В то время как члены «четверки» отказывались возвращаться на родину, пропагандистская машина РКП(б) в Советской России начала постепенно сбавлять обороты. Информация о том, что революция в Германии не состоялась, первое время просто замалчивалась, сообщения из «красной» Саксонии и Тюрингии тихо исчезли со страниц центральных газет. Центральный музей истории революции в Москве направил в представительство КПГ просьбу прислать реликвии вооруженной борьбы саксонского пролетариата, чтобы они не попали в руки классового врага[1242]. 10 ноября ИККИ постановило переключить деятельность зарубежных отделений Межрабпома[1243] исключительно на сбор помощи германскому пролетариату. «Всесоюзный комитет помощи голодающим рабочим Германии и их детям» обзавелся своей печатью и поселился во Дворце труда на Солянке, но подарков из Москвы германские дети так и не дождались: помощь была снята с повестки дня вместе с отказом коммунистов от борьбы за власть.

В руководстве РКП(б) и Коминтерна продолжали сохраняться надежды на то, что затишье в Германии сменится новым приступом революционной бури. Постановление Политбюро от 3 ноября 1923 г. подчеркивало, что «возможность отсрочки событий в Германии ни в коем случае не должна повести к ослаблению нашей военно-промышленной и военной подготовки»[1244]. Тезис о победе фашизма был отвергнут лидерами большевистской партии как «литературный выкрутас» Радека уже в момент своего рождения[1245]. Нужно было искать других врагов, чтобы не ставить вопроса об общей вине лидеров Коминтерна, переоценивших революционность ситуации в стране. В роли потенциального козла отпущения мог оказаться прежде всего сам председатель его Исполкома. Вернувшись после болезни к текущим делам, Зиновьев принял самое простое и очевидное решение – взвалить ответственность на саксонских социал-демократов, с которыми коммунисты вступили в столь недолгую и несчастливую коалицию. В аппарате Коминтерна тут же подобрали подходящую формулировку: «Не Брандлер использовал Цейгнера, а наоборот»[1246].

Первая репетиция дискуссии об уроках германского Октября состоялась в ИККИ 30 октября 1923 г., когда в Москве еще не имели достоверной информации о том, что коалиция саксонских КПГ и СДПГ развалилась. Предмет был назван в повестке дня – речь шла о роли социал-демократии как контрреволюционной силы в немецких событиях последних недель. Зиновьев предложил разработать специальный манифест, разоблачающий ее «неописуемое предательство», заявив, что с политикой компромисса покончено. Теперь мы можем бороться только без социал-демократии или против нее – таков главный урок последних дней, утверждал лидер Коминтерна, попутно подчеркнув, что разделение этой партии на левое и правое крыло потеряло всякий смысл[1247]. Фактически это было воспроизведением ленинских оценок центристского течения во Втором Интернационале, лидеры которого являлись революционерами на словах, оппортунистами на деле[1248]. Для Зиновьева, претендовавшего в руководстве РКП(б) на роль наиболее близкого соратника Ленина, принятие такой точки зрения было бы крайне выигрышным ходом.

Заседание 30 октября показало, что она устраивала практически всех. Отличавшийся в тот период леворадикальными взглядами Бухарин поддержал идею «особо нанести удар по левой социал-демократии» как последнему барьеру, стоявшему между коммунистами и рабочим классом. Кларе Цеткин, находившейся на правом фланге, пришлось подстраиваться под общее настроение, признав, что социал-демократия перестала быть рабочей партией. «Если под именем народного фронта происходит всякое свинство, он перестает для нас быть одним из путей к революции»[1249]. Такая позиция ставила крест на политике единого рабочего фронта, подразумевавшей политическое сотрудничество партий, считавших себя марксистскими.

Саксонский опыт был сочтен достаточным доказательством неудачи проведенного эксперимента. Цейгнер был обвинен даже в скрытом содействии оккупации Саксонии[1250]. В закрытом письме Правлению КПГ, инициированном Политбюро ЦК РКП(б) 3 ноября и одобренном Президиумом ИККИ два дня спустя, шла речь о том, что и левая, и правая социал-демократия оказались в лагере контрреволюции, совершив невиданное предательство немецкого пролетариата. Параллельно готовилось обращение Коминтерна ко всем германским коммунистам, которое так и не было утверждено[1251].

Стремясь сохранить образ радетеля единства в КПГ и избежать открытого конфликта с оппозиционерами в РКП(б), Зиновьев подробно разъяснял свою позицию «четверке», формально обращаясь к ней за помощью и советом. «Нам крайне необходимо получить от вас как можно скорей ваше заключение по поводу первого нашего закрытого письма в ЦК КПГ. Как вы видите из постановления [Политбюро от 3 ноября. – А. В.], решено теперь выступить с открытой критикой. Проект я составлю сегодня-завтра. Наши мотивы следующие. Партия должна признать свои политические ошибки и поражения в Саксонии и в области отношений к социал-демократии и т. д. Иначе как открытой критикой этого добиться нельзя. Иначе это сделают левые, которые вместе с водой выплеснут и ребенка»[1252].

Несмотря на примирительный тон Зиновьева, ответ из Берлина был крайне жестким. «Ваше обращение – однобоко. Оно не видит опасностей, которые представляет для партии „лже-левая“». Радек отдавал себе отчет в том, что возложение вины за проваленную попытку захвата власти на брандлеровское руководство КПГ будет означать передачу власти берлинским оппозиционерам. Если намеченное возвращение Маслова в Берлин «преследует политические цели, то пусть это будет сказано открыто. Тогда поговорим по существу партийной политики в Германии»[1253].

Радек делал все возможное для завоевания на свою сторону не только зарубежных компартий, но и западного общественного мнения. Он просил заместителя председателя ОГПУ Менжинского распространить по каналам советской разведки дезинформацию о том, что за форсирование событий в Германии выступало только левое крыло партии, в то время как руководство КПГ продолжало держаться оборонительной политики[1254]. В письме, датированном 18 ноября, сторонники Троцкого объявили о готовности пойти на открытый конфликт с большинством Политбюро. Они продолжали защищать тезис о крахе Веймарской республики, который с их точки зрения был необходим для того, чтобы сохранить установку на вооруженное восстание и разоблачить левую социал-демократию. Ликвидация тактики единого фронта без тезиса о победе фашизма в Германии будет означать «признание ошибочности политики Коминтерна и КПГ в течение последних трех лет. Это делают берлинские левые болтуны. Они могут в свою защиту сказать, что всегда были врагами этой тактики. Вы этого сказать не можете без самоликвидации, как вожди мирового пролетариата»[1255].

В Политбюро уже привыкли к ультиматумам Радека, не стеснявшегося в выражениях. Однако в данном случае речь шла о реакции на выпад Зиновьева, который первым перешел в атаку на своих политических оппонентов. Его активность была легко объяснима – под ним, главным после Ленина «вождем мирового пролетариата», буквально горела земля, вынуждая наносить превентивные удары. В тот же день, когда Радек и Пятаков опустили забрало, один из руководителей Компартии Польши Генрих Домский (Каминский) писал из Берлина в ЦК своей партии: «Люди из Великой Ложи [т. е. Исполкома Коминтерна. – А. В.] сразу поняли, что саксонское поражение есть поражение тактики единого фронта и рабочего правительства. Вследствие этого германская партия получила оттуда ряд ударов плетью, которые осадили ее и повернули в противоположном направлении. Таким образом, мы бросились стремглав в фазу единого фронта снизу и агитации за диктатуру пролетариата. Агитация за единый фронт сверху и за переходные лозунги была прекращена и запрещена»[1256]. Домский совершенно верно предположил, что подобная экзекуция вскоре коснется и всех остальных партий, включая польскую.

После тяжких раздумий, вызванных поражением на пленуме ЦК РКП(б) в октябре 1923 г., на поле внутрипартийной схватки решил вернуться и Троцкий, до того обходившийся частной перепиской с Радеком и Пятаковым. На проект закрытого письма руководству КПГ он дал формальные замечания, но две недели спустя обрушился на проект обращения к членам партии, подготовленный Зиновьевым. Он сразу же поставил вопрос ребром: «…правильна или неправильна была общая оценка положения? Правильно или неправильно было самое вступление в саксонское правительство?» В случае признания ошибочности установки на вооруженное восстание вина падала не только на Брандлера, но и на руководство РКП(б), а значит, и на самого Троцкого. И здесь тактические соображения перевесили политическую принципиальность, которую биографы приписывают практически всем оппозиционерам из «старой большевистской гвардии», умалчивая о том, что она проявляла себя только после отстранения от рычагов власти[1257].

Не решившись поставить вопрос об ошибках большевистского руководства (в отличие от Ленина, который в сентябре 1920 г. признал ошибочность своего курса на «советизацию» Польши силами Красной армии), Троцкий и его соратники загнали сами себя в угол. Пытаясь обогнать сталинскую фракцию слева, высмеивая размытость ее формулировок в обращении к членам КПГ, они подчеркивали наличие в Германии революционной ситуации. Но в этом случае немецкие коммунисты, за спиной которых стоял Радек (и примкнувший к нему не по своей воле Пятаков), оказывались главными виновниками саксонского поражения. Чтобы избежать фронтальной атаки на Брандлера (и тем самым на своих сторонников в ЦК партии большевиков), Троцкий был вынужден прибегнуть к словесной эквилибристике: «Правильно оценив обстановку, она [германская компартия. – А. В.] не сумела поднять свою фактическую политику на уровень этой правильной оценки». Вина руководства КПГ заключалась прежде всего в том, что «ЦК переселился на саксонские квартиры и прикрывал свою пассивность фаталистическим оптимизмом»[1258]. В итоге получалась парадоксальная ситуация – обе фракции в высшем эшелоне российской партии были готовы пожертвовать Брандлером, но затевали горячий и бесплодный спор о том, с какой мотивировкой провести это решение.

Соперники Троцкого предпочли уступить и не начинать бой на заведомо проигрышной позиции – открытое письмо членам КПГ так и не было принято. Следует признать, что нараставший конфликт в ЦК РКП(б) определялся внутриполитической и внутрипартийной повесткой дня, германский сюжет играл в нем лишь побочную, хотя и вполне самостоятельную роль[1259]. Для того чтобы сохранить за собой доминирование на коминтерновском фронте, сталинской фракции было мало ключевого поста, который занимал Зиновьев. Обе стороны начали активную кампанию по перетягиванию на свою сторону отдельных членов Правления германской компартии, для чего их по одному или группами вызывали в Москву. Постановления советского Политбюро варьировали состав делегаций КПГ, в которых все большее место отводилось представителям левой оппозиции[1260].

В Москве уже находились Клара Цеткин и Аркадий Маслов – политические антагонисты, между которыми располагались функционеры рангом поменьше. Остальные партийные лидеры начали прибывать в Москву только в декабре. Они понимали, что их ждет отнюдь не легкая работа. Референт представительства КПГ в ИККИ Йозеф Айзенбергер предупреждал о плохо скрываемом раздражении, которое доминировало в высшем эшелоне большевистской партии. «При всем уважении, которого заслуживают русские товарищи, все они – за исключением Радека, имеющего гораздо более ясные представления о Германии, – являются жертвами собственного положения. Другими словами: за последние шесть лет нахождения у власти они привыкли играючи преодолевать любые препятствия, и это обстоятельство накладывает свой отпечаток на их суждения по германскому вопросу»[1261].

В разной степени каждый из представителей немецкой компартии, прибывавших в Советскую Россию, сталкивался с подобными настроениями и был вынужден подстраиваться под них. В силу своей немощи Клара Цеткин бомбардировала Зиновьева письмами, в которых убеждала его в том, что партия успешно оправилась от октябрьского поражения и, несмотря на уход в подполье, продолжает укреплять свои позиции на внутриполитической арене. «Развитие событий предвещает прогресс, хотя и показывает, что мы еще не имеем в массах доминирующей, господствующей позиции».

Не имея полной информации о конфликте в руководстве РКП(б), она продолжала защищать тезис Радека о том, что генерал Сект является могильщиком Веймарской республики, а его диктатура – символом банкротства германской социал-демократии. В новых условиях следовало отказаться от представления о возможном союзе с СДПГ для борьбы с фашизмом – первая является верным оруженосцем второго[1262]. Тезис о победе в Германии правой реакции был инструментализирован Кларой Цеткин для того, чтобы примирить явно несовместимые между собой оценки германских событий, даваемые Радеком и Зиновьевым, и тем самым не допустить их открытого столкновения на предстоявших заседаниях Политбюро ЦК РКП(б) и Президиума ИККИ.

Последнее заседание Правления КПГ до отъезда партийной делегации в Москву состоялось 7 декабря 1923 г. На повестке дня стоял вопрос об отношении к оценкам германских событий, данным Исполкомом Коминтерна. Голосование вновь продемонстрировало серьезный раскол: 12 голосов было подано за проект большинства, подготовленный Реммеле и Эберлейном, 5 – за контрпроект левой оппозиции. Брандлер и Тальгеймер проголосовали за собственный проект, что продемонстрировало их безнадежную изоляцию[1263]. Фактически во главе партии оказалась рыхлая коалиция центристов («средняя группа»), которая не решалась провозгласить себя новым руководством без одобрения Москвы[1264]. Принятая резолюция отказывалась от покаяния перед лицом зиновьевской критики и отстаивала правильность партийного курса, прежде всего в вопросе «Советы или фабзавкомы»: «Наши представители вместе с вами в Москве пришли к четкому и недвусмысленному выводу: провозглашать и проводить в жизнь создание рабочих Советов в Германии можно только в условиях открытых революционных боев, в противном случае энергия революционных рабочих будет растрачена на организационные мелочи. Если вы изменили на этот счет свое мнение, дайте нам знать»[1265].

Сразу же по прибытии в Москву Пик и Вальхер увидели, каких масштабов достигла фракционная борьба в высшем эшелоне РКП(б). Радек детально проинформировал их о разногласиях Троцкого с большинством Политбюро, подчеркнув, что остроту внутрипартийной дискуссии обусловило разочарование исходом событий в Германии[1266]. 9 декабря состоялась трехчасовая беседа немцев с Зиновьевым, по итогам которой им стало ясно, что с нынешним составом партийного Правления покончено. Вопрос заключался только в том, сможет ли КПГ занять самостоятельную позицию в ходе предстоявшего обсуждения октябрьских событий, что могло бы побудить лидеров РКП(б) прислушаться к ее мнению. Ввиду того что Зиновьев предложил дождаться приезда особой делегации левых[1267], а представители двух фракций в немецкой партии продолжали вести бумажную борьбу на уничтожение[1268], такая возможность практически исключалась.

К 10 декабря 1923 г. аппарат председателя ИККИ завершил работу над проектом тезисов «Уроки германских событий и тактика единого фронта», который был разослан членам Политбюро[1269]. Изначальный посыл тезисов был достаточно самокритичным: «В октябре 1923 г. германская коммунистическая партия и Исполнительный Комитет Коминтерна считали, что революционный кризис в Германии назрел в такой степени, что вооруженное восстание является вопросом недель. События показали, что наши расчеты были преувеличенными». Председатель ИККИ отмежевался от установки на определение календарных сроков такого восстания и признал неизбежным сигнал к отступлению, который был дан после провального для коммунистов голосования на Хемницкой конференции фабзавкомов[1270].

Отказавшись от лобовой атаки на тактику единого рабочего фронта, освященную ленинским авторитетом, Зиновьев обратил внимание на опасности, которые не учло брандлеровское руководство при ее практическом применении в условиях острого внутриполитического кризиса в Германии. Коминтерн одобрил вхождение КПГ в саксонское правительство только как переходный этап к «непосредственной борьбе германского пролетариата за политическую власть во всей стране». И далее следовал обширный перечень упущений и ошибок саксонских министров от КПГ, включавший в себя отказ от создания рабочих Советов и вооружения пролетарских сотен, национализации крупной промышленности и даже «реквизиции богатых особняков для бездомных рабочих и их детей». С этими целями Брандлер согласился во время совещания пяти партий, взяв на себя, помимо прочего, обязательство «пригвождать к позорному столбу бесхарактерность и контрреволюционность левых социал-демократов с Цейгнером во главе»[1271].

Далее председатель ИККИ post factum конструировал совершенно иную картину произошедшего, которая подводила к выводу о «правых ошибках» одного только Правления КПГ. Тот факт, что партия вошла в коалицию с СДПГ в Саксонии на правах младшего партнера, совершенно не интересовал Зиновьева, отрицавшего правила парламентской демократии как выдумку буржуазии. Указание на социал-демократов как главного врага не только вело к отказу от проведения тактики единого фронта «сверху», но и приводило к роковому смещению понятий, которое будет преследовать Коминтерн на протяжении последующего десятилетия. «Руководящие слои германской социал-демократии являются в настоящий момент не чем иным, как фракцией германского фашизма с „социалистической“ фразеологией… Постепенно вырождаясь, вся международная социал-демократия объективно становится не чем иным, как разновидностью фашизма»[1272]. Называя генерала Секта «германским Колчаком», а рейхспрезидента Эберта – его «слугой и пленником», Зиновьев шаблонно переносил опыт гражданской войны в России в совершенно иные условия, сбивая политический прицел зарубежных коммунистов.

Осуждая левую оппозицию в КПГ на словах, проект тезисов повторял ее центральные доводы: в Германии имела место объективно революционная ситуация, но руководство партии струсило и уклонилось от решающего боя. Сказывалось и влияние докладов, которые отправляли в Коминтерн советские представители в Германии. Уже упоминавшийся выше Шкловский настаивал на том, что после саксонского поражения, вызванного трусостью Брандлера, политика единого фронта потеряла свой смысл. Левые социал-демократы показали себя нашим главным врагом, и для того, чтобы партия жестко отмежевалась от них, нужно поскорее вернуть в Германию Маслова[1273].

Принятие Зиновьевым левацких оценок вызвало протест со стороны партийных лидеров, не относящихся к числу сторонников Троцкого. Председатель Профинтерна С. А. Лозовский так отреагировал на проект тезисов: «Крайне опасно Ваше полудружеское отношение к оппозиции. Центральный Комитет имеет за собою много ошибок, но я утверждаю, что лучшего ЦК у нас в ближайшее время в Германии быть не может и что благожелательное отношение к оппозиции деморализует и сделает совершенно невозможной работу нынешнего большинства Центрального Комитета. Логически из такого отношения к оппозиции должно вытекать предоставление ей руководства партией, но это означало бы полнейший разгром коммунистического движения в Германии»[1274].

В своем отзыве Лозовский без труда предсказал дальнейший ход событий, который ни для кого не являлся секретом. Легко предсказуемой была и реакция Радека, которого поддержал Троцкий: дав в последний момент сигнал к отступлению, Брандлер спас партию от полного разгрома. В случае же принятия зиновьевских тезисов Политбюро «понесет ответственность за раскол немецкой коммунистической партии, который будет означать конец Коминтерна»[1275]. Страсти в руководстве РКП(б) накалялись, и немецким коммунистам не хотелось оставаться в Москве в роли простых статистов (им даже не разослали проект тезисов о германских событиях). 18 декабря Цеткин, сославшись на разрешение Сталина, попросила Зиновьева позволить представителям КПГ присутствовать на заседаниях высших партийных органов, где будет обсуждаться немецкий вопрос до того, как он попадет на рассмотрение Исполкома Коминтерна[1276].

Дальнейший ход событий можно реконструировать по протоколам Политбюро и докладам, которые представители большинства в Правлении КПГ направляли своим соратникам в Берлин. Пик, Цеткин и Вальхер не просто участвовали в заседании Политбюро 20 декабря 1923 г., но и получили слово для коротких сообщений[1277]. Ни на самом заседании, ни в специально созданной комиссии сторонники Троцкого с одной стороны, и Сталина – Зиновьева с другой, не смогли прийти к компромиссу. Голосами большинства членов Политбюро тезисы были приняты за основу, а ровно через неделю, уже без участия делегации КПГ – в целом. Зиновьеву поручалось согласовать необходимые коррективы и дополнения с немецкими участниками заседания для их окончательного одобрения и передачи в Исполком Коминтерна[1278].

Прения в Политбюро не стенографировались, и поэтому их детальная реконструкция невозможна. Известно, что 27 декабря Сталин напомнил Радеку об октябрьском ультиматуме: «Вы угрожали, что поднимите компартии Запада против РКП. В день, когда вы это сделаете, вы полетите в два счета из нашей делегации в Коминтерне»[1279]. Тот парировал: «…точка зрения т. Сталина означает запрет членам РКП обращаться к Коминтерну по вопросам жизни и смерти русской партии, а также Интернационала, являясь, таким образом, полным отрицанием основ Коминтерна»[1280]. Радека поддержал Троцкий, предложив следовать букве устава Коминтерна и передать разрешение германского вопроса на чрезвычайный пленум ИККИ[1281]. Оппозиционеры подготовили собственный вариант тезисов, ознакомив с ним 28 декабря немецкую делегацию. Поскольку та выражала взгляды умеренного крыла Правления, ее солидарность с данным вариантом тезисов была предопределена[1282].

Цеткин выступила с предложением провести еще одно совместное заседание русских и немецких партийных лидеров, в ходе которого обсудить оба проекта. Ее поддержала группа Троцкого, и это сделало такой вариант неприемлемым для Сталина и Зиновьева. С их точки зрения, следовало как можно скорее прекратить опасные игры в коминтерновскую демократию. В последний день богатого на события года, которому посвящена настоящая глава, большинство членов Политбюро опросом осудило разработку контрпроекта от оппозиции, назвав ознакомление с ним немецкой делегации «нарушением элементарной партийной дисциплины»[1283]. Заявление Троцкого с осуждением «ультимативной попытки заставить германскую партию принять за основу резолюцию Политбюро без участия немецких товарищей»[1284] было оставлено без внимания, но не обошлось без последствий.

Зиновьев вызвал к себе Пика, Цеткин и Вальхера и устроил им форменный разнос, заявив, согласно письму Пика, что «если мы не поддержим его позицию, тогда он объявит нам войну. За ним стоит 98 % российской партии, и мы должны отдавать себе отчет в том, чем для нас может закончиться такая война»[1285]. По итогам разговора немцы лишний раз убедилась в том, что Зиновьев готов передать бразды правления КПГ в руки левой оппозиции. Будучи опытным тактиком, Пик отказался от соблазна заявить о своих претензиях на роль лидера КПГ, к чему его подталкивали оставшиеся в Берлине члены «средней группы»[1286]. Напористость председателя ИККИ привела к отказу немцев от своего требования проголосовать в Президиуме Исполкома вопрос о созыве нового заседания Политбюро ЦК РКП(б) с их участием. Фактически это означало бы реализацию угрозы, изложенной в ультиматуме Радека от 16 октября 1923 г., о котором неоднократно говорили во время декабрьских баталий.

В первый день нового 1924 года немецкие члены Правления КПГ в Москве ожидали прибытия Брандлера и готовились принять участие в заседании Политбюро, которое, согласно обещанию Зиновьева, должно было пройти в расширенном формате. Настроение было совсем не праздничным, смена руководства партии казалось неотвратимой. Не снимая вины с Брандлера («к сожалению, он слишком часто терпел оскорбительные выпады оппозиции»), они отдавали себе отчет в том, что «надежды на излечение оппозиции мягкими методами являются заблуждением». В качестве компромиссного решения предлагалось оставить Брандлера в Москве, поручив ему руководство партийным представительством при ИККИ.

Решающее заседание Политбюро состоялось 2 января 1924 г. и продолжалось шесть часов, не привнеся в дискуссию по германскому сюжету ничего нового. Троцкий, как и ранее, проигнорировал работу высшего партийного органа. Немецкие участники отметили возросшую роль Сталина, который уверенно взял на себя ведение переговоров. Он жестко изложил позицию своей фракции: «Сделав ставку на Брандлера и поддержав его линию, мы оказались в тупике. На этой линии следует поставить крест»[1287]. Чтобы избрать новое Правление партии, следует добиться соглашения левой оппозиции и членов «средней группы».

Последние отдавали себе отчет в том, что «центр будет всего лишь драпировать левое руководство», которому будут полностью переданы бразды правления компартией. 2 января немецкие участники заседания выступили против «формулировок, сваливавших всю вину на КПГ» и отказались от насильственного примирения с оппозицией на условиях последней, что вызвало недовольство сталинской фракции. Сам Сталин в комиссии по делу Маслова добился его полной реабилитации и разрешения на выезд в Германию. За это проголосовали четверо членов комиссии. Пятницкий, Уншлихт и Куусинен были против, потребовав продолжения разбирательств. Однако в окончательном протоколе утверждалось, что реабилитация лидера левой оппозиции в КПГ была проведена единогласно[1288]. Зиновьев пошел еще дальше, заявив, что Брандлер во время пребывания под следствием держался ничем не лучше Маслова[1289].

По итогам совместных заседаний с «русскими товарищами» Клара Цеткин сделала неутешительный вывод о том, что для них «КПГ на самом деле является социал-демократической партией. В лице берлинской организации и оппозиции Фишер – Маслова существует начальный коммунистический элемент, который следует всячески поддерживать… Если дела пойдут и дальше так, как их ведут здесь сейчас, нас ждет раскол КПГ и возрождение умирающей СДПГ. Все пропало»[1290]. Эти строки писались еще до того, как обсуждение германского вопроса было передано в Исполком Коминтерна – формально высший орган всемирной партии коммунистов. Напротив, левая оппозиция в КПГ торжествовала, предчувствуя легкую победу, добытую чужими руками. После реабилитации Маслова он вместе с Рут Фишер и Вернером Шолемом вернулся к обсуждению будущей политической линии германской компартии[1291].

Хотя дискуссии лидеров РКП(б) и КПГ велись за закрытыми дверями, Коминтерну в последний год жизни Ленина было далеко до тотальной секретности 1930-х гг. Радек мог опереться на поддержку не только своих немецких, но и польских соратников, которые уже в начале декабря потребовали от Зиновьева предоставить им полную информацию о внутрипартийном конфликте. Ответ председателя ИККИ был крайне жестким: следует ориентироваться только на официальную информацию, идущую из Москвы, «иначе Вы рискуете стать орудиями во фракционной борьбе в РКП – сами того не желая. Осторожность в таких вопросах, право, не помешает»[1292].

Представители других компартий в ИККИ также имели достаточно полную картину происходящего и транслировали ее своим лидерам, что формировало определенные модели поведения и являлось фактором их подспудной «большевизации». Так, чех Карел Крейбих сообщал в Прагу о том, что члены Правления КПГ в Москве слишком долго колебались и не решались принять сторону большинства в ЦК РКП(б) без ознакомления с проектами резолюций, после чего «Радек вместе со всей брандлеровской группой отправился в преисподнюю»[1293]. Из этого делался важный вывод – лидеры РКП(б) и Коминтерна систематически выдавливали из руководства зарубежных компартий функционеров с социал-демократическим прошлым, видя в них некое подобие «буржуазных спецов» в России. На их место выдвигались незрелые и неопытные, но решительные и уверенные в себе выходцы из рабочей среды, «похожие на лист бумаги, на котором без труда можно записать чисто коммунистический текст»[1294]. Будущий взлет в КПГ простого докера Эрнста Тельмана являлся ярким подтверждением такого подхода.

Но до железной дисциплины большевиков партиям Коминтерна было еще далеко. Чтобы сгладить конфликт, Зиновьев сдержал еще одно обещание, данное лидерам КПГ. 6 января Исполком заслушал его доклад о дискуссии в российской партии, обширный и скучный, который начинался с краткого курса партийной истории, сопровождавшегося графиками и диаграммами, и заканчивался цитатами из работ политолога Роберта Михельса[1295]. Не будучи уверенным в конечном исходе схватки за ленинское наследство, докладчик всячески затушевывал реальные разногласия в Политбюро, а потому оставлял открытой дверь для возможных компромиссов.

Разочаровывающим был и содоклад Радека, который носил примирительный характер и выглядел как попытка подняться над схваткой наследников Ленина. Докладчик припомнил свой старый разговор с одним из соратников вождя, который сказал ему буквально следующее: даже если ленинская позиция казалась ему неправильной, он все равно за нее голосовал, так как в конечном счете вождь всегда оказывался прав. Именно это удерживало партию от внутреннего раскола, который теперь представлялся Радеку неизбежным.

Переход РКП(б) на уставные рельсы внутрипартийной демократии откладывался вначале из-за Гражданской войны, разрухи и голода, затем из-за нэповского отступления и болезни вождя. Но этот переход давно назрел. «Ленин понял, что нельзя управлять партией в 400 тыс. человек, бросая ей лозунги сверху. Необходимо, чтобы масса сама размышляла и принимала участие в выработке этих лозунгов, боролась за них и таким образом участвовала в партийной работе»[1296]. По объему содоклад от оппозиции почти не уступал речи Зиновьева, отличаясь от нее только остротами, от которых эмоциональный Радек не мог удержаться. Так, поднимаясь на трибуну, он предложил назвать речь предшествующего оратора следующим образом: «Как в декабре 1923 г. Троцкий сошел с ума и привел в психдом меньшинство РКП». Завершая собственную речь, Радек заочно обратился к лидерам РКП(б): «Ошибки Троцкого являются следствием его достоинств… Вы не можете позволить себе удовольствия порвать с ним».

Это было совсем не то, чего ожидали собравшиеся в зале иностранные коммунисты. В нашем распоряжении нет прямых свидетельств о реакции членов ИККИ на доклады Зиновьева и Радека о дискуссии в РКП(б) (оба выступали на немецком языке). В ходе заседания никто из зарубежных коммунистов, которых низвели до роли простых статистов, не получил слова. Дело ограничилось несколькими репликами – так, когда Зиновьев и Радек заспорили о количестве сторонников оппозиции в Москве, Рут Фишер не выдержала: «С каких это пор коммунисты борются за проценты?»[1297] В ответ на заявление Зиновьева, что выступление оппозиции не произвело на российскую партию никакого впечатления, представитель польской компартии Генрик Валецкий заявил: «А исходя из Вашей сегодняшней речи мне показалось, что произвело, и немалое».

Хотя Зиновьев и пообещал предоставить страницы коминтерновского бюллетеня «Инпрекор» для того, чтобы иностранные коммунисты познакомились с взглядами Троцкого в первоисточнике, это так и осталось благим пожеланием, за которым не стояли реальные намерения. Закрытость партии большевиков от критики снизу распространялась не только на граждан Советской России, но и на «солдат мировой революции» за ее пределами. Время, когда трибуна Исполкома Коминтерна превратится в арену острых баталий между представителями генеральной линии и оппозицией – вначале Троцким, затем Зиновьевым, и наконец, Бухариным – еще не пришло.

Кадровые и политические решения по КПГ были предопределены на заседании Политбюро 10 января 1924 г. Никогда еще высший орган РКП(б) не занимался вопросами, формально входившими в компетенцию Коминтерна, так часто и столь досконально. Если до сих пор заслушивались представители большинства в Правлении КПГ, то на сей раз слово было предоставлено левым – Рут Фишер и Эрнсту Тельману. Прибывший накануне Брандлер предпочел не отвечать на их обвинения. Сообщая о заседании Политбюро ЦК РКП(б) в Берлин, Вильгельм Пик не сдерживал эмоций: прослушав речь «бешеной Рут», как ее называли соратники, «русские товарищи имели возможность удивиться тому, какого уродца (Wechselbalg) Коминтерн вырастил в рядах КПГ. В речи товарища Фишер было столько же вранья, сколько и грамматических предложений»[1298]. Уже без участия немецких коммунистов Политбюро подтвердило снятие всех обвинений с Маслова, разрешив ему вернуться в Германию. Несколькими днями позже, выступая на пленуме ЦК РКП(б), Сталин признал себя главным инициатором такого решения[1299].

Точку в дискуссии о германском Октябре поставило заседание Президиума ИККИ, на которое изначально было отведено два дня, 11 и 12 января. На самом деле из-за сохранявшегося противостояния как в российской, так и в немецкой компартиях дебаты продолжались до 19 января с перерывом на пленум ЦК РКП(б) (14–15 января 1924 г.). Шел уже второй месяц пребывания доброй трети членов Правления КПГ в Москве, и они воспринимали его как «настоящее мучение, не имея достоверной информации о событиях в Германии»[1300]. Представители «средней группы» не могли согласиться с левацкой трактовкой событий прошедшей осени, согласно которой партийное руководство совершало ошибку за ошибкой. В то же время они соглашались принять точку зрения Исполкома Коминтерна, согласно которой единый рабочий фронт возможен лишь «снизу», и главным врагом коммунистов в нынешних условиях продолжают оставаться социал-демократы. Левая оппозиция, чувствуя расположение Зиновьева (он провел с ее представителями несколько сепаратных встреч), устами Маслова отказывалась от каких-либо компромиссов с центристами: «соглашение возможно только при переносе центра тяжести в партии с правого крыла на левое»[1301]. Линия оппонентов при каждом удобном случае шельмовалась ею как «откат на позиции Радека и Брандлера». При этом обе фракции в КПГ оставляли за скобками вопрос о том, какую долю ответственности за эти ошибки несет московское руководство Коминтерна.

Окончательный вариант резолюции «Об уроках германских событий» воспроизводил точку зрения сталинско-зиновьевской фракции в ЦК РКП(б), которая в целом солидаризовалась с левой оппозицией в КПГ. В ней говорилось о том, что осенью 1923 г. в Германии имелись все объективные предпосылки для успешного вооруженного восстания и перехода власти в руки пролетариата. Однако партийное руководство в силу своей нерешительности и колебаний не использовало представившийся шанс, дав сигнал уклониться от борьбы, что было аттестовано как проявление «правого уклона». Политика единого рабочего фронта не получила фронтального осуждения, но с ее пониманием как поиском путей сотрудничества с другими социалистическими партиями в решении насущных вопросов, в том числе и отстаивания демократии от нападок справа, было покончено.

С партийного олимпа были свергнуты не только Брандлер и Тальгеймер, но и целая плеяда немецких левых социалистов, основавших Союз Спартака, а затем и КПГ. Радек, оказавшийся с ними в одной компании и отстраненный от участия в германской политике, в очередной раз вынес сор из коминтерновской избы, заявив на заседании, что выступает «против идейной капитуляции перед незрелыми вождями лже-революционной левой, против ликвидации тактики единого фронта, как она была начата вопреки сопротивлению тов. Зиновьева и под руководством Владимира Ильича в 1921-м году. Та часть Германской компартии, которую резолюция Политбюро называет правым крылом КПГ, является основной группой партии, выросшей в боях против Каутского с 1911 года, которая вынесла на своих плечах всю тяжесть нелегальной борьбы Союза Спартака против войны, основавшей компартию в 1918 г., руководящей гражданской войной в 1919–1920 г г. С этой группой… я был и остаюсь в основном солидарным»[1302].

Зиновьев и Сталин могли быть довольны итогами обсуждения германских событий. Маслов вернулся в Германию, путь левой оппозиции к руководству КПГ был расчищен. Цель, изначально поставленная создателями Коминтерна – создать партии, беспрекословно принимающие опыт русской революции в качестве образца для подражания – казалась почти достигнутой. В истории коммунистического движения и КПГ начинался новый этап, применительно к которому в западной историографии 1960-х гг. утвердилось понятие «сталинизации». В самом Коминтерне с 1924 г. предпочитали говорить о «большевизации». Подводя итоги январского пленума КПГ, осудившего «правый уклон» и взявшего курс влево, теоретический журнал «Большевик» увидел в нем начало стратегического поворота, прибегнув к рискованному словотворчеству: теперь «лозунгом Коминтерна должно быть не разбольшевичение РКП, а обольшевичение европейских партий»[1303].

Еще более спорными были выводы, сделанные из неудачного опыта военно-технической подготовки вооруженного восстания в Германии. Они ориентировали компартии не на интеграцию в национальный политический ландшафт, а на создание боевых ячеек, работавших вне правовых рамок[1304]. После стабилизации обстановки в стране началось масштабное следствие против арестованных военных советников и боевиков из подпольного аппарата КПГ. Суд, вошедший в историю как «процесс по делу чека», завершился в 1925 г. вынесением нескольких смертных приговоров. Свои консультации советским представителям по ходу процесса давал не кто иной, как Пауль Леви – решительный противник тактики индивидуального террора и провокаций, на посту председателя КПГ последовательно выступавший против «московского диктата».

Как член комиссии рейхстага он был ознакомлен с материалами следственного дела, общался с прокурором и его помощниками. В нескольких беседах, состоявшихся в начале июня 1924 г., Леви, остававшийся профессиональным адвокатом, подчеркнул, что следствие нацелено на то, чтобы перейти от преступлений отдельных коммунистов к обвинению компартии в целом. «Это объясняется исключительно тем, что власти стремятся во что бы то ни стало замешать в это дело советское правительство и наши официальные органы в Германии. Леви утверждает, что власти упорно ищут любых доказательств участия русских коммунистов во всем этом деле»[1305]. Внешнеполитические соображения не позволили развернуть судебный процесс в данном направлении, однако он нанес непоправимый ущерб имиджу германской компартии.

Через день после подведения Президиумом ИККИ итогов несостоявшейся германской революции умер Ленин. Это было весьма символично. Страна и правящая в ней партия вступали в новую эпоху. 1924 г. в истории внутрипартийной борьбы открылся «Уроками германских событий» и закончился «Уроками Октября» Троцкого – синопсисом большевистской революции 1917 г., в котором сталинская группа увидела умаление своих собственных заслуг и объявила бывшему создателю Красной армии беспощадную войну.

Хотя после этого троцкисты и зиновьевцы еще целый год находились по разные стороны баррикад, и тех и других объединяла верность идеалам мировой революции пролетариата. В их дискуссиях победителем оказался третий – Сталин, отстаивавший курс на «построение социализма в одной стране». Эта победа, казавшаяся на первых порах тактической и преходящей, на самом деле предопределила дальнейшую эволюцию не только Советской России, но и международного коммунистического движения.