«Додж», как и многие другие машины, стоял на перекрёстке, пропускал колонну танков Т-34. Вот уже несколько минут они тянулись бесконечной чередой, и казалось, что не будет им ни конца, ни края. Грозно рыча, тяжёлые танки двигались, по мнению Палыча, недостаточно быстро: гусеницами ковыряли старый, размякший на жаре асфальт, крошили попадавшие на пути кирпичи, давили камни, царапали выложенную кое-где брусчатку. Земля дрожала под их весом.

Всем этим потоком руководила совсем ещё юная девушка-регулировщица в звании ефрейтора. Несмотря на её милое личико с веснушками, густо усыпавшими переносицу, она с молчаливой стойкостью переносила тяжкие условия, связанные с её военной профессией. Чёрные кряжи отработанной солярки исторгались из выхлопных труб танков, окутывали девушку едким облаком дыма. Твёрдо сжав губы, стараясь как можно меньше вдыхать отравленный воздух, регулировщица уверенно держала флажки, часто мигала красными слезящимися от вони глазами.

— Проезжаем! — время от времени покрикивала она звонким голосом, стараясь перекричать шум танковых двигателей. — Не задерживаемся!

Огрубевшие от технического масла, с сухими наростами мозолей на ладонях, с распухшими суставами, руки Палыча от волнения елозили по рулю, не находя себе места. Он сильно переживал за то, что потом Зимарин будет снова его торопить и придётся увеличивать скорость до предела. Он, конечно, очень хорошо понимал, что это требуется для общего дела, но всё же для него это всегда было огромным испытанием.

Не выдержав напряжения, Палыч свернул под узкую арку, где без труда проезжали разве что дореволюционные кареты какого-нибудь барина, а в наши дни крестьянские подводы. Сумев с ювелирной точностью миновать опасную арку, Палыч уже без помех поехал знакомыми дворами, намереваясь в скором времени выбраться на другую улицу, где движение было не столь оживлённое.

Некогда зелёные уютные дворы с детскими песочницами, с дощатыми столами, за которыми любили проводить свободное время жители, с верёвками для сушки белья, тянувшимися в разных направлениях, словно электрические провода, теперь обезлюдели, имели вид мрачный и унылый. С этим Палыч за войну уже успел свыкнуться, наглядевшись на разбитые повсюду города. И всё же когда впереди показался дом, за которым начиналась нужная им улица, он с затаённым облегчением вздохнул.

От прежнего четырёхэтажного дома остался только первый этаж с перекрытьем из бетонных плит, непонятно каким чудом удерживающихся на разрушенных кирпичных стенах. Редкий раз, когда Палычу доводилось, сокращая путь, проезжать в этом месте, он несказанно удивлялся, что стены ещё не обвалилась. За углом этого дома, сразу после следующей тесной арки, и шла дорога.

Ерёменко вынул из кармана галифе слегка помятую пачку с бледной надписью: «25 лет РККА», закурил. Откинув голову назад, блаженно щуря глаза, он с наслаждением пускал дым в пронзительно-синее небо, держа папиросу в зубах, когда вдруг раздался взрыв. Выронив папиросу, Ерёменко инстинктивно присел в кузове, оглядываясь по сторонам. Из пролома в стене дома валил, клубясь, серый дым, поднимался к небу, бросая колеблющиеся тени на землю, заволакивал белесой завесой солнце. Стена в другом месте с треском лопнула, широкая трещина извилистой молнией протянулась до фундамента, вниз посыпалась штукатурка. Ерёменко выхватил из кобуры пистолет.

Вильнув в сторону, Палыч прибавил газ, чтобы проскочить опасное место, но Ерёменко из кузова неожиданно закричал:

— Стой! Стой, говорю!

Не дожидаясь, когда взволнованный Палыч перейдёт к действию, он на ходу спрыгнул с кузова, пригибаясь, побежал к дому. Перед проломом, откуда продолжал вырываться дым, Ерёменко локтем заслонил своё лицо и нырнул внутрь. На секунду ему показалось, что какой-то человек в этом смоге проскочил мимо него: он как будто даже заметил короткий блеск от линз очков.

— Кто тут? — крикнул контрразведчик, настороженно оглядываясь вокруг, вытянув руку с пистолетом.

Услышав, как под чьими-то быстро удалявшимися шагами хрустит щебень, Ерёменко осторожно двинулся на звук, как вдруг откуда-то из глубины помещения раздался приглушённый стон. В нём было столько боли и отчаяния, что он тут же круто развернулся и пошёл в ту сторону, на всякий случай держа служебный ТТ перед собой.

«На мину, что ль, кто налетел? Но откуда тут солдатам взяться? — никак он не мог взять в толк. — Может, несмышлёные пацаны, которым до всего дело есть? Или кто-нибудь из гражданских? А может, кто-то по нужде забежал, да и наступил на мину? Сейчас этих мин везде, как у дурака махорки».

Дым постепенно рассеивался, и Ерёменко увидел красноармейца. Неестественно выгнувшись в позвоночнике, он лежал на куче щебня с запрокинутой головой. Из перекошенного в страдании рта сочилась кровь. Медленно выползавшая из уголка рта алая дорожка тянулась по верхней губе, огибала основание носа и скапливалась в правой глазнице. Одной рукой парень прижимал к груди автомат ППШ с расщепленным осколком прикладом, другой зажимал рану в боку. Его ладонь была испачкана в крови. Красноармеец по пояс был засыпан грудой обвалившихся кирпичей. Это причиняло ему невыносимую боль, отчего он всё время громко стонал, выдувая изо рта кровавые пузыри.

Буквально в двух шагах с вытянутыми ногами на боку лежал молодой офицер в звании лейтенанта. У него от сильного взрыва был распорот живот, из-под обсыпанного цементной крошкой туловища выползали сизые окровавленные кишки. Офицер был мёртв. Его левый глаз, смотревший перед собой куда-то в пустоту, уже успел поблёкнуть, затянуться мертвенной белёсой плёнкой. Но даже сейчас его юное лицо с тщательно подбритыми усиками сохраняло прежнюю красоту.

По левую руку от офицера бесформенным кулем валялся второй красноармеец. Его взрывом отбросило назад, изуродовав лицо до неузнаваемости. Он тоже был мёртв.

Мельком окинув трупы, которым помощь уже не требовалась, Ерёменко быстро раскидал кирпичи, освободил ноги тяжело раненного, но живого автоматчика. Правое бедро у него было сломано, торчала жёлтая кость, с необыкновенной лёгкостью проткнувшая плотные галифе. Став на одно колено, Ерёменко осторожно приподнял его голову.

Глядя на старшего лейтенанта уцелевшим глазом, в котором читались скорбь и мучение, красноармеец что-то невнятно произнёс. Ерёменко это догадался по шевелению его окровавленных губ. Тогда он низко наклонился к самому его лицу, едва ли не касаясь ухом его губ.

— Это… был… диверсант, — с большими перерывами, тяжело дыша, чуть слышно произнёс автоматчик. — Задержите… его…

— Задержу, — коротко пообещал Ерёменко. — Сейчас только тебя вытащу отсюда… Здесь опасно находиться.

Он знал, что треснувшая стена в любой момент может рухнуть. Снаружи действительно образовавшаяся при взрыве трещина продолжала увеличиваться, кирпич, на который одним концом опиралась бетонная плита, угрожающе шевелился.

Не сводя со старшего лейтенанта тёмного зрачка, красноармеец слабо пошевелил пальцами, давая понять, чтобы он напрасно не тянул время. «Может, и вправду последовать его совету? — мелькнула у Ерёменко мысль, оправдывающая его поступок. — Смерть одного человека — это не такая уж и большая утрата по сравнению с гибелью многих людей… Если агент успеет передать сведения о передвижении наших частей…»

Но тут он встретился взглядом с красноармейцем, и у него дрогнуло сердце от жалости к парню. Судя по его обмундированию, которое хоть и пострадало сильно при взрыве, было видно, что оно свежее, выданное ему недавно. А значит, он и на войне находится не больше месяца-двух, и дома его ждут отец с матерью, сёстры, братья и, наверное, девушка. Конечно, девушка!

— Чепуху не городи! — преувеличенно бодро воскликнул Ерёменко. — Всё под контролем!

Серая длинная тень возникшего в проломе человека упала на контрразведчика. Он проворно обернулся: сжимая в руке автомат, к нему бежал Палыч, как-то по-бабьи неловко вскидывая ноги в тяжёлых сапогах, то и дело оступаясь на битом кирпиче, горы которого были навалены повсюду. Под его сбитыми набок подошвами шуршали штукатурка и щебень.

— Помоги, — коротко обронил Ерёменко.

Они подхватили красноармейца под руки, спешно поволокли к проёму в стене. Здоровой ногой парень старался хоть как-то облегчить им работу, другая же у него просто безжизненно висела, как ненужная часть тела. Но ни единым звуком он не выдал своего мучительного состояния; с мужеством терпел невыносимую боль, закусив нижнюю губу настолько сильно, что прокусил в двух местах кожу на подбородке.

Оказалось, что торопились контрразведчики не зря: только они успели выйти наружу, как позади с невероятным грохотом рухнуло бетонное перекрытие. Серая пыль взметнулась к небу, стала распространяться вокруг, окутывая мириадами мелких невидимых глазу частиц стоявший напротив «додж», стены полуразрушенных зданий, а также пустынный двор. Пока офицеры осторожно размещали тяжело раненного бойца в кабине внедорожника, тревожные их взгляды помимо воли всё время обращались туда, где под завалами остались лежать трупы молоденького лейтенанта и второго автоматчика.

— Не повезло ребятам, — с тяжелым вздохом отметил Палыч. — Когда ещё руки дойдут, чтоб разобрать завал. А чего там произошло-то? — полюбопытствовал он.

Но Ерёменко его вопрос проигнорировал, то ли не расслышал, занятый своими мыслями, то ли не посчитал необходимым на него ответить.

— Ты, Палыч, вези его в медсанбат, — сказал он, когда вконец обессиленный, истекавший кровью красноармеец худо-бедно расположился на сиденье, всё время заваливаясь набок. — И не медли.

— А как же ты?

Ерёменко с досадой отмахнулся, круто развернулся на одних каблуках и побежал дворами в противоположную от выхода из арки сторону. «Если тот человек и в самом деле диверсант, как сказал парень, то вряд ли он сразу выйдет на улицу, — на бегу размышлял контрразведчик, оглядываясь по сторонам, надеясь обнаружить хоть какой-то знак, указывающий на то, что здесь недавно побывал немецкий агент. — Вначале он запутает свои следы, а уж потом постарается незаметно выйти в какой-нибудь неприметной улочке на основную улицу как ни в чем не бывало». Сколько таких ребусов ему пришлось разгадать за время своего пребывания в контрразведке! Тут поневоле проникнешься психологией преступников всех мастей, к тому же если дополнительно знать о том, чему их учат в разведшколе абвера.

И интуиция, подкрепленная профессиональными навыками, Ерёменко не обманула, он всё верно рассчитал. Этого человека в советском офицерском обмундировании он приметил ещё издалека. Казалось, что он ничем не выделялся из числа военных, которые поодиночке и небольшими группами передвигались по городу. Он шагал по тротуару размеренно, ничем не выказывая своего волнения. Но так казалось только неосведомлённым людям, которые к контрразведке СМЕРШ не имели никакого отношения. Ерёменко же сразу отметил, что у офицера в звании лейтенанта гимнастёрка была густо покрыта серой пылью, как будто он только что тёрся спиной о бетонные стены, а также голенища сапог внизу, у каблуков, были испачканы в белом. Это была, с большей вероятностью, побелка. Но более существенной деталью являлось то, что липовый лейтенант то и дело поправлял очки со сломанной дужкой, которые всё время норовили съехать у него на одну сторону. Свои подозрения, основанные на безупречных выводах, контрразведчику теперь следовало подкрепить делом, чтобы исключить всякое заблуждение; требовалось спровоцировать лейтенанта на ответные действия, чтобы он выдал себя с головой. Честный, преданный Родине советский офицер, не запятнавший себя сотрудничеством с врагом, поведёт себя в такой ситуации спокойно, веря в то, что сотрудники военной контрразведки обязательно во всём разберутся, в отличие от нервной реакции вражеского агента с грязной совестью.

Скрываясь за спинами военных, держась в тени домов, Ерёменко приблизился к лейтенанту и, осторожно взяв его за рукав, тихо сказал:

— Вы арестованы. Любое сопротивление бесполезно.

Лейтенант от неожиданности вздрогнул и резко обернулся. С натянутой улыбкой на побледневшем лице он смотрел на Ерёменко с явным недоумением.

— Вы меня с кем-то спутали, товарищ старший лейтенант, — сказал он. Лейтенант старался держать себя в руках, но тревожные нотки в голосе выдавали его внутреннее волнение. А ещё Ерёменко отметил, что глаза его за мутными стёклами очков с оценивающим вниманием стремительно скользнули по его поджарой фигуре. Притушив через секунду лихорадочный блеск в глазах, лейтенант пожал плечами: — Я вас не понимаю…

— Будьте добры предъявить документы, — попросил Ерёменко и, как бы невзначай, положил руку на кобуру.

— Да, конечно. Минутку. — Лейтенант снял очки, вынул из кармана галифе носовой платок и, дыхнув на стёкла, принялся с неторопливой тщательностью их вытирать. — Сейчас, сейчас… — кивал он, близоруко поглядывая исподлобья на контрразведчика.

Ерёменко догадался, что от лейтенанта не ускользнул его угрожающий жест, и он напрягся, с чрезмерным вниманием следя за каждым его движением.

— Попрошу не задерживать.

— Знаете ли… с этими очками… всегда морока. Они постоянно ломаются, — сказал лейтенант, заправляя уцелевшую дужку за ухо. — Приходится довольствоваться тем, что на данное время имеем.

Как только очки заняли своё место, лейтенант внезапно с силой ударил контрразведчика носком сапога в голень и сразу же левым хуком в висок. Свет померк в глазах Ерёменко, он покачнулся и прислонился к стене, морщась от невыносимой боли. Воспользовавшись его временной беспомощностью, лейтенант метнулся в ближайший подъезд, держась за перила, перепрыгивая через две ступеньки, поднялся на второй этаж. Там он выбил ногой деревянную раму и выпрыгнул в окно на кучу битого кирпича. Сразу же перекатившись на бок, чтобы последовательно распределить ударную нагрузку от приземления, как учили в разведывательно-диверсионной школе абвера, чтобы исключить травмы, он поднялся и огромными скачками понёсся к пятиэтажному дому, где в развороченной авиабомбой стене чёрным провалом зиял огромный пролом. Перед тем как скрыться внутри мрачного, безжизненного здания, он оглянулся: контрразведчика видно не было.

Понимая, что упустить вражеского диверсанта не имеет права, Ерёменко собрался с силами, откачнулся от стены и, припадая на пострадавшую ногу, тоже побежал к подъезду, где только что скрылся дерзкий лейтенант. Он слышал его гулкие шаги наверху, затем короткий удар, звон разбитого стекла и приглушённый звук упавшей вниз рамы. Ерёменко был уже возле окна, когда агент, оглянувшись, быстро юркнул в пролом. Времени на раздумье не было, и контрразведчик решительно прыгнул со второго этажа. А так как опыта прыжков с парашютом он не имел, то, конечно же, отбил стопы.

Несколько шагов Ерёменко передвигался на полусогнутых ногах, матерясь про себя самыми страшными словами, со всей глубиной ответственности понимая, что в таком состоянии из него боец никудышный. Войдя в здание, он осторожно двинулся вперёд, стараясь не издать ни единого звука, держа пистолет перед собой двумя руками. Пол здесь был густо усеян горами щебня и битого кирпича. В какой-то момент контрразведчик даже поймал себя на том, что вот уже целых две минуты не дышит, затаив дыхание. И всё же при всей предосторожности, им предпринятой, один маленький камешек он нечаянно сдвинул грубой подошвой сапога, тот с шумом покатился, и следом за этим мгновенно раздался выстрел. В помещении он прозвучал сухо и отрывисто, как будто в тире.

Ерёменко физически ощутил, как пуля пролетела буквально в нескольких миллиметрах от виска, ударила сбоку в стену, и его левую щеку тотчас ожгло кирпичной крошкой. Ориентируясь на звук, он стремительно выстрелил в ответ и плотно прижался спиной к стене, шаря тревожным взглядом по сторонам, замер, настороженно вслушиваясь в наступившую тишину. Прошло довольно много времени, Ерёменко уже начал волноваться, что немецкий агент каким-нибудь образом сумел скрыться, как вдруг в зыбкой тишине различил едва слышимые звуки крадущихся шагов. Они удалялись.

— Лейтенант, — громко крикнул он, — или кто ты есть на самом деле, сдавайся! Это в твоих же интересах! Будешь с нами сотрудничать, тебе жизнь сохранят! Отсидишь своё в лагерях…

Он не видел, как злобная, презрительная ухмылка исказила лицо предателя, которому внушили за время учёбы в разведшколе, дислоцированной в городе Стренчи Латвийской ССР, переименованном при взятии фашистами в Штаккельн, что в случае провала их ждёт неминуемый расстрел, так как Советы предательства никогда не прощают. Диверсант вынул из планшета взрывное устройство тёрочного типа, имевшего замедление в несколько секунд. Оно было замаскировано под тюбик зубной пасты. Торопливо отвинтил колпачок и бросил в крошечное помещение, где прятался контрразведчик.

Увидев упавший неподалёку тюбик, Ерёменко в доли секунды сообразил, что это за предмет и что от него ждать: с такими «подарками» ему уже приходилось встречаться не один раз. Он мгновенно упал вперёд, прикрыл руками голову. Раздался оглушающий взрыв, сверху на контрразведчика посыпались поднятые взрывной волной камешки с пола.

Прикрываясь грохотом, диверсант, уже не таясь, бросился бежать. Он выскочил в глухой проулок, огляделся, пересёк его и снова нырнул в разбитое трёхэтажное здание. Хрустя по щебню, пробежал по длинному коридору первого этажа. Заметив пустой дверной проем, возле которого валялась слетевшая с петель искорёженная дощатая дверь, он повернул в ту сторону. Но на полдороге вдруг передумал и проворно юркнул в небольшой пролом в стене, выбрался наружу; отряхивая на ходу гимнастёрку и галифе, широким шагом быстро зашагал по улице.

Опираясь на руки, будто немощный старик, Ерёменко тяжело поднялся: в ушах стоял несмолкаемый звон, словно одновременно звонили десятки колоколов, как бывало в их селе в большой религиозный праздник. Он покачал головой, потёр виски, и хоть до конца не отпустило, это уже был не набат, а просто продолжали звенеть тонкими голосками игрушечные колокольчики. «Это ничего, — поморщившись, подумал Ерёменко, поспешно направляясь в соседнее помещение, где только что находился немецкий агент. — Пройдёт».

Выстрел за спиной заставил диверсанта оглянуться: к нему бежал, стреляя на ходу, контрразведчик, старясь попасть в ноги. Выхватив из кобуры пистолет, он тоже открыл ответную стрельбу. Началась отчаянная перестрелка, когда один убегает, а другой преследует.

Поразить противника на бегу, когда прицел то и дело сбивается, было не так-то легко. А тут ещё Ерёменко вдруг оступился, в горячке не заметив неглубокой ямки, неудачно подвернул ногу. Он упал, но когда поднялся, было видно, что дальнейшее преследование ему даётся с трудом. Тогда он опустился на колено, положил пистолет на локоть согнутой левой руки, тщательно прицелился. После второго или третьего выстрела диверсант как будто запнулся, но быстро выровнялся и побежал дальше.

— Уйдёт ведь, — с досадой простонал Ерёменко и в отчаянии несколько раз ударил себя по колену. — Чёрт, чёрт, чёрт!

В это время знакомый Палыча, молодой его коллега Петька, уже пять минут как возился в моторе своей полуторки. Помня наставления старшего товарища относиться к машине бережно, как к желанной девушке, «заранее предугадывать её капризы и причуды, чтобы не испортить любовные отношения», он сразу же остановился, как только заслышал в моторе посторонний звук. Нет, машина продолжала ехать так же, но ему не понравился сам шум, который мог стать предвестником крупной поломки. Не дожидаясь, когда выйдет из строя нужная запчасть, он остановился. Лучше лишний раз проверить, чтобы потом не казнить себя за нерадивость и нерасторопность. Он поднял с обеих сторон боковые щитки и принялся искать причину шума.

Петька стоял коленями на погнутом, продырявленном пулями крыле, выставив на обозрение свой тощий зад в обвислых галифе. Услыхав неподалёку частые выстрелы, он проворно обернулся, держа в измазанной машинным маслом руке разводной ключ. Каково же было его удивление, когда он увидел Ерёменко, преследовавшего незнакомого лейтенанта. Петька знал, что старший лейтенант, как, собственно, и Палыч, является сотрудником СМЕРШ. Догадываясь, что контрразведчик без острой необходимости не станет преследовать офицера и тем более в него стрелять, он сразу же принял верное решение.

Петька нервно шмыгнул носом, вытер под ним кулаком и, машинально сунув ключ в карман галифе, бросился в кабину, забыв закрыть боковые щитки. Времени на то, чтобы вернуться и поставить их на место, у него не оставалось, потому что лейтенант уже оторвался на порядочное расстояние от еле ковылявшего за ним Ерёменко. Высунув голову для лучшего обзора, Петька нёсся наперерез улепётывающему со всех ног лейтенанту, зло щуря глаза от встречного ветра. Ему оставалось проехать метров пятьдесят, как тот вдруг заметил приближающуюся полуторку, и перенёс огонь на водителя. После первого же точного выстрела ветровое стекло осыпалось, один из острых осколков больно впился в Петькину бровь. Кровь из ранки залила правый глаз.

— Шалишь, брат, — с кривой улыбкой произнёс Петька, продолжая изо всех сил давить на педаль газа, не замечая, что она уже упёрлась в пол. — Я заговорённый…

Вторая пуля угодила в борт, брызнули по сторонам мелкие щепки, третья сбила с водителя пилотку, не причинив её хозяину вреда. Казалось, что весёлый и разбитной парень и вправду заговорённый от пули…

Лейтенант, взбешенный своей неудачей, чуть замешкался, желая во что бы то ни стало поразить водителя, и не успел вовремя отскочить в сторону. Петька на всём ходу сбил его бампером с ног. Опрокидываясь на спину, офицер вяло всплеснул руками, выронил пистолет.

Петька резко затормозил, оставив на асфальте чёрные полосы от резиновых протекторов; выскочил из кабины и навалился на лейтенанта. Чувствуя, что не справится с жилистым, изворотливым офицером, практически своим ровесником, полез за разводным ключом, вспомнив, что в спешке сунул его в карман.

Ерёменко, сильно припадая на повреждённую ногу, торопился, насколько было возможно в его положении, держа пистолет в опущенной руке. Он видел, как Петька угрожающе замахнулся, и хотел было крикнуть ему, что агент нужен им живым, как вдруг водитель вздрогнул, на секунду замер и повалился на бок, продолжая крепко сжимать в руке разводной ключ: из груди его торчала рукоятка кинжала.

От бессилия что-либо исправить Ерёменко не своим голосом заорал, страшно, по-волчьи скаля зубы:

— Ни с места, сволочь! Убью!

Но лейтенант и не собирался никуда бежать, понимая, что выхода у него нет. Он опёрся левой рукой в асфальт, сел, широко разбросав ноги. По его кривившемуся от злобы лицу из разбитого носа сочилась кровь.

— П-падла, — с ненавистью произнёс он и сплюнул розовую слюну. — Ненавижу.

Не сводя презрительного взгляда с подходившего контрразведчика, направившего ствол пистолета прямо в лоб, очевидно, для того, чтобы запугать, а на самом деле собираясь взять его живым, диверсант внезапно выдернул кинжал из груди водителя и, запрокинув голову, с силой чиркнул себя по горлу. Из перерезанной трахеи брызнула кровь, он захрипел, выдувая изо рта розовые пузыри, повалился на спину, в конвульсиях задёргал ногами. Эта картина мгновенно вызвала в памяти контрразведчика другую картину, не менее отвратительную. Он вспомнил, как однажды гостил на зимних каникулах у деда в деревне, и там к празднику резали свинью: вокруг валявшейся на розовом снегу туши было столько же крови, сколько и сейчас. Ерёменко впервые со дня пребывания на фронте стошнило.

И хотя неожиданная и непредвиденная смерть немецкого агента обрывала ниточку, которую можно было распутать и взять всю диверсионную группу, старший лейтенант в этот момент об этом ни капли не сожалел. Пряча пистолет в кобуру, он с отвращением сказал:

— Шакалу шакалья смерть.

Послышались шум мотора и визг тормозов. Это приехали с Палычем Зимарин и Семакин. Палыч, слывший человеком неторопливым, обстоятельным, что всегда было присуще рачительному хозяину, коим он и являлся по жизни, в этот раз выскочил из кабины «доджа» с диковинным проворством, несмотря на свою грузную комплекцию. Подбежав к распростёртому телу юного коллеги, он с ходу упал на колени, трясущимися руками поднял его голову. Суетливыми движениями старшина гладил парня по белобрысым спутанным волосам, заглядывал в его тускнеющие голубые глаза, с видимой нежностью вытирал большим пальцем грязную полосу над верхней губой, похожую на усы, которые ему теперь не придётся носить.

— Эх, Петька, Петька, — говорил Палыч с надрывом; губы у него прыгали, не находя места. — Как же так вышло-то?.. Ты и парень-то вроде смирный был…

Зимарин подошёл и положил ладонь ему на плечо, сжал. Дружеский его жест был понятен Палычу без всяких слов: «Держись, старшина».

Палыч невидящими глазами взглянул на него, затем снял свою пилотку, подложил под Петькину голову, как будто для того это теперь что-то значило. Поднялся, покачиваясь, пошёл к машине. С тяжёлым сердцем сел на подножку Петькиной полуторки и, облокотившись на колени, уронил свою голову, закрыл лицо ладонями. Поникшие плечи у него вздрагивали, а между сомкнутых пальцев сочились крупные мужские слёзы.