С первых дней осени 1923 г. в советской прессе развернулась кампания солидарности с идущим на баррикады германским пролетариатом. В срочном порядке в частях Красной армии организовывались курсы по изучению немецкого языка, печатались топографические карты территорий, сопредельных с западной границей СССР. В научной литературе подробно освещена военно-техническая подготовка самой КПГ к захвату власти[1132]. В качестве военных советников в Германию были направлены опытные подпольщики и кадровые офицеры Красной армии, один из них – латыш Вальдемар Розе (действовавший под псевдонимом генерал Скоблевский) – стал руководителем военного аппарата КПГ, был схвачен и приговорен к смертной казни[1133]. Далеко не все из них обладали должной компетентностью и пониманием немецких реалий[1134], однако искренность их мотивации – подтолкнуть вперед мировую пролетарскую революцию – не вызывает сомнений. В архиве Коминтерна отложился целый пласт как донесений о военной подготовке германского Октября, так и отчетов о проделанной работе, написанных сотрудниками боевых отрядов КПГ[1135].

Современники событий вспоминали о приподнятом настроении, охватившем советскую молодежь и в Москве, и в провинции – комсомольцы штурмовали райкомы с требованием записать их добровольцами в Германию. К тому моменту за один доллар там давали около 300 млн марок, экономика страны возвращалась к натуральному продуктообмену. Вновь, как и в ноябре 1918 г., возник вопрос о поставках немецким пролетариям российского зерна, распределение которого попало бы в руки коммунистов. 13 сентября Политбюро постановило «в самом срочном порядке перебросить в Германию 10 миллионов пудов зернового хлеба»[1136] в качестве стратегического резерва для будущего революционного правительства.

С начала октября 1923 г. в Москве начал выходить специальный «Бюллетень Коммунистического Интернационала по Германии», который рассылался по советским учреждениям, парткомам и профсоюзным ячейкам. Его первый номер открывался статьей Радека о капитуляции германской буржуазии перед Францией и подготовке гражданской войны. Материалы бюллетеня были выдержаны в духе, характерном для революционной эпохи – желаемое выдавалось за действительное. Среди прочего воспевались боевые органы пролетариата от рабочих сотен до комитетов рабочего контроля, которые едва ли не заправляют всем в стране: так, «контрольные комиссии принудили кулаков-крестьян снабжать города молоком». Напротив, баварские социал-демократы выступали на страницах бюллетеня в роли создателей первых фашистских отрядов в Германии[1137].

Одним из главных пунктов резолюции Политбюро от 22 августа был созыв совещания ответственных работников ЦК РКП(б), руководства компартии Германии и сопредельных с ней стран, где предстояло выработать общую программу действий в связи с близящейся германской революцией[1138]. Потребовался целый месяц для того, чтобы закончить все согласования и собрать в Москве немцев, французов, бельгийцев и чехов. В своем вводном докладе Брандлер сделал акцент на ситуации в Саксонии и Тюрингии, которые должны были стать базой для развертывания революционной работы. Он утверждал, что уже в ходе августовской политической стачки «в этом индустриально наиболее развитом регионе Германии (за исключением Рура) с 13 миллионами населения не было силы, которая была бы способна помешать нам взять власть»[1139]. Кроме завышенных оценок политического влияния компартии доклад изобиловал деталями и цифрами, многие из которых никак не соотносились с действительностью. Так, Брандлер информировал собравшихся, что партийный аппарат «на 60–70 % занят подготовкой к гражданской войне», и обещал создание на основе пролетарских сотен «15 дивизий по 5000 человек, их мы поставим на ноги в течение шести недель»[1140].

Значительное внимание в ходе совещания пяти партий уделялось оккупации Рура. Его участники явно забегали вперед, споря о том, какую политику поведет Советская Германия по отношению к части страны, оккупированной французами. Речь о революционной войне европейского масштаба уже не шла, самые радикальные предложения ограничивались захватом рабочими шахт и фабрик и налаживанием самостоятельного производства при выполнении поставок угля и стали странам Антанты. Понимая, что решающее слово рано или поздно будет произнесено в Кремле, докладчики на совещании предпочитали заниматься обсуждением деталей: как блокировать продвижение иностранных армий по территории сопредельных с Германией стран, где доставать оружие для пролетарских сотен и т. д.

Лишь изредка в ходе совещания были слышны голоса тех, кто призывал к осторожности. Чешский коммунист Богумир Шмераль не побоялся назвать вещи своими именами: «немцы пойдут на любой путч, если этого от них потребует Исполком»[1141]. После того как Радек отбросил свои сомнения и присоединился к лидерам РКП(б), у Шмераля и его единомышленников не осталось потенциальных заступников в руководстве Коминтерна. Вслед за Радеком «полевел» и Троцкий, в очередной раз предложивший, ссылаясь на опыт российского Октября, назначить точную дату вооруженного восстания в Германии. Последним из сомневающихся, как обычно, оказался нарком Чичерин, писавший Троцкому: «Я с Вами отчасти (с известными ограничениями) согласен относительно назначения приблизительных сроков для отдельных моментов революций, но я не согласен, что об этом надо было трубить публично»[1142].

Отбросили последние колебания и руководители КПГ. В своих письмах из Москвы членам Правления Брандлер подчеркивал, что все участники совещания призывают немецкую партию к решительным действиям. «Переговоры, которые мы имели здесь со всеми товарищами, в том числе и со Сталиным, привели к следующему результату. Они уверены, что речь пойдет о борьбе не на жизнь а на смерть, и сами готовы в этой борьбе пойти ва-банк»[1143]. В такой обстановке тональность докладов немецких коммунистов о ситуации в стране день ото дня становилась все более возвышенной, а приводимые ими данные о военно-технической подготовке восстания, накопленных запасах оружия, численности пролетарских дивизий и т. д. – все более фантастическими. Прибыв месяц спустя в Германию, Радек нашел, что средства, выделенные Москвой на вооружение, полностью исчерпаны, а в наличии у партии имеется всего 800 винтовок в Саксонии и 361 – в Берлине. «Все, что Брандлер рассказывал в Москве о состоянии вооружения, есть сущий вздор»[1144].

Пленум ЦК РКП(б), завершившийся 25 сентября 1923 г., дал важный импульс к продвижению совещания пяти партий в направлении конкретных решений. Первым пунктом повестки дня пленум обсудил доклад Зиновьева о международном положении. Ни для кого из его участников не было секретом то, что Советская Россия находится на пороге новых испытаний. Люди, закаленные в огне Гражданской войны, мечтали о скорейшем завершении нэповского отступления и были готовы поддержать самые радикальные решения. Название принятой резолюции говорило само за себя: «Грядущая германская революция и задачи РКП(б)». При обсуждении ее проекта Сталин предложил подчеркнуть, что вопрос стоит ребром: власть коммунистов или фашистов. После победы КПГ возможно вторжение в страну войск Франции и Польши. Буквально цитируя слова Троцкого, он подчеркнул, что если революционная Германия потерпит поражение, следующей жертвой мирового империализма окажется Советская Россия[1145].

В ходе дискуссий на пленуме стали вырисовываться контуры последующих конфликтов в высшем руководстве партии большевиков. Наиболее отчетливо это было заметно в вопросе о роли рабочих Советов в грядущем захвате власти немецкими коммунистами. Ленин в своих работах, посвященных перспективам мировой революции, не оставлял никаких сомнений в том, что она имеет шансы на победу только в том случае, если создаст органы пролетарской власти по российскому образцу. Естественно, отстаивание такой позиции было предпочтительным в разгоравшейся борьбе за ленинское наследство.

Однако подобный подход, абсолютизировавший опыт большевиков, натолкнулся на сопротивление немецкой делегации. Ее представители считали, что санкцию на захват власти компартией должны дать не абстрактные Советы, а реально существовавшие фабрично-заводские комитеты, переживавшие в условиях кризиса второе рождение. Еще в ноябре 1922 г. их первый всегерманский съезд избрал постоянно действующий Исполком (Reichsausschuss der deutschen Betriebsraete), на который и возлагались надежды как на инструмент будущей партийной диктатуры. Распоряжением министра внутренних дел Зеверинга от 17 августа 1923 г. деятельность Исполкома была запрещена, но он продолжал свою работу полулегально. Планировалось, что на своем втором съезде представители фабзавкомов провозгласят всеобщую стачку, которая перерастет в вооруженный захват власти коммунистами.

Точку зрения КПГ поддержали Радек и Троцкий, в то время как Бухарин и Зиновьев продолжали выступать за лозунг рабочих Советов. Сталин также считал, что фабзавкомы отжили свой век: «По-моему, нужно начать не только пропаганду идеи Советов, но и постройку Советов на первых порах в Саксонии и других благоприятных местах. Сотни и Контрольные комиссии исполняют некоторые функции Советов, но в целом они являются ухудшенными Советами, ибо они не могут служить ни центрами восстания, ни зачатками новой власти»[1146]. Брандлер, сообщавший в Берлин о спорах вокруг органов будущей пролетарской диктатуры в Германии, считал разногласия несущественными, утверждая, что они будут сняты самим ходом будущей резолюции[1147]. Председателя партии гораздо более волновали предстоявшие переговоры с лидерами левой оппозиции в КПГ (Фишер, Маслов, Шлехт и Гессе), которые прибыли в Москву по особому вызову и участвовали в совещании начиная с 2 октября, несмотря на протесты представителей большинства.

Отъезд самого Брандлера из Москвы постоянно откладывался из-за необходимости не только решить вопрос с оппозицией в КПГ, но и получить последние наставления руководства РКП(б). Финальный аккорд московского совещания пяти партий прозвучал 4 октября. Им стало выступление Зиновьева, на котором он познакомил собравшихся с ключевыми положениями постановления Политбюро, принятого в тот же день. Председатель ИККИ призвал немецких коммунистов сделать все возможное для того, чтобы запланированное вооруженное восстание не переросло в военный конфликт с Францией. Члены Политбюро подтвердили необходимость вхождения лидеров КПГ в саксонское правительство, что «станет исходной точкой для развертывания гражданской войны» в Германии, а также разоблачит вождей левой социал-демократии, отберет у них рабочую массу[1148]. Троцкому удалось провести свою точку зрения – постановление предписывало германским коммунистам завершить подготовку вооруженного восстания к 9 ноября, пятой годовщине свержения монархии Гогенцоллернов. Последним, кто сдался в этом вопросе, был Карл Радек[1149]. В постановлении упоминались конкретные меры по ускорению его организационной и технической подготовки, для чего в Германию должна была отправиться «четверка» ответственных работников ЦК РКП(б).

Больше обсуждать было нечего – иностранным коммунистам оставалось лишь следить за развертыванием событий в Германии по сценарию, написанному в Москве. 5 октября совещание пяти партий закончилось, так и не приняв обязывающих решений. В тот же день была предпринята последняя попытка примирения большинства и левой оппозиции в немецкой компартии. Как и ранее, дело ограничилось пустыми обещаниями, каждая из сторон осталась при своем мнении. Случилось то, чего больше всего боялись еще при заключении майского соглашения, – найденный компромисс оказался «дипломатическим миром, который будет рассматриваться как передышка и на следующий день сменится возобновлением борьбы»[1150].

К оппозиционерам внимательно присматривался не только Зиновьев, но и Бухарин, выступивший против удаления группы Фишер – Маслова из партийного руководства[1151]. Оба оппозиционера были оставлены в Москве (очевидно, это являлось частью пакетной договоренности лидеров РКП(б) и КПГ), однако они постоянно нарушали обет молчания. Выступая в клубе немецких рабочих в Москве ровно через неделю после соглашения, Рут Фишер в радикальном духе изложила свое видение грядущих событий. «Саксонское правительство ни минуты не должно стоять на почве конституции… наше вхождение в него означает революцию… в Германии решаются судьбы мировой революции»[1152]. Обманув сотрудников Коминтерна, немецкая коммунистка получила свой паспорт и через неделю вернулась в Берлин. Там она даже не вспоминала о договоренностях, достигнутых в Москве, и продолжала отстаивать линию непримиримой оппозиции курсу Правления. Маслову пришлось задержаться в Москве, но также ненадолго[1153].

Брандлер уже не мог больше откладывать свой отъезд в Германию. Из книги в книгу кочуют детали трогательного прощания будущего саксонского министра с Троцким у стен Кремля. Эйфория в Москве в эти дни достигла своего апогея. 9 октября «Правда» сообщала, что накануне доллар поднялся до отметки в 900 млн марок, и оказавшись у последней черты, а германская буржуазия обратилась к опыту Советской России, создавшей за годы нэпа стабильную валюту[1154]. В Баварии уже победила диктатура близкого фашистам комиссара Кара, издавшего исключительные законы против коммунистов, а представители КПГ вот-вот войдут в правительство Тюрингии.

Стала говорить открытым текстом и коммунистическая пресса в Германии. 10 октября 1923 г. в «Роте Фане» появилось напутствие Сталина, написанное еще в сентябре: «Грядущая германская революция является самым важным мировым событием наших дней… Победа германского пролетариата несомненно переместит центр мировой революции из Москвы в Берлин». И по сей день в историографии обсуждается вопрос, действительно ли генсек ЦК РКП(б) хотел такого развития событий, насколько искренней была его готовность поделиться завоеванной властью, если речь зайдет о победе в «мировом масштабе»[1155].