В тот день с самого раннего утра небо стала заволакивать огромная лохматая туча. Она ползла с запада, двигалась низко над деревьями, едва не касалась вершин столетних мачтовых сосен. Грозовая туча клубилась, перетекала сама в себе, отчего светлые и чёрные полосы всё время перемешивались, и казалось, что там наверху кто-то большой и сердитый ворочает их невидимой деревянной мешалкой, как делает заботливая хозяйка, когда вручную замешивает тесто для ржаных хлебов. Тень медленно, но неуклонно накрывала поля, луга, лес, вокруг всё потемнело, природа замерла, наступила глухая тишина.

Внезапно сильный порыв ветра качнул макушки сосен, взъерошил на деревьях листву, задрал хвост вертлявой чечекавшей на берёзе сороке; она испуганно сорвалась с сухого сука и, сносимая ветром, кособоко полетела прятаться в глубь лесной чащи. На просёлочных дорогах взвихрилась пыль, покатилась серым клубком, покрывая белёсым налётом придорожные травы и низкорослый подорожник. Редкие крупные капли ударили в широкие листья лопухов, с шорохом забарабанили по листьям, а уже через секунду на землю обрушились мощные потоки дождя. Вода шла плотной стеной, вымывала глубокие промоины, и по ним с журчанием стремительно бежали ручьи, неся с собой жёлтую пену, коричневую хвою, прошлогодние тёмные листья, другой мусор…

Дождь застал контрразведчиков на полпути к тому месту в лесу, где предположительно мог быть спрятан радиопередатчик. Мысли о том, что во время обследования района приземления немецких агентов они упустили что-то очень важное, не давали покоя, точили изнутри, словно ржа железо. Смириться с этим чувством — означало упасть в собственных глазах. В связи с открывшимися новыми обстоятельствами они решили снова побывать там, а заодно побеседовать с местными жителями. Прошло несколько дней, и за это время могло произойти всякое: вдруг кто-то видел посторонних лиц, непонятно для чего забредших в эти глухие места, или заметил что-то подозрительное, на что невольно обратил внимание? Из полутора десятков проживающих в самой Можаровке жителей, которые с рассвета и до позднего вечера проводят время на улице в хозяйственных делах, чтобы обеспечить себя самым необходимым, — приготовить на зиму достаточно сухого хвороста, вырастить несколько клубней картошки, не отлучаясь далеко от дома, набрать грибов и съедобных кореньев, — неужели ни одного человека не найдётся, чьи слова могут оказаться полезными для контрразведчиков? А председателю их, товарищу Бокарёву, так тому в силу занимаемой им должности вообще приходится часто наведываться на своей хромой кобыле в отдалённые деревни Булгаковские Выселки и Заболотские Выселки, которые относятся к Можарскому сельскому совету. Как говорится, надежда умирает последней.

Палыч через луг направил «додж» к ближайшей берёзе, чтобы спрятаться под её раскидистой кроной, переждать ливень. Нахохлившись, словно птицы перед ненастьем, Ерёменко и Семакин сидели в кузове, накрывшись капюшонами брезентовых плащ-палаток, Зимарин же просто набросил на себя плащ-накидку, и лишь один Палыч был не защищён от проливного дождя, мигом промокнув до нательного белья. Поначалу капитан попытался свою накидку набросить ему на плечи, но тот раздражённо оттолкнул его руку локтем, чтобы не мешал вести машину.

— Что вы за мной, как за барышней, ухаживаете, товарищ капитан? — обиделся Палыч.

До берёзы оставалось проехать не больше пятидесяти метров, как над лесом с сухим раскатом ударил гром. Впечатление было такое, как будто над головой раскололось небо. Затем тёмную тучу пронзила извилистая ослепительно-яркая молния. Её острый, как пика, нижний конец попал в ствол берёзы, точно в то место, где на высоте метров пяти виднелось оплывшее по краям старое дупло. Раздался громкий треск, берёза вздрогнула, от боли всплеснула ветками, словно человек руками, и её ствол прямо на глазах контрразведчиков, поражённых редким, но страшным в своём видении явлением природы, стал расщепляться на две части.

Палыч резко затормозил: резина на мокрой траве ещё какое-то время безнадёжно скользила, и наконец внедорожник замер, едва не угодив под упавшую половину ствола. А ещё через секунду пень, который остался от переломившейся у основания берёзы, объяло пламенем. Оно было неестественно белое, как божественный нимб у святых, которых богомазы малюют на иконах, и, несмотря на то что дождь продолжал лить с прежней силой, жарко горел, разбрызгивая далеко вокруг серебристые искры.

— Разворачивайся! — осиливая раскаты грома и непрерывный шум дождя, крикнул Зимарин, впечатлённый видом необычной картины. — Поехали в Можаровку, там переждём! А то творится чёрт знает что!

Палыч сдал назад, развернулся, лугом поехал обратно. Вскоре выбрались на просёлочную дорогу. Дождь хлестал в лобовое стекло, щётки не справлялись. Палыч не сводил напряжённого взгляда с дороги, которую за дождевой мутной дымкой практически не было видно. Он даже кособокую ограду из жердей успел разглядеть в последний момент, когда чуть в неё не въехал.

— Твою мать, — недовольно бормотнул старшина, вовремя остановившись.

Зимарин выбрался из машины, прошёл немного вперёд, разыскивая ворота во двор.

— Кто такие? — неожиданно окликнул его грозный голос скрывающегося за завесой дождя человека.

— Свои, — хмуро отозвался Зимарин и ладонью смахнул с лица прохладные капли, протёр пальцами мокрые глазницы.

— Что-то мне голос ваш знаком, — вдруг сказал невидимый мужчина, перейдя на обычный тон, и вскоре из дождя материализовался силуэт человека на костылях, в накинутой на плечи плащ-палатке. — Вы, товарищ капитан? А я слышу, где-то машина гудит, думаю, надо непременно выйти, а то ненароком в яму свалятся при такой-то погоде. Ни зги не видно. Это первый такой проливной ливень в это лето. А я там яму выкопал… выгребную, под уборную. Не думал, что кто-то с задов заедет. А вы по делу али как?

— По делу, — сказал Зимарин, пожимая протянутую ему мокрую ладонь. — А то стали бы месить по такой погоде грязь… товарищ Бокарёв.

— Это, конечно, — согласился председатель, несказанно польщённый тем, что суровый капитан из СМЕРШа запомнил его фамилию. — Проходите в дом. Машину можно здесь оставить… не своруют. Тихо у нас.

В тёмных прохладных сенях Зимарин, нащупывая дверную скобу, долго шарил по глиняной стене. Штукатурка в некоторых местах отвалилась, и его ладонь всё время натыкалась на тонкие хлысты орешниковой обрешётки. Подошли Ерёменко и Семакин в сопровождении доброжелательного хозяина.

— Без привычки тут не враз откроешь, — виновато сказал председатель, легонько отслонил его рукой, через секунду широко распахнул дверь. — Проходите.

Контрразведчики сняли свои плащ-палатки, отряхнули от воды и только тогда переступили порог чужого жилища. От громоздившихся за окном чёрных грозовых туч в хате было сумеречно, зато тепло, уютно, пахло мятой, зверобоем и ещё какими-то душистыми лесными травами. Большую часть скромного по размерам помещения занимала русская печь. На приступке некрашеной лестницы, по которой забираются на печку, сидела, низко склонившись над своим рукодельем, простоволосая, начавшая рано седеть худенькая женщина. При виде вошедших она торопливо поправила сползший на плечи тёмный платок, медленно поднялась, теребя в тонких пальцах шерстяной носок, который штопала. В её больших глазах застыл испуг.

— Хозяйка моя… Марфуша, — качнул головой в её сторону Бокарёв, движением плеч сбрасывая на пол плащ-палатку. — Грозы с малолетства боится, вот и прячется около печки… подальше от окон. Вы присаживайтесь.

Женщина робко улыбнулась и, отложив носок, сняла с гвоздя полотенце. Затем быстро прошла к стоявшей у стены длинной лавке и проворно смахнула с неё невидимую пыль, чтобы угодить нежданным гостям. Так было издревле заведено на Руси. Потом подняла с пола мужнин плащ и повесила на гвоздь, вбитый в деревянный столб лестницы.

Тут в комнату ввалился мокрый как мышь Палыч.

— Ой! — воскликнула Марфуша, всплеснув руками.

Увидев перед собой женщину, старшина непроизвольно расправил поникшие усы.

— Доброго здоровья, хозяюшка, — сказал он, стягивая с головы напитавшуюся водой пилотку.

Пока Палыч с любопытством разглядывал обстановку, стоя в дверях, под ним образовалась целая лужа.

— Марфуша, дай старшине какую ни то одежду, — распорядился супруг. — Пускай переоденется. А его обмундирование надо бы высушить…

Жена беспрекословно метнулась к сундуку, откинула крышку. Покопавшись недолго внутри, достала принадлежавшие мужу старенькие, но чистые кальсоны и исподнюю, аккуратно зашитую в нескольких местах просторную рубаху, подала Палычу.

— Неудобно, — замялся тот, бросая умоляющие взгляды на товарищей.

— Чего ты, как девка, ломаешься? — сердито прикрикнул Зимарин. — Переодевайся. Некогда нам тут рассиживаться.

Бокарёв незаметно кивнул жене. С опаской поглядывая на окна, за которыми поминутно синело от ярких грозовых всполохов, Марфуша вышла в сени. Отсвечивая в лиловом полусумраке незагорелыми ягодицами, Палыч проворно переоделся, вполголоса чертыхаясь и матерясь. Прислонив костыли к стене, председатель присел на край скамейки, где оставалось ещё место, вынул из кармана затёртый кисет.

Марфуша вернулась с охапкой сушняка, разожгла на загнетке огонь. Под ревностным взглядом Палыча, который сидел на кровати, стыдливо прикрывая свои чресла старым байковым одеялом, она выжала его мокрую одежду над поганым ведром и развесила на верёвке около печи сушиться. Исполнив женские дела, Марфуша опять вернулась к своему рукоделью, время от времени бросая тревожные взгляды на разговаривающих вполголоса мужчин.

— Товарищ Бокарёв… Виктор Алексеевич, — между тем расспрашивал председателя Зимарин, — ничего странного за эти дни не замечали? Может, люди чужие в деревню заходили? Или ещё что? Вспоминайте, вспоминайте… Это очень важно.

— Нынче встретить чужого человека особого дара не надо, — рассудительно отвечал мужчина, неторопливо потягивая цигарку, одним локтем опираясь на уцелевшую ногу, сбоку поглядывая на сидевших рядом контрразведчиков. — Что ни военный, то незнакомое лицо… А свой он или чужой, кто же их разберёт. В его ж голову не влезешь, чтобы узнать, какие там у него потаённые мысли… То-то и оно.

Встретил тут недавно в лесу одного капитана на трофейном мотоцикле. Я как раз направлялся по неотложному делу в Булгаковские Выселки… Значит, еду себе, лошадка моя мерно шагает, хвостом помахивает, разгоняет оводов, которые так и норовят живьём сожрать смирную животинку… Кругом тишина, птички райские поют. Я уж было придрёмывать начал, вдруг слышу неподалёку тарахтенье мотоциклетного мотора, у меня аж сон в момент пропал. «Кто же это, — думаю, — на мотоциклетке по лесам шарится?» А у меня в телеге на всякий случай под сеном немецкий автомат припрятан… Ежели какой недобрый человек, то у меня вся надёжа на оружие. А уж справляться я с ним научился на фронте будь здоров. Впрочем, кто ж по нынешним временам не умеет с ним обходиться? Малый ребёнок — и тот пульнёт в тебя из него за милое дело. Так вот… про себя думаю, остановиться или нет? Но виду никакого не подаю, продолжаю себе ехать дальше… только ближе к автомату подвинулся.

И тут вылетает из кустов прямо на меня на немецком мотоцикле военный в звании капитана. Не ожидал он, видно, меня увидеть, остановился. А сам по сторонам всё зырк да зырк. «Э-э, дружок, — думаю, — если ты что-то замыслил против меня недоброе, я ведь могу и отлуп дать». Только что с меня взять? Кобылу хромую? А больше у меня при себе ничего и нет, беден как церковная мышь. Но он вдруг заулыбался… поздоровался со мной, расспросил, откуда еду и куда направляюсь. «Да ты, — говорит, — не бойся, не сомлевайся, свой я… Состою на службе у командующего артиллерией фронта генерал-майора Варенцова личным порученцем». Называет он мне его имя и отчество, документы показал. Всё чин чином…

Ерёменко порывисто подался вперёд, спросил:

— Не запомнили его фамилию?

— Да как-то ни к чему мне это… Вроде бы что-то там с вертушкой связано.

— А при себе у него ничего не было? — Это уже спросил Семакин. — Вещмешок, например…

— Вещмешка точно не было, — отрицательно качнул головой Бокарёв. — Я бы увидел. А вот сумка была. Знаете, такие ранцы висят по бокам у немецких мотоциклов? Только у него этот ранец находился на багажнике, на ремнях прикреплён. И всё… Ну-у, само собой, пистолет в кобуре… Планшетка…

— Как он выглядел, можете описать? — неожиданно с требовательными нотками спросил Зимарин. — Может, запомнили какие-то особые приметы? Пальца на руке нет, шрам на лице присутствует?..

Председатель неопределённо пожал плечами.

— Да, собственно, ничего особенного в нём не было, — неуверенно ответил он. — Человек как человек.

Он хотел было затянуться цигаркой, но вдруг передумал, задержал руку на полпути. Жмурясь от струящегося сизого дыма, с расчётливой медлительностью заговорил, стараясь вспомнить некоторые подробности из внешнего облика недавнего собеседника, которые могли бы как-то облегчить поиски контрразведчикам немецких парашютистов-диверсантов:

— Вы знаете, он хоть и улыбался при разговоре, но глаза у него при этом оставались дюже холодными… я бы сказал, даже колючими. И собой неказистый, низкорослый… — Он поднял руку, отмеряя от пола примерный рост капитана. — Где-то так. А ежели говорить об особенных приметах… Не знаю, особенные это приметы или не особенные, но надбровные дуги у него сильно вперёд выпирают, прямо нависают над глазами… Больше ничего добавить не могу, — сказал он после минутного размышления.

— И на этом спасибо, — поднялся Зимарин и крепко пожал руку Бокарёву, обернулся к окну.

На улице дождь уже не лил так сильно, разведривалось, тёмная грозовая туча уползла за лес, заметно посветлело и в хате.

— Пора и нам честь знать, — сказал Зимарин, собираясь покинуть гостеприимный дом. — Как там у нас с обмундированием Палыча?

Приподнявшись с приступки, Марфуша пощупала гимнастёрку, галифе, кальсоны с рубахой почему-то трогать поостереглась, улыбнулась:

— Совсем уже высохло всё. Оно и неудивительно… жара-то.

И только тут контрразведчики обратили внимание, что в крошечном помещении стоит несусветная жара.

— Тепло у вас, наверное, зимой? — спросил с завистливыми нотками Ерёменко.

— Тепло, — эхом отозвалась хозяйка, снова примащиваясь на приступок.

Опираясь на руку, Бокарёв сноровисто поднялся, с видимой ловкостью допрыгал на одной ноге до печки, снял с верёвок сухое обмундирование, аккуратно бросил Палычу на колени. Было видно, что в доме одноногий инвалид привык обходиться без костылей.

— Марфуш, ты бы на порог вышла, как там с погодкой-то? — по-доброму попросил он, явно намекая жене, чтобы предоставила возможность стеснительному старшине переодеться.

— Ой, — притворно воскликнула Марфуша, — я и забыла! У меня ведь на улице-то… — Она сокрушённо взмахнула рукой и торопливо вышла в сенцы.

Только Палыч успел облачиться в своё обмундирование, как в хату вбежала испуганная Марфуша. Суматошно тыча пальцем в сторону сеней, взволнованно выпалила:

— Там кто-то на коне верхом скачет!

За окном раздался дробный топот, лошадиное ржанье, затем с грохотом хлобыстнула наружная дверь, настежь распахнулась дверь, ведущая в сени, и в хату влетел автоматчик в мокрой плащ-палатке с надвинутым на каску капюшоном. Сапоги его были густо измазаны в грязи, словно он добирался до Можаровки пешим порядком.

Сбросив за спину капюшон, он возбуждённо заговорил:

— Товарищ капитан, насилу вас разыскал. Уполномоченный контрразведки старший лейтенант Суровикин послал за вами… Ваше присутствие просто необходимо… У нас машина со взрывчаткой пропала… А людей у…

Зимарин поспешно шагнул к нему, резко развернул и грубо вытолкал на улицу.

— Вы чего себе позволяете в присутствии посторонних?!

— Виноват, товарищ капитан! — приглушая голос, заговорил автоматчик, косясь на открытую дверь. — У нас машина с взрывчаткой пропала, а людей убили… Машину мы так и не обнаружили, только солдат… А уполномоченный…

— Поехали, — обронил, не дослушав, Зимарин, стукнул кулаком в оконную раму и, оскальзываясь сапогами по грязи, нетерпеливо направился к «доджу».

Омытый ливнем лес сочно зеленел. Мокрая трава, отягчённая искрящейся на солнце серебристой росой, лежала ярким изумрудным ковром. Далеко за лесом глухо погромыхивал гром, а в противоположной стороне крутой дугой висела разноцветная, притягивающая взгляд радуга.

Взмыленный гнедой конь гонца стоял у ограды, загнанно храпел, гоняя во рту металлическое грызло удил, нервно перебирал копытами. Собравшаяся в паху жёлтая пена падала на траву.

Автоматчик быстро подошёл к коню, снял со столба повод и по-кавалерийски ловко вскочил в седло. На что уж Зимарин был далёк от лошадей, но и он невольно залюбовался молодецкой посадкой всадника.

— Силён парень, — восхищённо качнул он головой и тут же со злостью подумал: «А взрывчатку сволочи проглядели».

Зимарин уже был готов сорваться на своих товарищах, которые непростительно долго задерживались, но, оглянувшись, увидел, что они уже приближаются, полез в «додж».

— Черкасов прав оказался, — забираясь в кузов, сказал Ерёменко. — Этот артиллерийский капитан и есть тот четвёртый из засланной к нам группы… Он и есть старший… А в лесу, скорее всего, оказался, чтобы рацию перевезти в другое место.

— Теперь понятно, почему он беспрепятственно перемещается между городом и станцией, — поддакнул Семакин, впечатлённый изворотливостью и хитростью немецких агентов. — Кто ж подумает, что личный порученец командующего артиллерией фронта на самом деле никакой не порученец, а самый настоящий диверсант.

Трогаясь, они видели, как конь под всадником попятился, затем поднялся на дыбы, задрав верхнюю губу, скаля зубы, гремя железными, отполированными до блеска кольцами и огретый плетью, намётом поскакал впереди машины.