Соглашение КПГ и СДПГ, подписанное 18 марта 1923 г., позволило укрепить позиции левых партий в Саксонии. Пролетарские сотни, организованные по предприятиям, хотя и не получили оружия, но существовали легально и вели военную подготовку молодежи. Контрольные комиссии, избранные из состава фабзавкомов, были легализованы специальным законом и проводили рейды против спекулянтов и дельцов черного рынка. Коммунисты уверенно набирали очки, не неся правительственной ответственности и подталкивая Цейгнера к решительным действиям. Выступления последнего все меньше отличались от лозунгов компартии, что вызывало растущее беспокойство в берлинском Правлении СДПГ[1156].

11 сентября 1923 г. фракция КПГ в тюрингском ландтаге добилась принятия вотума недоверия земельному правительству, что открывало возможность его дальнейшего полевения путем формирования коалиции коммунистов и социал-демократов (такое решение было принято лишь месяц спустя, 16 октября)[1157]. В ходе совещания пяти партий Брандлер, как он утверждал позже, считал создание коалиционных правительств с участием КПГ на земельном уровне преждевременным, но не смог переубедить лидеров РКП(б), выступавших в данном вопросе единым фронтом[1158]. Сохранилась записка Зиновьева, датированная 1 октября и предназначенная для членов Правления КПГ, остававшихся в Германии. «Мы считаем, что при данном положении вещей вопрос о нашем вступлении в саксонское правительство надо поставить практически. Под условием, что группа Цейгнера, его правительство, выразит согласие и готовность действительно защищать Саксонию против белой Баварии и фашистов, мы должны вступить в это правительство. Немедленно провести вооружение 50–60 тысяч рабочих, осуществлять политику игнорирования генерала Мюллера[1159]. То же самое сделать в Тюрингии»[1160].

С этой директивой Гуго Эберлейн отправился в Берлин, где доложил о новой установке Коминтерна на заседании Правления КПГ, состоявшемся 4 октября. В Саксонию и Тюрингию сразу же отправились его переговорщики. Эберлейн в своем первом докладе по возвращении из Москвы давал завышенные оценки ситуации в стране, следовавшие линии Исполкома Коминтерна: «Там [в Москве. – А. В.] мы рассчитывали на недели, здесь речь идет о днях», даже реформистские профсоюзы готовы вместе с нами бороться против отмены восьмичасового рабочего дня[1161].

Посланец Москвы изложил коллегам мотивацию, которая должна была объяснить столь резкое изменение позиции КПГ: «…с часу на час может начаться наступление из Баварии на Саксонию и Тюрингию». Тезис об угрозе «красным» землям и сформированным там демократическим правительствам со стороны фашистов был не более чем удачным пропагандистским ходом. Ни в одном из документов КПГ осени 1923 г. нет ни слова о спасении Веймарской республики, которая называлась в партийной прессе «обанкротившимся детищем толстосумов и социал-предателей». Это радикально отличало ситуацию от марта 1920 г., когда коммунисты вместе с другими демократическими силами выступили против капповского путча. На сей раз КПГ утверждала, что «о защите демократии могут болтать только пацифисты», и реальная альтернатива заключается в том, какая диктатура – левая или правая – будет установлена в Германии[1162].

На самом деле первая немецкая демократия еще не исчерпала своего потенциала. 26 сентября 1923 г. Штреземан отказался от «пассивного сопротивления», а Эберт ввел своим указом чрезвычайное положение на территории всей страны, что фактически означало передачу всей полноты власти в руки военных. В Баварии они при поддержке праворадикальных сил добились назначения Густава Кара комиссаром с чрезвычайными полномочиями, и он сразу же взял курс на разрыв с имперским правительством. В других землях Германии переход исполнительной власти к командующим военными округами также был обращен против левых сил как умеренной, так и радикальной окраски. В Саксонии генерал Мюллер запретил издание и распространение коммунистической прессы, что фактически означало объявление КПГ в этой земле вне закона.

Внутриполитический кризис на национальном уровне усугублялся тем, что канцлер не смог заручиться поддержкой предпринимательского крыла своей партии и 3 октября подал Эберту прошение об отставке. После интенсивных консультаций между партиями, участвовавшими в большой коалиции, конфликт был урегулирован. 6 октября Штреземан сформировал новый состав своего кабинета. Представлявший СДПГ министр финансов Гильфердинг, вызывавший наибольшее раздражение у буржуазных партий, в него не вошел.

Растущее давление справа и фронда в рядах собственной партии ограничивали поле маневра для Эберта. Согласно 48-й статье Веймарской конституции рейхспрезидент мог распорядиться о проведении «имперской экзекуции» против той или иной части страны, которая отказывалась исполнять решения центральной власти. Речь шла как о сепаратистских тенденциях на окраинах рейха, так и о захвате власти правыми или левыми радикалами на земельном уровне. Пикантность ситуации заключалась в том, что в роли союзников последних в Саксонии и Тюрингии выступали социал-демократы – однопартийцы Эберта.

9 или 10 октября Брандлер, которого в Москве уже видели кандидатом на роль немецкого Ленина, покинул советскую столицу. Еще одним историческим анекдотом является утверждение, что о своем включении в состав саксонского кабинета министров он узнал, купив газету на вокзале в Варшаве[1163]. Переговоры об образовании коалиции СДПГ и КПГ были скоротечными, Цейгнер согласился с ключевыми требованиями коммунистов: мобилизовать и вооружить рабочих, закрыть границу с Баварией. В своих публичных заявлениях он выдвигал весьма радикальные идеи вроде распродажи драгоценностей саксонской династии для того, чтобы накормить рабочих[1164]. В Дрезден перебралась часть Правления, включая Клейне-Гуральского (формально он являлся заместителем Брандлера в военной тройке), которое в целях конспирации назвало себя «центральным исполкомом» (zentrale Exekutive) и принимало решения без консультаций с остальными членами руководства КПГ[1165].

Исполком не имел сколько-нибудь осмысленного плана действий к моменту вхождения компартии в коалицию с саксонскими социал-демократами. Второй из коммунистических министров правительства Цейгнера – Пауль Бетхер заявил 13 октября в ландтаге, что главная задача новых властей состоит в недопущении фашистского «марша на Берлин». Однако реальная угроза планам превращения Саксонии в «красное сердце Германии» исходила из другого источника. В Берлине были прекрасно осведомлены о планах коммунистов – даже в условиях кризиса политическая полиция в стране работала безукоризненно, имея своих осведомителей на всех уровнях партийной иерархии. На заседании Правления КПГ 14 октября 1923 г. обсуждался сценарий захвата власти в масштабах всей Германии. Согласно выработанному плану, через четыре дня в Хемнице должен был состояться съезд фабзавкомов с участием представителей всей Германии, которому предстояло объявить о начале всеобщей забастовки[1166]. Соответствующие инструкции были отправлены региональным организациям КПГ, руководители которых понимали, что в ее ходе неизбежно начнутся вооруженные столкновения полицейских частей и рабочих отрядов. В ответ имперское правительство прибегло к жестким мерам, генерал Мюллер получил от него диктаторские полномочия, объявив 16 октября, что саксонская полиция переходит под его командование.

Ответ министра Бетхера на генеральский ультиматум прозвучал уже на следующий день. Выступая в саксонском ландтаге, он заявил: «Прекратите игру с терпением германского рабочего класса, не то немецкий пролетариат будет вынужден принять борьбу, на которую вы его вызываете»[1167]. Не дожидаясь приказа из Берлина, Мюллер объявил о запрете массовых мероприятий и начал разоружение пролетарских сотен. Партийно-политический конфликт в Саксонии приобрел новую окраску, став противостоянием гражданских и военных властей. Рейхсверовцы захватывали административные здания, разгоняли демонстрации безработных и домохозяек, в ряде мест дело дошло до вооруженных столкновений.

Коммунисты рассчитывали на то, что быстрее воинских эшелонов на саксонских вокзалах окажутся поезда с русским хлебом. В той же речи в ландтаге Бетхер заявил, что из России уже прибыло 2000 тонн зерна, в результате каждый нуждающийся в самое ближайшее время получит по 6 фунтов хлеба[1168]. Однако в отличие от солдат рейхсвера поезда с хлебом находились еще очень далеко от Лейпцига и Дрездена. 4 октября Политбюро ЦК РКП(б) решило «вопрос о хлебе для Германии отложить», очевидно, стремясь избежать угрозы того, что он попадет в руки классового врага. Едва приехав в Саксонию, Брандлер стал телеграфировать в Москву о необходимости срочной присылки хлеба, подчеркивая, что его раздача позволит коммунистам быстро завоевать доверие народных масс.

Советский торгпред в Германии Б. С. Стомоняков получил от него настоящий ультиматум: «На наши запросы относительно находящегося в распоряжении хлеба мы не получили до сего дня никакого ответа… Мы принимаем Ваш образ действий как саботаж Германской революции»[1169]. Три дня спустя появилось специальное постановление Политбюро ЦК РКП(б), осуждавшее представителей Наркомвнешторга за то, что ими «было проявлено недостаточно энергии в важнейшем деле снабжения хлебом». Постановлением предлагалось срочно направить обещанные 10 млн пудов зерна в Германию и организовать их прием и раздачу по согласованию с руководством КПГ[1170].

Согласно информации от 20 октября 1923 г., в Саксонию и Тюрингию было отгружено до 3 тыс. тонн зерна, ежедневно в Дрезден должны были прибывать не меньше 10–15 вагонов. Их отправителем выступал срочно созданный «Всесоюзный комитет помощи голодающим рабочим и их детям», распределять хлеб по карточкам следовало рабочим кооперативам на местах, был утвержден план агитационного использования этой помощи[1171]. Детально разрабатывался ассортимент продовольственных поставок, в которые входили хлеб, крупа, подсолнечное масло и овощи – на миллион пайков предполагалось потратить около 13 млн рублей золотом[1172].

Вхождение КПГ в правительства двух земель обострило внутренний раскол в партии. Согласно донесениям коминтерновских эмиссаров, «берлинцы приняли саксонское правительство лишь как непосредственный переход к гражданской войне», в то время как находившееся в Дрездене Правление удерживало рядовых членов партии от стихийных столкновений с войсками[1173]. Раскол произошел и в ближайшем окружении Брандлера. Остававшийся в Берлине Тальгеймер упрекал председателя КПГ в том, что тот «тратит драгоценное время на мелкие драчки за закрытыми дверями с погаными социал-демократами из правительства»[1174]. Боевую силу рабочих дружин парализовало и то, что их члены не знали, за что и против кого они будут сражаться. В прессе КПГ продолжали говорить только об отражении фашистского наступления из Баварии. Лишь 19 октября на секретном собрании берлинских функционеров КПГ их познакомили с основным содержанием московских решений[1175].

Хрупкое двоевластие в Саксонии продолжалось меньше недели. В воскресенье 21 октября в саксонском городе Хемниц началась конференция фабзавкомов, запланированная еще до прихода коммунистов в правительство. Хотя она изначально задумывалась как всегерманское мероприятие, подавляющее большинство ее участников являлись местными профсоюзными активистами, как правило, левыми социал-демократами. В своем выступлении на конференции Брандлер призвал к всеобщей стачке, чтобы не позволить войскам генерала Мюллера разоружить рабочие отряды и тем самым открыть фашистам дорогу на Берлин.

Брандлеру оппонировал саксонский министр труда Георг Граупе, заявивший, что такой шаг будет означать разрыв коалиции КПГ и СДПГ. Большинство участников конференции высказалось против политической стачки, которая выглядела бы как повторение коммунистического путча образца марта 1921 г., не вышедшего за границы отдельного региона. Надежды на то, что такое решение через день сможет принять комитет единых действий в Берлине, в который также входили левые социалисты и профсоюзники, но коммунисты не имели большинства, оказались иллюзией[1176].

На состоявшемся сразу же после голосования в Хемнице заседании Правления КПГ Брандлер принял на себя всю ответственность и дал сигнал отбоя. «Уже в ходе конференции я понял, что мы ни в коем случае не должны начинать решающий бой, после того, как левая социал-демократия отказалась ставить свою подпись под решением о начале всеобщей стачки. Несмотря на сильное сопротивление, я повернул телегу и помешал тому, что коммунистам пришлось бы вести борьбу в одиночку… Я не считаю ошибкой то, что мы в этот момент избежали ошибки. Если же Исполком по существу солидаризируется с берлинцами, то это его дело»[1177].

В региональные организации КПГ из Дрездена были срочно направлены курьеры, которые должны были отменить запланированное вооруженное выступление. Лишь в Гамбурге местные лидеры КПГ по не выясненным до конца причинам не получили этой команды[1178]. Здесь утром 23 октября коммунистические отряды взяли штурмом несколько полицейских участков в рабочем районе Бамберг и начали готовиться к отражению атаки извне. Зафиксированные на фотографиях баррикады не успели достигнуть высоты даже в полметра к тому моменту, когда конная полиция рассеяла оборонявшихся. Локальные стычки в Бамберге продолжались еще несколько дней. Оказавшийся в тот момент на месте событий руководитель военного аппарата КПГ без труда увидел, что это была «не массовая акция, а путч». «Наши функционеры и левая оппозиция, утверждая, что массы уже не удержать, неправильно оценивали ситуацию»[1179]. О полной апатии рабочей массы, шедшей мимо возводившихся баррикад на свои заводы и фабрики, свидетельствовала и Лариса Рейснер, покинувшая своего возлюбленного Радека и устремившаяся в «пекло классовой борьбы»[1180].

Попытка локального восстания имела долговременные последствия. Социал-демократы получили еще один довод для нагнетания антикоммунистической пропаганды. «Путч в Гамбурге показывает, что ожидало бы наше государство, если бы путчистскому крылу КПГ удалось реализовать свои намерения», писала в те дни газета «Форвертс». Пропагандистской машине Коминтерна пришлось приложить немалые усилия для того, чтобы сформировать образ героического выступления гамбургского пролетариата, которое было спровоцировано угрозой фашизма. Один из его руководителей явно выиграл от произошедших событий – после октября 1923 г. партийная карьера Эрнста Тельмана резко пошла в гору.

Негативный ответ конференции фабзавкомов на призыв Брандлера к всеобщей стачке избавил немецких рабочих от очередной кровавой бойни. Берлин не замедлил ускорить свое контрнаступление. Ни Эберт, ни Штреземан не отдавали распоряжения о военной операции против легитимного правительства Саксонии – для него просто не хватало формальных оснований. 27 октября берлинский кабинет министров не смог прийти к единому мнению при обсуждении вопроса о правовом обосновании вторжения рейхсвера в этот регион Германии, которое на тот момент уже привело к жертвам среди гражданского населения. Так, в небольшом городке Фрайберг толпа рабочих отказалась подчиниться требованию офицера разойтись по домам. Тот приказал открыть огонь, в результате чего на центральной площади осталось лежать 23 убитых и 31 раненый[1181].

На следующий день Штреземан уведомил своих министров о том, что Цейгнер отказывается уйти в отставку, и объявил о намерении назначить гражданского комиссара в Саксонию[1182].

Члены кабинета от СДПГ восприняли это как печальную неизбежность, не заявив даже устных протестов. Еще до приезда в Дрезден облеченного чрезвычайными полномочиями комиссара саксонские министры покинули свои кабинеты под дулами винтовок солдат рейхсвера. Позже Коминтерн пытался использовать экс-премьер-министра и экс-социал-демократа Цейгнера для агитационной кампании против СДПГ, но тот потребовал предоставления ему взамен политического убежища в России[1183].

Для левых партий эта акция Берлина выглядела особенно неприглядно на фоне бездействия властей перед лицом фашистской угрозы в Баварии, где Гитлер открыто призывал своих сторонников последовать примеру Муссолини. Действия частей рейхсвера, опиравшихся на устные распоряжения канцлера, ничем не отличались от пресловутой «имперской экзекуции», предусмотренной конституцией Веймарской республики. 30 октября в Саксонии по призыву местной организации СДПГ началась трехдневная забастовка протеста. На следующий день социал-демократические министры в имперском правительстве все-таки предъявили ультиматум Штреземану с требованием вернуться к конституционному правлению в Саксонии и Тюрингии, но тот остался непреклонен.

2 ноября 1923 г. под давлением массовой базы партии руководство СДПГ заявило о выходе из большой коалиции. После этого Штреземан без колебаний отдал распоряжение о вступлении рейхсвера в Тюрингию, что привело к тихому уходу коммунистов из правительства этой земли. Оно состоялось в те дни, когда вся Германия обсуждала ход и последствия другой неудавшейся попытки захвата власти – гитлеровского «пивного путча». Чтобы предотвратить повторение попыток левых и правых радикалов захватить власть, рейхсканцлер передал чрезвычайные полномочия генералу Секту. Этот шаг не был санкционирован рейхстагом, который не собирался с середины октября. В Москве тут же вспомнили о корниловском путче, а находившиеся в Берлине члены «четверки» назвали этот шаг фашистским переворотом, похоронившим Веймарскую республику.

Даже после ухода коммунистов из саксонского правительства пропагандистская машина Советской России продолжала сохранять максимальные обороты. 22 октября 1923 г. партийные организации республик, губерний и областей получили шифротелеграмму секретаря ЦК РКП(б) В. М. Молотова о том, что грядущее празднование годовщины русской революции должно пройти под знаменем подготовки к германскому Октябрю. «Октябрьская революция в России – первый удар по капитализму. Победоносная пролетарская революция в Германии – еще более могучий удар по нему. Победа же фашизма в Германии, помимо других последствий, есть угроза столь необходимому теперь мирному развитию советской республики. Рабочие всех стран должны помочь германскому пролетариату»[1184].

Информация, поступавшая в Кремль по внутренним каналам, была не столь оптимистичной. Полпред Крестинский подчеркивал, что по сравнению с летом городские массы вели себя более пассивно, фактически оправдывая отказ КПГ от вооруженной борьбы в Саксонии. 24 октября он писал в Наркомат иностранных дел: «Саксония представляет сейчас оккупированную войсками область… Коммунисты признают, что сейчас не может быть никакой речи об успешном вооруженном выступлении в Саксонии»[1185]. Шкловский, ранее разделявший позицию левого крыла КПГ, 30 октября признал, что надежды на германскую революцию следует сдать в архив. Благоприятный момент для решительных действий безвозвратно упущен, «настроения для этого в Берлине уже нет. Оно было еще на прошлой неделе, сейчас его нет, между нами и массами образовалась трещина»[1186].

В таком же ключе были выдержаны и донесения коминтерновских эмиссаров. Посланец КИМ Л. А. Шацкин сообщал Зиновьеву 26 октября, что вот уже пять дней как находится в Берлине, где местные коммунисты все еще ждут приказа ЦК КПГ о начале всеобщей забастовки. Из бесед с Брандлером ему стало понятно, что тот тянет время, ссылаясь на недостаточность технической подготовки восстания и отсутствие поддержки со стороны левых социал-демократов. Шацкин настаивал: «Настроение рабочих нельзя консервировать неделями, даже при дальнейшем ухудшении оно может из активного превратиться в пассивное, в отчаяние». «На мой взгляд, ЦК слишком много надежд возлагает на разложение противника (конфликт с Баварией) – это один из аргументов за дальнейшее выжидание». Будущий лидер советского комсомола не жалел красок, живописуя организационный хаос в работе аппарата КПГ, формальный характер подпольной работы и т. д. О том, что далеко не все даже в руководстве Коминтерна были посвящены в последние решения Политбюро, свидетельствовала его настоятельная просьба поскорее направить в Германию «авторитетнейшего» Карла Радека, который на самом деле уже неделю находился в Саксонии[1187].

Отказ от «пассивного сопротивления» и введение в денежный оборот «рентной марки», стоимость которой была приравнена к одному триллиону обесцененных рейхсмарок, символизировали начало экономической стабилизации в Германии. Французы начали переговоры о выводе войск из Рурского бассейна – его оккупация оказалась и для них дорогостоящим и бесполезным мероприятием. 23 ноября рейхстаг отправил в отставку второй кабинет Штреземана, но начатые им реформы уже сделали свое дело. Они били по жизненному уровню всех слоев населения. В декабре началось снижение цен на продукты, однако реальная зарплата рабочих продолжала падать еще несколько месяцев. Были приняты жесткие меры по санации государственного бюджета, сокращен чиновничий аппарат и урезаны социальные программы.

В политическом плане события осени 1923 г. нанесли немалый ущерб советско-германским отношениям. Рапалльская политика, подразумевавшая совместные действия двух париев Версаля в противостоянии державам-победительницам, остановилась на полпути. Посол Брокдорф-Ранцау в ходе переговоров с Чичериным потребовал от советского правительства прекратить вмешательство в дела его страны. В качестве аргумента он подчеркнул, что в случае прихода к власти немецкие коммунисты превратят Германию в руины и в конце концов приведут к ее полной оккупации французами. Присутствовавший на встрече Радек ответил шуткой, которая отражала настроение умов в Кремле: «Как мне представляется, неспособность немецких коммунистов к управлению страной надо еще доказать, а банкротство буржуазных партий уже невозможно скрыть»[1188].

И наконец, несостоявшаяся попытка захвата власти нанесла серьезный удар по самой компартии. Брандлеру, верному солдату мировой революции, пришлось оправдываться перед своими однопартийцами, причем делать это так, чтобы не поставить под вопрос авторитет московского руководства. «Фундаментальной ошибкой было то, что мы поставили перед собой невыполнимые задачи. Мы полностью рассчитывали на то, чтобы использовать выступление центра против Саксонии не только для организации хорошей обороны, мы хотели от нее перейти непосредственно к наступлению за господство пролетариата»[1189].

Сказалось увлечение военно-технической подготовкой партии к захвату власти, была заброшена агитационная и массовая работа. «Весь наш аппарат был построен в расчете на вооруженное восстание» и после приказа об отступлении стал работать вхолостую. Были нарушены связи между Правлением и региональными организациями, остановилось издание партийных газет, – сообщали в Исполком Коминтерна его информаторы[1190]. В переписке с Кларой Цеткин Брандлер объяснял свои иллюзии о готовности военного аппарата партии к решающему сражению тем, что в отличие от 1921 г. закупки оружия находились в руках «проверенных русских товарищей»[1191]. Кроме того, он утверждал, что почти месячное пребывание в Москве накануне решающих событий лишило его возможности сохранять руку на пульсе событий. Эти аргументы звучали как завуалированные упреки в адрес руководства Коминтерна и не всплывали в ходе последующих официальных дискуссий.

22 ноября указом генерала Секта компартия была запрещена по всей стране и находилась на нелегальном положении до 1 марта 1924 г. Правление КПГ уже не могло опереться на подпольный военный аппарат, создававшийся благодаря чрезвычайным финансовым субсидиям из Москвы – он, как и закупленные вагоны оружия, существовал только на бумаге[1192]. Лидеры партии, прибывшие в конце года для доклада Исполкому Коминтерна, сообщали в Берлин, что масштаб ее финансирования в будущем сократится в разы[1193], и призывали своих соратников готовиться к тяжелым временам.

O «деньгах Коминтерна» и их роли в ходе подготовки германского Октября написано более чем достаточно. Хотя точных цифр назвать невозможно, только по военной линии в аппарате КПГ было занято 354 служащих, которые ежемесячно обходились в 150 тыс. долларов[1194]. Согласно воспоминаниям Якова Рейха, попытка бюрократическими методами «сделать революцию» стоила Советской России около 7 млн марок золотом[1195]. Даже если считать эту цифру завышенной, трудно спорить с тем, что немалые деньги были потрачены вхолостую. Германский Октябрь 1923 г. даже не потерпел поражения – он попросту не состоялся[1196].