Отправка в Германию «намеченной группы цекистов», которой поручалось руководство борьбой КПГ за власть, была предрешена постановлением Политбюро от 4 октября 1923 г. Две недели спустя Гернле докладывал руководству немецкой компартии: «…после беседы с Зиновьевым сегодня вечером стало ясно, что русские товарищи планируют отправлять принятые между собой решения по Германии напрямую, исключив нас как представителей немецкой партии из этого процесса»[1197]. Как это ни печально было признавать откомандированным в Москву функционерам КПГ, отныне коммуникация московского центра и берлинского филиала мировой революции должна была происходить без их участия. На одном конце канала связи находился ЦК РКП(б) и его представители в Исполкоме Коминтерна, на другом – отправленная в Германию «четверка».

Немецкие коммунисты, продолжавшие считать Троцкого главным стратегом Гражданской войны, предлагали его кандидатуру. Председатель Реввоенсовета в тот момент остался не у дел. Завершение Гражданской войны отодвинуло его ведомство на второй план, германские же события давали Троцкому шанс вернуть себе лидирующие позиции. Вторым по значению кандидатом на командировку в Германию был руководитель Коминтерна Зиновьев, который рассчитывал на то, что новый виток мировой революции превратит его в главного наследника Ильича. В итоге было принято компромиссное решение: «Политбюро считает, что отправка тт. Троцкого и Зиновьева в Германию абсолютно невозможна в настоящий момент… Возможный арест названных товарищей в Германии принес бы неисчислимый вред международной политике СССР и самой германской революции»[1198].

После ряда кадровых перестановок в окончательном составе «четверки» оказались заместитель председателя ВСНХ СССР Г. Л. Пятаков, член Президиума ИККИ К. Б. Радек, нарком труда В. В. Шмидт и полпред в Берлине Н. Н. Крестинский. За исключением Шмидта – немца по национальности, но никогда не имевшего дела с Коминтерном, – остальные являлись открытыми сторонниками Троцкого. Если отправка Радека казалась делом само собой разумеющимся, то появление в составе «четверки» Пятакова не могло вызвать ничего, кроме удивления. Уже находясь в Берлине, тот сообщал о своей беспомощности в германских делах: «…первое время я чувствовал себя как рыба, выброшенная на берег»[1199].

Смысл такого решения, за которым стояли противники Троцкого в Политбюро, становится очевидным, если обратить внимание на то, какого масштаба достигли разногласия в высшем эшелоне РКП(б). На сентябрьском пленуме ЦК партии состав Реввоенсовета был расширен таким образом, что его председатель подал прошение об отставке, попросив отправить его в Германию, где он будет полезнее. Вскоре Троцкий перешел в контрнаступление и обратился с письмом ЦК и ЦКК партии, где не только указал на факты дискредитации его кадров, но и подверг резкой критике весь партийный режим. Образование фракции его сторонников стало делом считанных дней. 15 октября 1923 г. появилось обращение 46 известных большевиков, направленное в Политбюро. В нем говорилось о том, что «хозяйственный кризис в Советской России и кризис фракционной диктатуры» подрывает авторитет партии большевиков накануне решающих боев на мировой арене[1200]. Одним из подписантов обращения являлся Георгий Пятаков.

Радек выступил в защиту Троцкого иным образом, написав особое письмо в Политбюро ЦК РКП(б), превосходившее по своей резкости все прочие документы оппозиции. «Кризис партийный, который в других условиях не представлял бы для партии смертельной опасности, теперь означал бы смертельное поражение Советской России и германской революции». Понимая, какого накала достигла взаимная неприязнь оппонентов, Радек пытался использовать последний аргумент – брошенные на произвол судьбы компартии Запада. «Я заявляю Политбюро, что если спора не удастся локализовать в Политбюро, а в крайнем случае в ЦК, если будет угрожать опасность сделать его публичным, то я обращусь к руководящим товарищам западноевропейских компартий с требованием их немедленного вмешательства с целью остановить это безумие…»[1201]

От имени зарубежных коммунистов во фракционную борьбу пыталась вмешаться и Клара Цеткин, в те же дни обратившаяся к Зиновьеву и Троцкому с просьбой дать точную информацию о разгоравшемся конфликте. Зиновьев тогда предпочел не выносить сор из избы, предложив Троцкому подготовить «за общими подписями письмо такого характера: бывшие разногласия не имеют ничего общего с вопросами германской революции»[1202]. Последний продолжал собирать силы своих сторонников, в том числе и тех, кто был отправлен в дипломатическую ссылку, обсуждая с ними промахи в работе сталинско-зиновьевской фракции в Политбюро. Еще до ухода коммунистов из саксонского правительства Троцкий выговаривал Крестинскому за то, что тот принял на веру залихватские планы КПГ о готовности захватить власть в Германии.

Полпред оправдывался: я не был в Берлине в момент отъезда партийной делегации во главе с Брандлером и не знал настроений лидеров компартии. «Но и те товарищи, кто с ними встречался, никак не могли представить себе, что они будут давать такую оценку настроения и организационной подготовленности германских рабочих, которую они фактически давали в Москве. Очевидно, они в Москве несколько заразились общей атмосферой и сильно субъективизировали эту оценку». В день начала гамбургского восстания Крестинский продолжал: «Я отнюдь не пессимист и надеюсь на благоприятное развитие событий в Германии, но страшно боюсь искусственного форсирования событий»[1203].

Пятаков и Радек не спешили с отъездом в Германию. Первый отправился в Берлин напрямую, второй несколько дней провел в Варшаве, встречаясь с лидерами польской компартии и советским дипломатом Беседовским, которого хорошо знал по работе в НКИД. Очевидно, это была тактическая пауза – Радек ежечасно получал свежую информацию и предоставил событиям право идти своим ходом, так как понимал, что его приезд уже ничего не изменит. В Дрезден он прибыл лишь вечером 22 октября. При заселении в лучшую гостиницу города Радек с удивлением увидел, что там же расквартировалась и свита генерала Мюллера. Он поддержал решение Брандлера об отступлении, принятое после неудачного для КПГ голосования на конференции фабзавкомов и распорядился о немедленном возвращении Правления партии в Берлин.

Первый доклад «четверки» (на сей раз Радек выбрал себе в качестве псевдонима имя Андрей, назвав Пятакова Арвидом), доставленный в Москву, был датирован 26 октября[1204]. Радек не стеснялся в выражениях, описывая поведение своих подопечных в дни, предшествовавшие его появлению в Дрездене. В то время как Брандлер, Бетхер и Геккерт целые дни просиживали на заседаниях саксонского кабинета министров, остальные члены Правления сидели сложа руки, и до сих пор они «ходят, как овцы, без дела и разлагаются». «Две недели партия занималась истерическим ожиданием [исхода. – А. В.] конфликта из-за Саксонии. В Саксонии мы оказались в дураках»[1205].

После переезда в Берлин, состоявшегося 23 октября, Правление КПГ провело совещание с руководителями военного аппарата, на повестке дня которого стоял вопрос о вооруженном выступлении коммунистов по всей стране (из Гамбурга пришли первые сведения о восстании Тельмана). Радек повторил свою точку зрения: из-за потери саксонского плацдарма самостоятельная борьба чревата угрозой «раскола масс, который предопределил бы поражение». Первое голосование дало большинство сторонникам вооруженного выступления (5:4), лидер «четверки» добился повторного голосования, которое ожидаемо завершилось в его пользу, хотя и с минимальным результатом (4:5)[1206]. В столь же авторитарном стиле Радек отстранил от дел Клейне-Гуральского, который, по его словам, «занимался только систематическим взвинчиванием партии», а также Эберлейна, названного чистой воды авантюристом. Оперативное руководство КПГ было сосредоточено в руках «семерки», состоявшей из пяти немецких сторонников Брандлера, Радека и Пятакова[1207].

Резкие оценки, которые давали члены «четверки» саксонскому отступлению, подтверждались и советскими журналистами, находившимися в Берлине. «События застали партию врасплох. Она, очевидно, не была подготовлена ни к сильному сопротивлению буржуазии, ни к жалкому поведению левых социал-демократов… Верхи партии совершенно непозволительно преуменьшали трудности завоевания власти в Германии. В правительство Цейгнера вошли на авось, не отдавая себе отчета в том, что это означает вызов на гражданскую войну»[1208]. В центральной прессе СССР, напротив, сохранялись бодряческие оценки: «Разгрома рабочего класса нет никакого… Настроение у рабочих – боевое; коммунисты быстро применились к новым условиям. Повторяем, разгрома не было и нет. В Саксонии то же самое: там было правильное отступление без разгрома наших сил. Это есть основной факт»[1209].

Вместо того чтобы принять на себя роль генерального штаба грядущей революции, «четверке» пришлось срочно перестроиться и заняться реанимацией КПГ. После сигнала к отступлению, возвращения Правления в Берлин и его перехода на нелегальное положение «партия на протяжении восьми дней оставалась без информации о состоянии дел, потому что у ее руководства также не было никакой ясности по этому поводу»[1210]. Брандлер, которому принадлежат эти слова, мог бы добавить, что все эти дни он пассивно ожидал руководящих указаний от «русских товарищей», прибывших в Германию и еще не успевших войти в курс дела.

Работа «четверки» осложнялась не только необходимостью соблюдать строжайшую конспирацию в условиях чрезвычайного положения, но и внутренними коллизиями. Полномочия Шмидта не признавались Радеком и Пятаковым, так как они не без оснований чувствовали, что тот является «смотрящим» от Сталина. Последний настаивал: «Почему не доверяете Ваське… Ничего, кроме ужимок партийных аристократов, я в этом не вижу»[1211]. Неуверенно чувствовал себя и Пятаков, давно уже не занимавшийся ни международной, ни подпольной работой. На третьей неделе своего пребывания в Берлине он так и не смог смириться со своей ролью в происходящих событиях: «…фактически роль ЦК играем мы, что, с моей точки зрения, лишает ЦК необходимой уверенности в себе»[1212].

Крестинский также держался в тени, понимая, что раскрытие его революционной работы вызовет немалый дипломатический скандал между Россией и Германией. Его письма Троцкому, в которых он критиковал неподготовленность КПГ к захвату власти, последний разослал всем членам Политбюро. Это стимулировало у сталинской фракции подозрения, что Троцкий и его сторонники ведут подготовку очередного контрнаступления на международном фронте. Крестинский получил выговор от Молотова и обязался писать в ЦК РКП(б). Ему оставалось лишь констатировать смену взглядов прибывших из России эмиссаров мировой революции: «…все без исключения русские товарищи, приезжавшие сюда с московскими настроениями, после нескольких дней внимательного ознакомления с обстановкой изменяли свою прежнюю оценку»[1213]. В итоге «четверка», наспех собранная согласно бюрократически-фракционным соображениям, на деле представляла из себя конструкцию «два плюс один».

Радек в своих взаимоотношениях с лидерами КПГ имел все основания представлять себя евангельским пастырем. 3 ноября 1923 г. он не без труда (40 голосов против 16[1214]) добился одобрения пленумом ЦК партии резолюции «Победа фашизма над Ноябрьской республикой и задачи КПГ», в которой говорилось об установлении военно-фашистской диктатуры в лице генерала Секта, которая поставила крест на Веймарской республике[1215]. Утверждение о неминуемой и близкой победе фашистов в Германии к тому моменту давно уже играло роль самосбывающегося предсказания. Оно постоянно звучало в ходе июньского пленума ИККИ, о выходе на авансцену тех или иных диктаторов неоднократно сообщали в Москву и находившиеся в Берлине лидеры РКП(б)[1216].

С учетом этого тезис о победе фашистов не просто подтверждал идеологические построения Коминтерна, но и давал четкий ответ на вопрос «кто виноват». Если альтернатива, с которой соглашались все – «либо мы, либо фашисты», – была верна, то победа последних означала подтверждение сразу двух фактов: силу праворадикальных движений как последней надежды мирового капитала и слабости буржуазной демократии, воплощением которой выступала Веймарская республика. При такой постановке вопроса коммунисты оказывались «третьим радующимся», и их отказ от вступления в схватку мог быть оправдан выжиданием более благоприятного момента. Акцент делался уже не на случившийся в Саксонии провал попытки наладить сотрудничество с социал-демократами, а на грядущую битву между силами добра и зла, исход которой пока еще не предрешен. В конечном счете победа коммунистов над фашистами будет означать установление в Германии диктатуры пролетариата, а не спасение прогнившей Веймарской республики.

Очевидно, что такое объяснение диктовалось прагматическими соображениями Радека, рассуждавшего в логике «своих не сдаем». Оно вполне устраивало большинство в Правлении КПГ, хотя Брандлер и отдавал себе отчет в том, что в списке потенциальных козлов отпущения он все равно останется на первом месте. Подчеркивание фашистской угрозы плохо соотносилось с его собственными утверждениями в партийной прессе о Веймарской республике как о «проститутке, которую социал-демократы по частям переуступили буржуазии», о налаженном разделении труда между Сектом и Гитлером, каждый из которых по-своему охраняет основы капиталистического строя в Германии[1217]. При таком подходе простым членам рабочих партий было очень трудно объяснить, зачем же пролетарские сотни занимают боевые позиции на границах Баварии в ожидании «марша на Берлин», задуманного нацистами.

В какой-то момент тезис о неизбежном фашистском перевороте проник и в советскую прессу[1218]. Хотя речь шла преимущественно о Баварии, события подавались так, будто вынужденный уход коммунистов из правительств Саксонии и Баварии означает установление военной диктатуры во всей стране. Этот тезис был подхвачен и растиражирован московским аппаратом Коминтерна, которого дезориентировала головокружительная динамика германских событий. «Воля рабочего класса еще не настолько оформилась, чтобы КПГ в одиночку могла выступить против фашистского переворота в Саксонии, устроенного имперским правительством», – говорилось в одной из аналитических записок[1219]. Этот тезис будет жить в Коминтерне до тех пор, пока сам Радек, обвиненный во фракционной борьбе, не покинет ряды его вождей. В момент ухода он будет объяснять свою новацию необходимостью дать хоть какое-то объяснение резкому отказу коммунистического движения от тактики единого рабочего фронта – разве можно предлагать политический союз партии, которая привела к власти фашистов?

Столь оригинальная трактовка осенних событий вызвала протесты не только левых, но и представителей «средней группы», в которую входили партийные тяжеловесы Герман Реммеле, Гуго Эберлейн, Вильгельм Кенен и Вальтер Штеккер[1220]. Дистанцируясь от брандлеровского руководства, они критиковали его «парламентские иллюзии» и нерешительность, имея в виду прежде всего отступление в Саксонии. Твердыми радековцами в Правлении КПГ в ноябре оставались лишь Брандлер и Тальгеймер, левые и центристы стали сближаться и постепенно формировать собственное большинство.

Для Радека, как и для его идейного соратника Крестинского, воплощением фашизма в Германии являлись высшие военные круги, уже один раз в марте 1920 г. попробовавшие смести демократический режим в стране. Это было главной ошибкой сторонников Троцкого, пусть и вполне объяснимой. Отстояв Советскую Россию на фронтах Гражданской войны, многие партийные функционеры, вышедшие из числа красных командиров, считали, что классовый противник может нанести левым силам, в какой бы стране это ни случилось, только симметричный удар, опираясь на регулярную армию.

Хотя тезис о победе фашизма в начале ноября 1923 г. повисал в воздухе, социальный и правительственный кризис в Германии допускал любое развитие ситуации, в том числе и установление прочной военной диктатуры. Сотрудники информационных агентств в своих донесениях из Берлина, предназначенных для советского руководства, давали достаточно трезвый анализ ситуации. «Силы гитлеровцев не представляют собой сколько-нибудь серьезной величины. Совершенно очевидно, что всем этим отрядам могло бы придать значение только решительное выступление вместе с ними баварского рейхсвера… Но рейхсвер еще в немалой степени продолжает оставаться загадкой. Правые не потеряли еще окончательно надежды на Секта, но в общем все же у них коренится убеждение, что Сект не захочет возглавить движение и останется верным республике и капитализму»[1221].

Последующие события подтвердили подобную осторожность – руководитель рейхсвера на самом деле отказался от союза с правыми радикалами и помог вывести Веймарскую республику из острого внутриполитического кризиса. НСДАП еще не вышла из зачаточного состояния, и ее ставка на союз с баварскими правыми обернулась бесславным «пивным путчем», после которого Гитлер твердо решил двигаться к власти, используя механизмы парламентской демократии. Марксистская парадигма неразрывной связи последней с классовым господством буржуазии мешала лидерам Коминтерна увидеть всю пестроту и разнообразие движений на правом фланге политического спектра, ряд которых (в том числе и фракция Грегора Штрассера в НСДАП) искренне отстаивали антикапиталистическую программу. В результате получалась очень сложная и хрупкая идеологическая конструкция, подчинявшая логику событий осени 1923 г. собственным прагматическим соображениям. Чтобы спасти германскую компартию, Карл Радек раньше времени похоронил Веймарскую республику.

Отступление в Саксонии дало левым новые аргументы в борьбе против брандлеровского руководства, авторитет которого отстаивал радековский тезис о победе фашизма. В Берлине открыто говорили об измене руководства партии, самые горячие головы предлагали даже арестовать ЦК КПГ и избрать вместо него комитет действия[1222]. Список обвинений был достаточно внушительным: «В течение долгого времени партийное руководство не предпринимало никаких мер для идеологической и организационной подготовки решающей схватки, и в то же время всеми средствами противодействовало перерастанию спонтанных выступлений (стачки в Руре и в Верхней Силезии) в борьбу за власть»[1223]. С точки зрения Рут Фишер, саксонский опыт наглядно доказал ошибочность лозунга рабочего правительства[1224]. Аркадий Маслов обрушивался не только на «брандлерианцев», но и на коминтерновскую тактику последних лет: «Единый фронт нам нужен только для создания вооруженной Красной гвардии и охвата всех революционных рабочих Советами», «движение фабзавкомов следует превратить в сознательное советское движение»[1225].

На 31 октября лидеры левой оппозиции назначили конференцию своих сторонников, чтобы вынести вотум недоверия Правлению партии. Хотя «четверка» запретила ее проведение, посланцы Москвы были вынуждены констатировать, что «внутрипартийный кризис приобрел неслыханную остроту»[1226]. Проведя несколько недель в Германии, Пятаков полностью поддержал позицию Радека: «Пришпоривание ЦК через „левую“ – это самая губительная вещь»[1227]. Активную работу по защите позиции Правления в дни саксонского кризиса проводила и Клара Цеткин. 28 октября она сообщала из Москвы в Берлин: мы боремся за то, чтобы будущая резолюция Президиума по германским делам не дала никаких козырей берлинской оппозиции[1228].

Однако решающее слово в данном вопросе принадлежало Зиновьеву и Сталину, которые все более пристально присматривались к левым. Находившийся в Москве Маслов развил невиданную энергию, раз за разом направляя Зиновьеву проекты тезисов Коминтерна с осуждением ошибок руководства КПГ[1229]. В ИККИ внимательно следили за каждым его шагом. Пятницкий снабжал Зиновьева даже выдержками из писем Маслова своим берлинским соратникам[1230]. Давление на Исполком усиливали и сами берлинцы, угрожая, что если их идейный лидер не прибудет в Германию в ближайшие дни, они доведут дело до организационного раскола партии[1231].

На протяжении всего ноября «четверка» вела борьбу на два фронта – против левых в КПГ, которые бросили вызов брандлеровскому правлению, и против сталинско-зиновьевской фракции в РКП(б), которая после отъезда Шмидта воспринимала «трио» как берлинский филиал своего главного оппонента Троцкого. Радек сохранял резкий тон по отношению к лидерам партии, все еще считая себя стратегом германской революции: «…верхушка вполне растерялась, и нам с Арвидом приходилось буквально ударами прикладов приводить ее в порядок»[1232].

Речь шла прежде всего об их отказе принимать вычурный тезис о свершившемся крахе первой германской демократии. В третьем докладе, написанном сразу же после завершения пленума ЦК КПГ 3 ноября, Радек сообщал, что его оценку ситуации никто не понял. Один лишь «Тальгеймер признал, что для наших тактических выводов нужно установить, что ноябрьской республики уже нет – что это базис для ликвидации переходных требований и постановки вопроса о вооруженном восстании»[1233]. Чужими устами Радек излагал даже не то, во что верил сам, а то, каким образом лучше всего замаскировать очевидное поражение и от самих немецких коммунистов, и от населения Советской России.

Вместо «семерки» руководство КПГ было передано аналогу Политбюро, «пятерке» (Радек называл ее «узким телом»), в которую вошли Брандлер, Тальгеймер, Пик, Фишер и Тельман. Таким образом, соотношение сил между правыми, центром и левыми (2:1:2) в очередной раз сместилось в пользу последних. Для дальнейших кадровых перестановок «четверка» была уже не нужна, и с начала ноября Зиновьев и Сталин стали все настойчивее призывать Радека и Пятакова вернуться в Москву. Кнут сменялся пряником, призывы к соблюдению партийной дисциплины уступали место обещаниям новых должностей. Сталин писал Пятакову 8 ноября, что «за продолжение работы в Германии у Вас остались только аргументы от чести». Через две недели Политбюро приняло решение назначить его председателем создаваемого Управления государственной промышленности[1234].

На первых порах Сталин (в отличие от Троцкого и Зиновьева) признавал обоснованность отказа Брандлера от сигнала к вооруженной борьбе – власть в Германии не лежит, а живет, она достаточно боеспособна, чтобы надавать тумаков коммунистам. В то же время он разделял точку зрения своего партнера по «тройке», что в новых условиях следует отказаться от продолжения тактики единого рабочего фронта и сосредоточить главный удар на левых социалистах. Подчиняясь фракционной дисциплине, генсек постепенно принимал позицию Зиновьева по отношению к берлинской оппозиции: «…получается, что левые во многом правы. Я думаю даже, что стоило бы пустить в ход Маслова»[1235].

На протяжении ноября Политбюро шаг за шагом ужесточало свою позицию по отношению к «четверке» и ее оценкам ситуации в Германии. Постановление от 12 ноября фактически дезавуировало решения последнего пленума ЦК КПГ, принятые под давлением Радека, и настаивало на «немедленном и обязательном приезде в Москву» Пятакова и Крестинского, а также представителей берлинского руководства. В документе осторожно предлагалось «сообщить четверке наши сомнения», а Зиновьеву было поручено сформулировать каталог вопросов, на которые «четверке» предстояло дать ответ[1236].

Председатель Коминтерна не ограничился этим, отправив в Берлин обширное послание, в котором поставил под вопрос тезис о крахе Веймарской республики. «Вы говорите, что фашизм победил ноябрьскую республику, не победив еще рабочих»… Правое крыло в нашей партии сделает из этого вывод, что «наше поражение больше, чем оно на самом деле есть», – подчеркнул Зиновьев, имея в виду сторонников Троцкого. В этом же письме содержалось роковое заявление о том, что «при нынешней ситуации германская социал-демократия объективно является только „левым“ крылом фашизма». «Разделение труда, кооперация, которая существует между фашизмом и социал-демократией, до сих пор играла прямо роковую роль. Роли были распределены удивительно»[1237]. Поддержав инициированный «четверкой» отказ КПГ от какого-либо взаимодействия с социал-демократами, Зиновьев выдвигал ее членам упрек в том, что резолюция пленума не провела его со всей решительностью. «Главный враг сейчас именно левые социал-демократы. Если руководители партии не поймут тех ошибок, которые были совершены, партийный кризис в острейшей форме неизбежен, а главное, мобилизация масс вокруг компартии будет невозможна»[1238].

Последующая переписка между Москвой и Берлином сохраняла свою регулярность, однако радикально поменяла тональность. Советы и предложения уступили место обидам и требованиям. Сталин упрекал Радека в том, что тот уехал, «наделав известный документ»[1239], не без умысла сообщал Пятакову об осуждении Троцкого на октябрьском пленуме ЦК РКП(б). Члены «четверки» не оставались в долгу, предупреждая своих московских адресатов о том, что их благоволение группе Фишер – Маслова несет в себе угрозу раскола партии. Все просьбы командировать в Германию опытных подпольщиков и руководителей спецслужб (Менжинского, Юрловского, Уншлихта) Политбюро оставляло без внимания.

В конце ноября основное содержание переписки между Сталиным и Зиновьевым, с одной стороны, и Радеком и Пятаковым – с другой, свелось к условиям возвращения двух последних в Москву. Обе стороны понимали, что отъезд будет означать признание очевидного: цель пребывания «четверки» в Германии не была достигнута, предстоит поиск виновных, и на них будет возложена главная ответственность за поражение. Берлинские невозвращенцы требовали для себя не новых должностей или дипломатического иммунитета. Речь шла о сохранении сложившегося соотношения сил в руководстве КПГ: «…нужен ясный приказ – запрещение травли ЦК… Если Вы этого приказа срочно не пришлете, то можете доиграться до раскола прежде, чем мы соберемся на совещание»[1240]. Лишь после того как Политбюро официально подтвердило, что «ваша линия и ваши решения остаются до новых эвентуальных решений в силе»[1241], члены «четверки» вернулись в Москву. Там разворачивался очередной акт внутрипартийной драмы с германским подтекстом.