Версия о том, что немецкий агент может сюда вернуться, исключалась безо всякого сомнения. Зная, что его место наблюдения в лесной глуши раскрыто, надеяться на то, что тайник внутри дупла, где он хранил оружие, бинокль и съестные припасы, контрразведчики не обнаружат, было бы глупо и самонадеянно. С риском же для своей жизни проверить тайник, когда его в любую минуту могут задержать сотрудники СМЕРШ, — это значит сорвать операцию, ради которой их разведывательно-диверсионную группу и забросили на территорию Советского Союза. Поэтому агент-парашютист обязательно станет выбирать другое место для наблюдения или постарается по поддельным документам устроиться под видом рабочего на железнодорожную станцию. Раздобыть же другой бинокль, когда вокруг идут военные действия, никакого труда ему, конечно, не составит.

Возвращаться ночью в город не было особой необходимости, и контрразведчики решили заночевать в лесу. А заодно лишний раз убедиться в своих неопровержимых выводах. Подкрепившись съестными припасами из тайника — не пропадать же добру — они разместились неподалёку от сосны, расположившись на сосновых лапах, которые Ерёменко сбросил им сверху, когда разгораживал вражеское гнездо.

В сумеречно-голубой выси блёкло мерцали далёкие звёзды, неживой, холодный свет полной луны лился вниз, и стоявшие в тени деревья выглядели как страшные чудовища с раскоряченными руками. Зыбкая и оттого тревожная тишина висела над огромным лесным массивом и его окрестностями.

И лишь один железнодорожный узел трудился день и ночь. Оттуда постоянно доносились звуки, присущие всем станциям: металлически лязгали сцепки, перестукивались на стыках колёсные пары, пронзительно и устрашающе гудели паровозы. Небо над станцией то и дело прорезали мощные лучи прожекторов; они шарили по нему, пересекались, желая своевременно обнаружить вражеский самолёт.

Перед рассветом подул верховой ветер, принёс с собой тёмное рваное облако, и на землю, не успевшую ещё остыть от дневного жара, пролился мелкий моросящий дождь. Он был кратковременным, как будто дождь и сам испугался, что пришёлся людям не ко двору, и так же неожиданно кончился, как и начался.

Он и разбудил прикорнувших контрразведчиков. Разбитые и не выспавшиеся, с припухлыми лицами, с отечными мешками под глазами и синими кругами вокруг них, они поднялись с видимой неохотой. Надо было возвращаться на станцию. Но профессия обязывала ещё раз как следует проверить местность на наличие вещественных доказательств и улик, которые могли пролить хоть какой-то свет на личность скрывшегося от них таинственного милиционера. Они походили вокруг сосны в радиусе ста метров, внимательно разглядывая подходы, но подозрительного так ничего обнаружить и не смогли.

— Чего уж там, — буркнул Ерёменко, виновато взглянув на Зимарина, — дали промашку…

— Физиономию его хоть успели разглядеть? — спросил, поморщившись, как от зубной боли, капитан.

Ерёменко и Семакин переглянулись.

— Не то чтобы хорошо, но кое-что разглядел, — отозвался Ерёменко, но как-то совсем неуверенно. — Мне показалось, что нос у него слегка свёрнут набок. А может, тень просто падала…

— Я его запомнил, — вдруг заявил Семакин с такой твёрдостью, что товарищам сразу стало понятно, что так оно и есть на самом деле. — Он от меня на расстоянии вытянутой руки прошёл… Я ещё заметил у него небольшой шрам у внешней стороны левого глаза… И да, нос приплюснут и немного свёрнут… Но не от рождения. Может, в драке кто свернул, а может… да чёрт его знает, от чего! Одним словом, могу опознать, если встретимся. Даже нарисовать смогу его отвратительную физиономию…

Зимарин удивлённо вскинул брови, вопросительно уставился на лейтенанта.

— В школе в художественном кружке занимался, — пояснил Семакин.

— Чего ж ты раньше-то молчал?

Семакин стеснительно улыбнулся, по-детски морща нос, пожал плечами.

— Да как-то повода не было…

— Значит так, — оживился Зимарин, потирая от удовольствия ладони. — Сейчас едем в горотдел милиции… к начальнику их… подполковнику Ледовских. Семакин, ты изобразишь портрет… — Он произвел круговые движения указательным пальцем возле своего лица. — …этого милиционера. Посмотрим, что на это скажет сам Ледовских. Есть у них в штате такой человек или… — Не договорив, он дружески положил ладонь на погон Семакину, с волнением поторопил: — Идём!

Воодушевлённые скорой возможностью прояснить сложившуюся ситуацию с милиционером, они спешно зашагали на станцию.

Палыч, который за время совместной службы так и не сумел привыкнуть к долгому отсутствию своих товарищей, как только их увидел, у него словно гора с плеч свалилась. Сдержанно улыбаясь, чтобы не выдать внутреннего волнения, он суетливой походкой двинулся от машины навстречу.

— Наконец-то, — растроганно забормотал он. — А то я, грешным делом, уже беспокоиться начал, что у меня каша остынет…

— Какая каша? — деловито осведомился Ерёменко, заинтересовавшись его словами.

— Пшённая, — ответил польщённый Палыч. — Я там котелок каши раздобыл у своего земляка на кухне. С американской тушёнкой, а не абы какая… постная.

Он нетерпеливо развернулся и заторопился к «доджу». Забравшись в кузов, двумя руками бережно вынул из ящика из-под снарядов тщательно завёрнутый в заношенную солдатскую шинель котелок. Осторожно развернул. В лицо ему тотчас ударило горячим паром, вокруг распространился духмяный аромат слегка подгоревшей каши.

— Налетай, подешевело! — воскликнул обрадованно Ерёменко и с необыкновенной ловкостью запрыгнул в кузов. Проворно вынув из-за голенища алюминиевую ложку, он тотчас зачерпнул разваренную крупу с плавающими сверху жёлтыми пятнами жира. Почти не прожёвывая, звучно проглотил, судорожно дёрнув кадыком, и с шутливым видом, в хорошем расположении духа принялся облизывать ложку, разве что не мурча от удовольствия, с приторной лестью протянул: — У-ух и вкуснотища! Подтверждаю!

— Полезай, Семакин, — скомандовал Зимарин, с доброй усмешкой наблюдая за действиями Ерёменко, — а то нам ничего не останется. Ишь, как наш товарищ наворачивает!

Вскоре ложки заскребли по гнутым, вдавленным стенкам уже по-настоящему, и котелок быстро опустел. Насытившись, контрразведчики закурили, а Палыч отправился к напорной башне мыть котелок. Когда он вернулся и передал Семакину, чтобы тот спрятал очищенный до блеска котелок опять в ящик из-под снарядов, Зимарин с сожалением бросил окурок, сказал со вздохом:

— Подкрепились, покурили, пора и честь знать. Заводи, Палыч, свою таратайку, поедем в город.

Прибыв в Обоянь, они первым делом направились в городской отдел милиции. Палыч остановился у подъезда двухэтажного здания, толстые кирпичные стены которого знатно пострадали от непрерывных бомбёжек: штукатурка во многих местах отвалилась, бесформенными кучами лежала под окнами, валялся битый кирпич, вывернутый осколками снарядов из обшарпанных стен. На вид здание было очень похоже на пчелиные соты, с выковырнутыми ячейками. У дверей дежурил молоденький милиционер с автоматом ППШ. Мимо него то и дело торопливо проходили сотрудники внутренних органов. Лица у всех были озабоченные, и скучающий милиционер с тоской вздыхал, провожая очередного коллегу скорбным взглядом.

— Семакин идёт со мной, — распорядился, выходя из машины, Зимарин. — А ты, Ерёменко, поезжай с Палычем в комендатуру, возьми у них списки… Алёхин должен был их к сегодняшнему утру подготовить. Потом сразу сюда… Не задерживаю.

Не изменяя своим привычкам, Палыч поехал ни шатко ни валко, рассчитывая на то, что они успеют обернуться, пока Зимарин с Семакиным будут решать свои дела у начальника горотдела милиции. В душе он досадовал на капитана, что тот всю дорогу заставлял его ехать быстрее, а «не тянуть козу за хвост». На самом деле он, конечно, высказался намного грубее. Как будто Палыч для себя старался, а не для того, чтобы сберечь машину, которая им исправно служит вот уже два года. Ерёменко откинулся на скамейке, широко разбросал руки по металлическому ограждению борта, с удовольствием вытянул ноги, затёкшие за дальнюю дорогу…

В коридорах отдела было многолюдно и шумно. Зимарин с Семакиным, войдя в кабинет, застали Ледовских… спящим. Было видно, что он работал всю ночь, а потом сон незаметно сморил. Он, как сидел за столом, что-то писал, так и уронил потяжелевшую голову на серый лист бумаги. Голова у него была вывернута набок, из-под сплющенной щеки торчал кончик ручки. Находиться в таком положении было очень неудобно, но, очевидно, подполковник так переусердствовал в работе за последние сутки, что для него это не стало помехой. Также было заметно, что сотрудники беспокоились о своём начальнике и без особой необходимости старались не тревожить, давая ему лишний час поспать. Ледовских храпел, дрожа губами перекошенного рта, и этот храп безмерно уставшего человека был страшен, как будто где-то неподалёку заводили трактор.

Зимарин негромко кашлянул, и подполковник сразу перестал храпеть, потом с трудом разлепил веки, приподнял голову. Некоторое время он осоловевшими глазами смотрел на вошедших офицеров, очевидно, старясь сообразить, кто они. Затем потряс головой, провёл по заспанному и хмурому лицу растопыренной пятернёй, разгоняя одолевший его крепкий сон.

— Зимарин, ты, что ль? — хрипло спросил Ледовских, всё ещё находясь в пограничном состоянии между сном и реальностью. — Ну, здорово тогда. Чай пить будете?

— Не до чая сейчас.

— Понял, — кивнул подполковник. Он был коренастый и крепкий, с обкуренными жёлтыми пальцами. Те, кто знал его раньше, говорили, что до войны он не курил. — Что за дела?

— Лист чистый имеется?

Ледовских выдвинул ящик, достал оттуда серый лист бумаги и протянул капитану.

Всё это он проделал, не проронив больше ни слова, с любопытством наблюдая за дальнейшими действиями Зимарина. Тот положил лист на край крышки, вынул из хранившихся в гильзе от зенитки несколько цветных карандашей, карандаш с чёрным грифелем, положил на лист сверху, затем подвинул стул ближе к столу и оглянулся на стоявшего у дверей лейтенанта.

— Ну что ж, Семакин, приступай. А мы пока с подполковником за жизнь поговорим.

Потирая кончиками пальцев припухлую отлежавшую щёку с оставшейся на ней розовой полосой от ручки, Ледовских односложно отвечал на вопросы знакомого капитана из СМЕРШ: «Нет у меня людей со сломанными носами. Был ефрейтор Конюхов, да и тот погиб месяц назад в перестрелке с дезертирами. И со шрамами на лице нет. Имеется шрам у младшего лейтенанта Золоткина, но не у глаза, как ты говоришь, а возле рта… Губы у него пуля разворотила… и ещё без зубов остался. А после того как зашили, выглядит он теперь криворотым. Жалко парня, молодой, а красоту потерял… Девки его теперь сроду не полюбят. А там кто его знает. После войны нашего брата мало останется, может, и найдёт себе счастье. Дай-то бог… Хоть и не верю я во всю эту чепуху».

Во время разговора он искоса поглядывал на лист, с изумлением отмечал, как под умелой рукой лейтенанта на нём вырисовывалось мужское лицо в милицейской фуражке. И когда Семакин, закончив портрет, передал ему в руки чёрно-белый рисунок, Ледовских сразу же отмёл все подозрения, не признав в этом человеке своего сотрудника, хоть долго и с неослабевающим интересом рассматривал картинку, шумно восторгаясь мастерством лейтенанта.

— Не-а, впервые вижу его, — отрицательно покачал головой подполковник. — Так что Зимарин, ищи этого обманного милиционера в другом месте… — Он немного помолчал и с видимым сочувствием добавил: — Если он к этому времени не превратится ещё в кого-нибудь. Например, в артиллериста… или лётчика. Тебе ли не знать, на что нынче способны немецкие шпионы.

— Это точно, — не стал отрицать капитан, разочарованно вздохнул и забрал у него портрет, спрятал в свой планшет. Бездумно поглаживая ладонью потрескавшуюся, вытертую до светло-коричневого состояния кожу, произнёс со вздохом: — Ну что ж, Ледовских, угощай своим чаем… Время пока терпит… а там и наши вернутся…