия, быстро скинул с себя плащ-палатку, оставшись в гимнастёрке. На его тщедушной груди в тени деревьев тускло блеснули награды: медаль «За Отвагу» и орден Славы третьей степени.

Но даже вид боевых наград не произвёл на Зимарина нужного впечатления. В храбрости паренька он нисколько не сомневался, но в данный момент дело обстояло по-другому, и взорвись этот легкомысленный мальчишка на мине, он никогда себе не простит, что доверился ему.

— Сам пойду, — увесисто сказал Зимарин и решительно направился к злополучному стволу, под которым таилась смерть.

Но настырный парень оказался не из тех людей, кто легко сдаётся, забежал ему наперёд и стал, перегородив дорогу.

— Товарищ капитан, — со злыми нотками в срывающемся от волнения голосе заговорил он и с силой ткнул большим зачерствелым пальцем в звезду на груди, — вот эту награду я получил, когда мы с ребятами ходили за «языком». Сапёры освободили нам проход на нейтральной полосе. А возвращаться нам пришлось в другом месте заминированной нейтральной полосы… Там я и отличился, собственноручно разминировав ночью проход…

Это, конечно, в корне меняло дело, и Зимарин скрепя сердце согласился. Он по-отечески положил ему на плечо ладонь, проникновенно сказал напутственные слова:

— Удачи… сынок.

— Я справлюсь, — так же негромко ответил парень. — Только вы все отойдите подальше на всякий случай… Мало ли… Вы тоже, товарищ капитан.

Зимарин дождался, когда боец приблизится к стволу, ляжет на живот и, плотно прижимаясь своей тщедушной грудью к земле, осторожно поползёт по сырому песку к мине. Спрятавшись неподалёку за берёзу, он видел, что каждый метр давался тому с трудом; гимнастёрка на спине цеплялась за острые выступы сучков, и парню приходилось, как змее, извиваться, чтобы освободиться от их объятий. По лицу автоматчика стекал обильный пот, пальцы подрагивали, и он всё время водил кончиком языка по пересохшим губам.

Зимарин наблюдал с чрезвычайным волнением. По мере того как красноармеец всё ближе продвигался к мине, а потом лёжа, что было опасно вдвойне, а то и втройне из-за неудобного положения, стал совершать с ней известные манипуляции, тревога накалялась. Капитан интуитивно с содроганием ожидал каждую секунду неминуемого взрыва. У него даже у самого начали заметно дрожать пальцы, которыми он держался за шершавый ствол берёзы.

Время, казалось, навечно замерло, как вдруг Зимарин с несказанным для себя облегчением заметил, что красноармеец зашевелился, пятясь задом, стал выбираться из-под нависшего над ним громадного комля. Парень неловко, как-то заторможенно поднялся, выпрямился и, вытянув руку вверх, показал обезвреженную с пятнами ржавчины мину. На его бледном потном лице, с прилипшими к нему коричневыми сосновыми иголками и сизыми частицами трухи и гнили застыла кривая, как будто искусственно прилепленная улыбка, но малахитовые глаза по-прежнему светились отчаянной решимостью.

— А вы не верили, товарищ капитан, — сказал он, широко размахнулся и далеко в кусты закинул теперь уже безвредную мину. — Я же говорил, что справлюсь.

— Сомневался я в тебе, парень, — честно признался Зимарин. — Но теперь вижу, что ты отличный сапёр. — Он с явным почтением подал красноармейцу его плащ-палатку, обернувшись, крикнул, подходившим с весёлыми возгласами автоматчикам: — Уберите с дороги сосну — и в машину!

Они углубились в лес ещё километров на пятнадцать, когда заросшая муравой и подорожником дорога стала плавно заворачивать, судя по карте, к реке. Собственно, это было заметно и без карты. Потому что с той стороны повеяло свежим ветром, в котором явственно чувствовался запах воды, тины и влажного ила.

Скоро впереди среди деревьев блеснула полоска искрящейся на солнце водной поверхности. Подъехали. Между лесной кромкой и рекой располагался кочковатый неширокий луг. Сияющий от множества влажных цветов калужницы и ириса болотного, он был похож на живой жёлтый ковёр. Порхали мелкие голубенькие бабочки и капустницы.

Берег на этой стороне реки был невысокий, глинистый. А вот противоположный берег поражал своей чудовищной высотой с четырёхэтажный дом, круто обрывающийся к воде. Из земли торчали непонятные тёмно-коричневые коренья, склизкие, обомшелые валуны и серые камни. На стоячей тихой воде плавали широкие листья водных растений, цвели жёлтые кувшинки, белые и лиловые лилии, а ещё сусак зонтичный, украшенный, как модная барышня, нежно-розовыми цветочками. Летали, шурша прозрачными слюдяными крыльями, пучеглазые стрекозы. В росших по берегам кустах ивы и ракиты пели птицы, где-то надрывно кричала выпь.

— Рассредоточиваемся вдоль берега и разыскиваем машину, — распорядился Зимарин, и с необыкновенной, несвойственной его габаритам лёгкостью выпрыгнул из кабины; настолько положительно подействовала на него окружающая первозданная природа. — Не задерживаемся! — прикрикнул он довольно зычным голосом и скорым шагом первый направился к ивовым кустам, заметив среди них промежуток, достаточный для того, чтобы через него проехала полуторка.

Вскоре все разбрелись по берегу, остался лишь Палыч. Надеяться на то, что «додж» в его отсутствие будет находиться даже в глухом в лесу в полной безопасности, было бы опрометчиво. Через полчаса он и увидел гонца от Суровикина. Им был всё тот же знакомый автоматчик на коне, который приезжал за ними в Можаровку. Всадник выбрался из кустов и намётом поскакал в его сторону, длинным концом поводьев яростно нахлёстывая коня по бокам.

— Машину нашли! — ликующе выкрикнул он и, откидываясь корпусом назад, натянул поводья, осаживая резвого коня перед внедорожником. С негромким ржаньем конь тотчас взвился на дыбы. Скаля жёлтые зубы, гоняя во рту металлический мундштук, затанцевал на месте. — Нашли машину! Где капитан?

Без дела слонявшийся по лугу Палыч расторопно метнулся к «американцу», нажал сигнал. Пронзительный и тревожный гудок клаксона всколыхнул устоявшуюся тишину. Эхо от звука сигнала покатилось далеко по воде, заметалось среди деревьев и отозвалось сухо и раскатисто.

Ещё не успело затухающее эхо окончательно рассеяться, как из приречных кустов выскочил Семакин, большими скачками понёсся к «доджу». Упреждая события, он держал в руке пистолет. За ним объявился запыханный Ерёменко, ушедший за это время вниз по реке километра на три-четыре. Последним появился из-за деревьев тяжёлый в беге Зимарин. Увидев его, гонец движением каблуков тронул коня, поскакал навстречу. Пока капитан, перейдя на скорый шаг, подходил к машине, поминутно взглядывая на ехавшего рядом всадника, тот вкратце рассказал о том, как автоматчики под руководством лейтенанта Суровикина обнаружили разыскиваемую ими злополучную полуторку.

— Поехали, — коротко обронил Зимарин, ставя ногу на подножку.

— Старшина, держитесь за мной! — нагнувшись с седла, крикнул всадник, сдерживая разгоряченного бегом коня, которому не стоялось на месте. — Там кусты… Но они хлипкие, внедорожник через них запросто проедет… А за рощицей будет проезд, вполне пригодный для машины. — Он нетерпеливо дёрнул поводья, конь взбрыкнул и с места взял в карьер, как и в прошлый раз, поскакал впереди машины. Из-под копыт брызнули ошмётки дёрна, вывороченные железными подковами.