Медсанбат размещался в бывшей школе, в двухэтажном приземистом здании из красного кирпича. У подъезда стояли два санитарных фургона с красными крестами, грузовая полуторка и подвода. В телеге сидел, свесив ноги, обутые в драные сапоги, старичок с белой растрёпанной бородой; из-под нахлобученной на уши заношенной до блеска кепки торчали свалявшиеся, давно не мытые космы. Старик не спеша покуривал самосад, с сочувствием поглядывал на происходящее вокруг него, изредка дёргал вожжи, когда изрядно костлявая лошадёнка натягивала постромки, стараясь достать ощеренными жёлтыми зубами редкий кустик ещё не затоптанной травы.

На солнечной стороне, привалившись спинами к стене, поодиночке и малочисленными группами сидели легко раненные солдаты. В их среде шёл разговор негромкий, сдержанный. В отличие же от них в другой компании, которая собралась в количестве двух десятков человек под тополями на поваленных брёвнах, то и дело слышались взрывы дружного хохота, искренние удивлённые восклицания. Сразу можно было определись, что там всеми заправляет штатный балагур. Такие люди, которые ни при каких жизненных ситуациях не унывают и не падают духом, обязательно найдутся среди народа и всегда поднимут настроение своим товарищам, и не только им одним.

Неподалёку от них молодая санитарка развешивала только что постиранное бельё. Кальсоны, нательные рубахи, бинты, простыни и другие вещи в большинстве своём были испачканы в крови, отмыть их до чистого состояния представлялось невозможным: жёлтые разводы и бурые пятна от въевшейся крови остались навечно. Верёвки для сушки белья были высоко натянуты между могучими старыми тополями с раскидистой, густой кроной. Изнанка колыхавших на лёгком ветру листьев серебристо сверкала на солнце.

Чтобы дотянуться до верёвок, девушке приходилось становиться на носочки. Тогда белый халат её приподнимался, обнажал округлые коленки и часть бледных тонких бёдер. Солдаты незаметно косились в её сторону, затаённо вздыхали, но от всяких шуток воздерживались, справедливо считая их в такой ситуации неуместными. Просторные даже по виду кирзовые сапоги санитарки едва ли не до широких голенищ утопали в траве, разросшейся за два года войны безмерно, пока здание находилось в заброшенном состоянии.

Контрразведчики выбрались из «доджа», направились к входу. Палыч остался сидеть в машине. Навалившись грудью на руль, неподвижно замер, устремив тоскующий взгляд на весёлую солдатскую компанию. Время от времени по его лицу мимолётными тенями пробегали муки раздумий: было заметно, что он ещё не отошёл от скорби, не свыкся со смертью своего юного товарища — рядового Петьки Крутикова, и беззаботный вид молодых солдат снова о нём напомнил.

Чем ближе Зимарин, Семакин и Ерёменко подходили к больничному корпусу, тем явственнее в тёплом воздухе ощущался острый запах карболки и йодоформа, забивая тонкий, чуть пряный аромат вековых лип и разнотравья. В какой-то момент им даже показалось, что вокруг незримо витает также запах увечья и безнадёжности.

— Дорогу! — довольно грубо кто-то крикнул сбоку, и они с какой-то суетливой поспешностью постеснились, пропуская санитаров с носилками.

На них лежал маленького роста танкист. Его обгоревшее лицо было сплошь покрыто бурой засохшей коркой, не было видно ни ноздрей, ни рта, а вместо глаз зияли пугающие красные провалы. Чёрный комбинезон с рыжими проплешинами от огня приварился к мясу, а там, где он был порван и свисал лохмотьями, красная, как у варёного рака, кожа была вспучена синими волдырями. Танкист находился в беспамятстве, громко и жалобно стонал, тянул на одной ноте: «А-а-а», пытался шевелить обгоревшими, похожими на сгоревшую спичку, обугленными пальцами рук, лежавшими плетью вдоль туловища.

Семакин на секунду представил себя слепым и сейчас же содрогнулся от суеверного ужаса, отторгая такую перспективу, понимая, что он никогда не смирится с таким положением. Затем бросил взгляд на грузовую полуторку, откуда только что сгрузили носилки с человеком, который ещё недавно был, очевидно, красивым парнем, а теперь представлял собой обгоревшую головешку. Дощатое дно кузова было засыпано речным песком и устлано соломой, чтобы легче было проводить дезинфекцию. Заметив обширные пятна крови не только на примятой соломе, но и на бортах, Семакин поспешно отвёл напряжённый свой взгляд и заторопился за товарищами.

Палата, в которой находился автоматчик, была размером с обычный класс. Впрочем, раньше класс здесь как раз и был на самом деле, только нынче отсутствовали парты, а на стене даже осталась доска. Некий умелец из числа раненых бойцов мелом нарисовал на ней замечательный по сюжету рисунок: парень с девушкой танцуют вальс, должно быть, в городском парке, потому что вокруг видны фонари. Мел уже успел осыпаться, но рука ни у кого не поднялась, чтобы стереть. Картина напоминала о мирной жизни, к которой все они обязательно вернутся. Внизу, очевидно, кто-то уже другой, старательно вывел две строчки из стихотворения Константина Симонова: «Жди меня, и я вернусь. Только очень жди…»

Металлические кровати стояли в несколько рядов — до того здесь было тесно. Но контрразведчикам повезло, ибо в эту минуту палата пустовала, так как все «ходячие» ушли на улицу дышать свежим воздухом, а ещё там можно было вволю курить и громко хохотать, никого не беспокоя. В палате остались лишь тяжело раненный Геннадий Алимов и его одноногий сосед, чья кровать находилась рядом. Они играли в самодельные шашки на папиросы. Судя по тому, что больше всего папирос набралось на прикроватной тумбочке у соседа, ему сегодня везло.

— Алимов, — после того как контрразведчики поздоровались, обратился к нему Зимарин, — нам бы с вами поговорить… наедине.

Сосед понимающе поднялся, опираясь на костыли, и со словами: «Позже доиграем» — аккуратно перенёс картонку с оставшимися шашками на свою тумбочку. Бросая любопытные взгляды на прибывших, как видно, по важному делу офицеров, он быстро ушёл, с громким стуком ввёртывая в пол резиновый наконечник.

Алимов лежал на спине, его сломанная нога, забранная в гипс, покоилась высоко подвешенной на металлических конструкциях. Костюм же красноармейца состоял из верхней части пижамы и семейных чёрных трусов, резинка которых была туго завязана на всякий случай на несколько узлов, чтобы не соскочили.

Он стеснительно прикрыл волосатую ногу простынёй, потом перекатил голову по подушке и, с благодарностью глядя на Семакина, негромко произнёс:

— Спасибо вам, товарищ лейтенант… за то, что тогда… не бросили меня. — И только потом вопросительно посмотрел на Зимарина. — Слушаю вас, товарищ капитан?

Аккуратно присев на край соседней кровати, Зимарин подался корпусом к красноармейцу, опёрся согнутыми локтями в свои колени. Внимательно вглядываясь в бледное, осунувшееся лицо парня, задал сразу несколько интересующих контрразведчиков вопросов:

— Алимов, расскажи нам всё, что предшествовало взрыву? При каких обстоятельствах он произошёл? Почему тот «лейтенант» привлёк внимание комендантского патруля? Зачем вы попали внутрь разбитого строения? В общем, с того самого момента, когда вы оказались около здания, и до самого взрыва… Может, даже помните, что случилось непосредственно сразу после взрыва… Как повёл себя «лейтенант»?

— Вы его хоть задержали? — спросил Алимов и страдальчески поморщился: то ли от ноющей боли, которая огненной лавой растекалась по всему телу, то ли от неприятных воспоминаний про вчерашний случай, когда погибли его товарищи, а он каким-то чудом выжил.

— Сдох он, — коротко, не вдаваясь в подробности, ответил Зимарин.

Контрразведчикам показалось, что при этих словах Алимов как-то облегчённо вздохнул, словно с него сняли непосильный груз. Его ресницы дрогнули, и глаза неожиданно напитались искристой влагой. Стараясь не выказывать перед офицерами своей слабости, он часто-часто заморгал. Потом с трудом сглотнул слюну, медленно дёрнув острым кадыком на худой пупырчатой шее, и осекавшимся от волнения глухим голосом стал рассказывать:

— С утра мы заступили в патруль, я, рядовой Коля Быков и наш лейтенант Сироткин. В район нашего патрулирования входила и небольшая часть городской окраины. Вначале мы прошлись по улицам, затем свернули во дворы, где обычно стараются переждать патруль… ну-у… нерадивые солдаты. Бывало, что во дворах мы задерживали прятавшихся в развалинах дезертиров… которые разными путями стремились уйти в лес… Но не успели… Или самострельщиков… Но в тот раз мы никого там не встретили… А когда возвращались обратно на улицу, рядовой Быков заметил одного офицера… лейтенанта… который быстро пересёк двор. Он мелькнул как-то уж больно подозрительно… поспешно. Как будто прятался… или не хотел с нами встречаться. Ну, с нами многие не хотят встречаться… с патрулем из комендатуры… Никому не нужны проблемы в случае, если… Ну, вы сами знаете.

— Ну, значит, походили мы по улице, документы попроверяли, — продолжал рассказывать простоватый деревенский парень, вздыхая и время от времени замолкая и болезненно морщась, когда невыносимо становилось терпеть боль. Достойно по-мужски пережидал приступ и снова начинал свою неторопливую историю. — Два раза этот «лейтенант» попадался нам на глаза. Уже и Сироткин озадачился… «Подозрительный тип, — сказал он нам с Быковым. — Не мешало бы за ним проследить». Ну, мы и проследили… Аккуратненько так. А когда мы увидели, как он, оглянувшись по сторонам, юркнул в разрушенный дом, решили проверить у него документы. Но мы и тогда не могли даже подумать, что это немецкий шпион… Подумали, что просто трусоватый офицер ищет место, где можно себя покалечить слегка. Ну, там палец камнем изуродовать… Или ладонь прострелить… ногу в мягкое место. Самострельщики, они на все изжоги горазды. То сквозь мокрую тряпку в себя выстрелят, то через буханку хлеба…

Зимарин нетерпеливо пошевелился, кашлянул в кулак, не сводя сосредоточенного взгляда с красноармейца. Ерёменко с Семакиным также с нетерпением переступили с ноги на ногу. Под каблуками их сапог жалобно скрипнули рассохшиеся старые полы, но Зимарин даже мельком не взглянул на товарищей. Зато Алимов, лежавший с прикрытыми веками, очевидно, всё это время находясь мысленно в том месте, открыл глаза и покосился в их сторону. Увидев на обращённых к нему лицах лёгкую досаду, он запнулся, вспомнив, что сотрудники СМЕРШ и без него отлично знают всё о самострельщиках, а ждут от него то главное, зачем, собственно, и явились сюда. Его щёки опалил стыдливый румянец.

— Виноват… — промямлил он, отводя глаза; с минуту молча полежал и вновь заговорил: — Значит, подобрались мы осторожно к дому, вошли внутрь, а там… никого. Тогда мы стали осматривать помещение… Смотрим, он выходит из-за стены, ширинку на ходу застёгивает… Увидел нас, этак улыбнулся и спрашивает: «Что, парни, тоже по нужде зашли?» Сироткин ему и говорит, мол, будьте добры предъявить ваши документы. Вынул он из нагрудного кармана документы, предъявил… Спокойно, без лишнего разговора, не артачился, не спорил. Документы оказались в полном порядке… Товарищ капитан, а они вправду у него были настоящие? — вдруг с живостью спросил он и, забывшись, хотел было повернуться немного на бок, но тотчас застонал, лоб у него покрылся испариной.

— Ты лежи, — с мягкими и сердечными нотками в голосе попросил Зимарин, с сочувствием глядя на его бледное, ставшее белее мела на доске, лицо. — Документы у него были настоящие… Только не его… А убитого им преданного Родине настоящего офицера.

Алимов вяло приподнял руку, донёс её до лба и тыльной стороной кисти вытер с него липкий пот. Разместив чуть дрожавшую руку опять на постели, сказал:

— Тогда мне лейтенант Сироткин и говорит: «Алимов, посмотри за стеной, след от мочи остался?» Обсмотрел я там всё и не только лужи не нашёл, но даже мокрого места не увидел. Сухо кругом. И тут я нечаянно приметил торчавшую из-под обломков кирпичей верёвку от вещмешка. Скинул камни, гляжу, а там и в самом деле вещмешок. Да не порожний, а набитый чем-то… пухлый. Я его поднял, а он тяжеленный, зараза. Показал своему лейтенанту, а он… у этого и спрашивает: «Ваш? Что в вещмешке?» — и глазами на него указывает. Смотрю, у того глаза забегали, но продолжает улыбаться… «Ребят, — отвечает, — вы чего? Тушёнка там. Американская. Могу поделиться». Развязывает верёвку и в самом деле вынимает банку американской тушёнки. Суёт мне в руки, потом другую банку вынимает и тоже мне отдаёт. «У меня много… — говорит, — я не жадный. У меня товарищ на продскладе служит, он и угостил… А куда я с этим добром, вот и решил спрятать… временно. А вы чего подумали?» «Значит, твой дружок ворует, а ты пользуешься. Так? — спрашивает у него Сироткин зловещим голосом и приказывает мне: — Ну-ка, Алимов, сложи банки обратно и возьми вещмешок у него. Гад, люди голодают, а он продуктами торгует. Знаю я вашего брата-спекулянта. Сейчас вот отведём в комендатуру, пускай там с тобой и разбираются». Только он так проговорил, как этот немецкий холуй отталкивает меня и резво сигает за стену вместе с вещмешком… Упал я, не успел подняться, вижу, а вещмешок летит обратно к нам… Я ещё успел подумать, что он хочет откупиться… Ну, чтоб мы тушёнку взяли, а его не тронули… дали ему возможность сбежать.

На острых скулах красноармейца вспухли желваки, нервно задёргался живчик на левой щеке, задрожали плотно сжатые губы. Было заметно, что ему немало составило труда, чтобы не расплакаться.

— Тут и прогремел взрыв, — глухо выдавил он из себя и, мучительно дёргая кадыком, сглотнул слюну, которая стала вдруг горькой-прегорькой. — Ребят сразу насмерть… Меня спасло, что я в это время лежал… В дыму я видел, как он мелькнул, убегая… А потом… пришёл товарищ лейтенант… Если бы не он… да старшина… меня теперь тоже не было на свете…

Алимов глубоко вздохнул и сразу же поморщился от боли в боку, откуда вчера извлекли осколок. Не зажившая рана всё ещё продолжала кровоточить. После недолгого молчания он сказал:

— Сосед мой… ну, тот, что вышел… он сапёр. Они когда переправу наводили, ему ногу до колена и оторвало при авианалёте. Так вот он говорит, что среди банок настоящей тушёнки, скорее всего, были замаскированные под тушёнку зарядные устройства. Говорит, что на вооружении у диверсантов состоят особые заряды повышенной мощности взрыва, вмонтированные в противогазные сумки, вещмешки, консервные банки, либо в виде пищевых концентратов, или кусков каменного угля. Как бы это обычное дело для немецких шпионов… Похоже на то. Но нам ещё не приходилось встречаться с такими мудрёными взрывчатками… Поэтому мы даже и подумать не могли, что у него в вещмешке… смерть наша таилась. Товарищ капитан, он правду сказал… мой сосед?

— У этих нелюдей много чего ещё в запасе имеется, — ответил Зимарин, внимательно выслушав рассказ красноармейца. — Наша задача в том и состоит, чтобы своевременно реагировать на любые вызовы гитлеровцев.

* * *

Пополудни этого же дня два взвода сапёров приступили к разборке завала. Работы велись в ускоренном режиме, чтобы до наступления темноты завершить все дела.

В этот день, как нарочно, солнце жгло немилосердно, обжигало палящими лучами и без того загорелые, обветренные лица красноармейцев. Поднятая ими горячая пыль, садилась на мокрые спины, на потные, распаренные лица, и скоро брови и выбивавшиеся из-под пилоток волосы стали выглядеть белёсыми, словно прихваченные изморозью. Всё тело невыносимо зудело, чесалось, в ноздрях скапливались сухие мельчайшие частицы, отчего дышать становились трудно. Тогда красноармейцы запросто зажимали большим пальцем поочерёдно ноздри и с шумом сморкались, затем вытирали грязной ладонью нос, а ладонь о гимнастёрку и снова приступали к разбору кирпичей, отвалившейся штукатурки, ворочали ломами огромные глыбы обрушенных стен.

Трудились сапёры без отдыха, отвлекались лишь на то, чтобы попить воды из деревянной бочки, которую на подводе привёз знакомый контрразведчикам бородатый и косматый старик. Стоявшая в тени бочка с водой быстро нагрелась. Но и тёплая противная вода была сегодня как никогда красноармейцам в радость. Больше всего, конечно, страдали самые заядлые курильщики, которые без курева не могли обходиться и минуты. Но и они терпеливо сносили вызванные срочностью непредвиденные неудобства, не роптали, понимая важность происходящего. Пахло раскалённой пылью, сгоревшим порохом, а ещё гудроном и битумом, поднимавшимся от расплавленного серого асфальта колеблющимся сизым маревом.

Не прекращавшиеся ни на минуту работы дали свои плоды: к трём часам пополудни завал был в основном разобран. Теперь оставалось добраться до трупов лейтенанта и автоматчика, засыпанных метровым слоем щебня и битого кирпича. Препятствием к ним и к тому, что могло находиться неподалёку от них в тайнике (а в его существование контрразведчики верили непоколебимо), являлись тяжёлые бетонные плиты, кособокой грудой валявшиеся сверху.

— Подкоп надо делать, — уверенно заявил старшина с медалями на впалой груди. Лет ему было около сорока пяти, но он работал наравне с молодыми. Когда он орудовал тяжёлым ломом, выкорчёвывал отколотую глыбу от стены, или складывал в носилки битые половинки кирпичей, награды у него солидно позвякивали. — Это самый действенный способ. К тому же быстрый. Ежели бетонные плиты цеплять тросом и тянуть потом танком или бронемашиной, от ребят, которые там находятся, — он глазами хмуро указал на плиты, — ничего не останется… Мы и кости их собрать тогда вряд ли сможем.

Было видно, что опытный старшина пользуется уважением не только у молодых сапёров, но к его словам прислушивается и лейтенант, под началом которого они прибыли. Он перевёл взгляд на Зимарина, щуря на солнце усталые, с красными веками от едкой цементной пыли глаза, согласно кивнул.

— Приступайте, — распорядился Зимарин.

За короткое время их разговора сапёры успели свернуть одну на всех самокрутку и теперь торопливо курили, пустив её по кругу. Высокий ефрейтор с обелёнными ресницами, с серыми полосами пота на вытянутом лицо, чья очередь настала курить, поспешно сделал пару затяжек, затем плюнул себе в ладонь и, бережно загасив газетный окурок в слюне, с хозяйской рачительностью спрятал за отворот пыльной пилотки.

Прошло больше двух часов томительного ожидания, прежде чем сапёры обнаружили первую находку: торчавшую из-под щебня подошву офицерского сапога. С величайшими предосторожностями сапёры разобрали завал, извлекли на свет изуродованные, уже начавшиеся разлагаться тела лейтенанта и рядового автоматчика. В ноздри ударил тонкий, чуть сладковатый запах мертвечины. Затаив дыхание, отводя глаза от опухших, словно надутых воздухом, синих, как чернила, лиц с налётом серой пыли, трупы погрузили на полуторку и отправили в городской морг для последующего захоронения.

Но и после того, как извлекли тела, работа не стала продвигаться быстрее: края плит опирались на кирпичи, что делало сооружение довольно хлипким, того и гляди всё рухнет, придавит своим многотонным весом смельчаков. Стараясь действовать более осторожно, сапёры всё-таки смогли выкопать туннель и добраться до предполагаемого места тайника.

— Есть! — воскликнул ефрейтор с обелёнными ресницами, когда лёжа ломом аккуратно поддел камень в стене перед собой. Камень вывалился, и он увидел деревянные ящики, маркированные чёрным орлом с распростёртыми крыльями, державшим в когтях щит со свастикой. — Тут взрывчатка, товарищ капитан! Много!

Зимарин растопыренной пятернёй с чувством провёл по своему лицу, сказал с радостным волнением:

— Спасибо, парни… Вы проделали неоценимую работу.

Занятые погрузкой ящиков в кузов «доджа», никто из них не обратил внимания на человека в офицерском обмундировании. Низкорослый, невзрачный по виду капитан, но с жёсткими складками в уголках рта, с сурово поджатыми тонкими губами, с глубокой морщиной поперёк переносицы, с нависавшими надбровьями над запавшими далеко глазами, угрюмыми и злобными, как у волка-одиночки, он производил впечатление человека жестокого, беспощадного. Проходя мимо, он приостановился и целую минуту со злым выражением на лице наблюдал на происходившую суету. Потом с отвращением цвикнул, как обычно это делают ярые уголовники, слюной сквозь щербинку в зубах и поспешно ушёл. Вскоре он завернул за угол серого здания, где раньше размещалось тридцать второе отделение почты.