Как это ни парадоксально, развитие национального конфликта в Германии и приход к власти КПГ соответствовали интересам каждой из фракций в руководстве большевистской партии. Бухарин и Зиновьев отвечали за ведомства пропаганды и мировой революции, Троцкий мог рассчитывать на то, что станет командующим международной Красной армии. Сталин на первых порах оставался в тени, но и для него появление столь мощного союзника, как Советская Германия, открывало перспективу резкого ускорения социально-экономической модернизации страны.
В высшем эшелоне КПГ ситуация выглядела еще проще: победитель (а в окончательной победе никто не сомневался) должен получить все, а значит, к моменту решающего сражения следовало либо вырвать у конкурентов, либо сохранить в своих руках партийные рычаги. Беседы в Москве за кулисами пленума ИККИ убедили и Брандлера, и левую оппозицию в том, что они могут рассчитывать на серьезную материальную и даже военную поддержку Советской России.
12 июля 1923 г. в газете «Роте Фане» появилось воззвание КПГ, выдержанное в самом радикальном духе: буржуазная демократия потерпела крах, страна находится накануне фашистского путча, но на вылазки белых партия ответит красным террором. Коммунисты протягивают руку другим рабочим партиям, но если те откажутся от совместных действий, КПГ пойдет в бой самостоятельно. В тот же день из отпуска, который они проводили в России, были отозваны Якоб Вальхер и Август Эндерле – ближайшие соратники Брандлера[1089]. Последний считал, что партии нужен ощутимый толчок и мощный сигнал для того, чтобы выйти из состояния летаргии и пассивности. Таким сигналом должны были стать массовые рабочие демонстрации в антифашистский день, который Правление КПГ назначило на воскресенье 29 июля.
Оставшийся за главного в Исполкоме Коминтерна Радек немедленно охладил пыл председателя партии, высказавшись за максимальную осторожность: «Я боюсь, что мы идем в ловушку. Мы плохо вооружены или даже просто не вооружены. Фашисты вооружены в десять раз лучше и располагают хорошими ударными отрядами. Если они захотят, мы получим кровавую баню»[1090]. Антифашистский день не должен вылиться в вооруженные столкновения с реакцией или полицией. Радек предложил сохранять спокойствие, «нигде не провоцировать, твердый, спокойный марш, ежедневно заголовки на первой странице газет в таком ключе». Чтобы усилить позиции умеренных лидеров партии, он добился решения об отправке симпатизировавшего левым Клейне-Гуральского из Германии[1091].
Находившиеся на Кавказе Зиновьев и Бухарин сделали из писем Брандлера прямо противоположные выводы. Они направили немецким коммунистам приветствие по случаю подготовки антифашистского дня, считая, что массовые демонстрации, особенно если они будут сопровождаться столкновениями с полицией, позволят накалить политическую атмосферу в Германии. Отныне КПГ должна была наносить главный удар по националистам, чтобы завоевать на свою сторону социал-демократических рабочих. Тем самым дезавуировалась тактика национального фронта, предложенная Радеком, что и вызвало столь резкую реакцию последнего: «Не может быть двух руководящих центров – один в Москве, другой на Кавказе – если не хотеть свести с ума берлинцев»[1092].
Не имея информации о нараставших трениях по линии Москва – Кисловодск, Гернле утверждал, что Зиновьев и Бухарин уступили и не настаивают более на форсировании саксонского вопроса, т. е. на отказе от поддержки правительства Цейгнера[1093]. На самом деле все было с точностью до наоборот. Телеграмма Бухарина и Зиновьева вообще не была отправлена в Берлин, Радек добился от Политбюро (фактически от Сталина) ее задержания до выяснения сути разногласий[1094]. От имени Президиума ИККИ он послал в Правление КПГ менее радикальные директивы: сосредоточиться на идейном разоблачении фашизма, подталкивать правительство Цейгнера к решительным действиям, но ни в коем случае не разрывать с ним. «Идя на коалицию с буржуазными партиями, мы, разумеется, не можем рассчитывать, что такая коалиция будет игрушкой в наших руках; но горе нам, если мы станем игрушкой в руках социал-демократии»[1095].
Параллельно Радек отправил в Кисловодск достаточно бесцеремонное письмо с объяснением своего самоуправства. Он объяснял свой протест против воззвания 12 июля тем, что «партия своим огульным призывом к самостоятельной решительной борьбе с фашизмом сплачивает мелкобуржуазные элементы с элементами феодальными и капиталистическими… не ведет дальше линии, выразившейся в моей речи о Шлагетере, которую ЦК партии приветствовал». С формальной точки зрения отправка телеграммы из Кисловодска дезавуировала бы решение Президиума – высшего органа Коминтерна в перерывах между заседаниями Исполкома. И наконец, Радек направил двум членам высшего руководства РКП(б) требование, которое звучало как удар по их личным амбициям: «Откажитесь от частной корреспонденции с партиями во время отдыха»[1096].
Возмущение Зиновьева и Бухарина не знало границ – они потребовали немедленного созыва Политбюро и выразили готовность срочно выехать в Москву[1097]. В переписке со Сталиным Зиновьев всячески дискредитировал «болтунишку Радека», который пытается перетащить на нашу сторону фашистов вместо того, чтобы готовиться к решительному столкновению с ними. Следовало занять жесткую позицию и в Саксонии: «Абсолютно необходимы большая независимость, большая самостоятельность по отношению к правительству Цейгнера. Ни в коем случае не прощать ни одного выпада, не забывать их. В случае необходимости вести дело к разрыву»[1098].
27 июля секретарь ИККИ финн Отто Куусинен, невольно попавший на передовую междоусобицы в высшем эшелоне РКП(б), извинялся за проявленную самостоятельность и пытался охладить пыл Зиновьева: наше письмо Брандлеру было отправлено раньше, чем прибыло Ваше, поэтому мы его задержали. «Кроме опасности того, что это запутало бы Централе, Ваши слова могли быть истолкованы там как требование завоевать улицу любой ценой»[1099]. Мы с Радеком дали немецким товарищам совет отказаться от уличных демонстраций, если они будут запрещены властями, признавался Куусинен.
Рейхсканцлер Куно отдал решение вопроса о проведении антифашистского дня на откуп земельным правительствам, порекомендовав им запретить любые мероприятия, организованные коммунистами. В Тюрингии и Саксонии, как и следовало предполагать, находившиеся у власти социал-демократы отказались последовать этой рекомендации. В самой КПГ оппозиция призывала идти на открытые столкновения с полицией, считая, что это заставит инертных рабочих выступить против буржуазной республики. Однако большинство партийных организаций поддержало осторожную линию Правления КПГ. Антифашистские демонстрации в воскресенье 29 июля собрали под свои знамена десятки тысяч левых активистов по всей стране и обошлись без провокаций со стороны радикалов. Радек не удержался от похвал в адрес дисциплинированных немецких пролетариев, призвав их сохранять выдержку до решающей битвы, которая уже не за горами[1100].
Успех антифашистского дня вызвал эйфорию в руководстве компартии. 5–6 августа 1923 г. состоялся пленум ЦК КПГ, в ходе которого левая оппозиция заявила, что требование рабочего правительства самим ходом событий снято с повестки дня и надо готовиться к решительным боям за диктатуру пролетариата[1101]. Коммунистическая пресса была полна сравнениями текущей ситуации в Германии с российской керенщиной[1102]. Брандлер, испытывавший растущее давление слева, отбросил в сторону политическую осторожность. Резолюция пленума состояла из противоречий, говоря о необходимости «скорейшего установления единого рабочего фронта для завоевания политической власти» коммунистами.
Понимая, что в очном конфликте с высшими функционерами российской партии он неизбежно потерпит поражение, Радек засобирался в Германию. Об этом свидетельствует письмо полпреда Крестинского от 1 августа о том, что он и Степанов (резидент ОГПУ в Германии) из соображений безопасности решительно выступают против немедленного приезда Радека в Берлин. Получив оттуда известия об успехе антифашистского дня, Зиновьев пришел в настоящий восторг: «Начинается новая глава германской революции… Близко то время, когда нам придется принимать решения всемирно-исторической важности». Из Кисловодска в Москву отправились предложения ускорить подготовку вооруженного захвата власти немецкими коммунистами – ускорить снабжение их оружием, послать из России «50 наших лучших боевиков»[1103].
В то же время председатель ИККИ не забывал и о собственных интересах в схватке за ленинское наследство. В частных письмах своему соратнику Каменеву он выражал опасения, что Радеку удалось привлечь на свою сторону генсека, и единый фронт членов Политбюро против Троцкого разваливается на глазах. «Ты – в Москве. У тебя – не малое влияние. И ты позволяешь Сталину прямо издеваться… Коминтерн. Уделив 10 минут своего высокого внимания и поговорив с интриганом Радеком, Сталин сразу решил, что германский ЦК ничего не понимает, что я, Бухарин, Цеткин, Брандлер не разобрались в вопросе и что надо поддержать болтуна Радека, который чуть-чуть не уговорил уже фашистов своей речью о Шлагетере. Тут Сталин прыток…»[1104]
2 августа Зиновьев дошел до ультиматума, заявив, что если будет принято еще хотя бы одно решение без согласования с ним, он объявит о выходе из Политбюро[1105]. Сталин хладнокровно реагировал на его упреки: «Если сейчас в Германии власть, так сказать, упадет, а коммунисты ее подхватят, они провалятся с треском. Это в „лучшем“ случае. А в худшем – их разобьют вдребезги и отбросят назад… нам выгодно, чтобы первыми напали фашисты: это сплотит весь рабочий класс вокруг коммунистов (Германия не Болгария). Кроме того, фашисты по всем данным слабы в Германии. По-моему, немцев надо удерживать, а не поощрять»[1106]. 10 августа Зиновьев жестко ответил генсеку, решив, что тот заигрывает с Радеком и Троцким, подрывая тем самым сплоченное противодействие «семерки» членов Политбюро претензиям последнего на власть[1107].
Тем временем развитие событий в Германии обгоняло самые смелые прогнозы лидеров Коминтерна. 7 августа 1923 г. курс доллара совершил невиданный скачок и вырос с полутора до трех с половиной миллионов марок[1108]. С прилавков магазинов тут же исчезли товары первой необходимости, начались задержки с выдачей зарплаты – в кассах просто не было такого количества денег. Советский генконсул Шкловский доносил из Гамбурга: «При последних получках фабрики и заводы не в состоянии были выплачивать рабочим и половины причитающегося им жалованья, а то, что давалось, выдавалось какой-нибудь крупной купюрой на несколько человек, которую никто не соглашался разменивать и по этой причине добрую часть ее приходилось оставлять в кабаке»[1109]. Крестьяне отказываются везти продовольствие на продажу в города, предпочитая бартер: подметки подбивают за 10 фунтов муки. Местные органы власти и хозяева предприятий перешли к выпуску «эрзац-денег», что свидетельствует о полном развале финансовой системы Германии, писал Шкловский.
По всей стране прокатилась волна стихийных стачек, их участники требовали установления тарифов своего труда в золотом эквиваленте, гарантированных цен на товары первой необходимости, звучал и лозунг рабочего правительства. Стали формироваться территориальные объединения фабзавкомов, которые были предусмотрены Веймарской конституцией (Betriebsraeteausschuesse). Действовавшие независимо от них рабочие контрольные комиссии проводили конфискации продуктов у спекулянтов, в ряде городов местные власти шли на сотрудничество с ними.
Дни канцлерства Куно были сочтены, от его поддержки отказались и партии, и предприниматели. То, каким будет следующее правительство Веймарской Германии, зависело от политической воли СДПГ. В партии усилилось левое крыло, не последнюю роль в котором играл Пауль Леви. Несколько десятков депутатов рейхстага под его руководством образовали «оппозицию вождей». 29 июля Леви от ее имени выдвинул ряд требований Правлению СДПГ, чтобы подтолкнуть партию к активной роли в преодолении национального кризиса. Прежде всего, следовало отказаться от поиска все новых комбинаций с буржуазными партиями, последовать саксонскому опыту и решиться на деловое сотрудничество с коммунистами[1110]. Согласно информации находившегося в Берлине Раковского, «план оппозиции состоял не в том, чтобы вызвать в партии раскол, а чтобы захватить ее в свои руки и почистить партию от правых элементов»[1111].
Слово «рабочее правительство» отсутствовало в документе, подготовленном группой Леви, но оно витало в воздухе. По инициативе левых фракций 9 августа в здании рейхстага состоялась встреча их депутатов с представителями рабочих делегаций, которые потребовали немедленной отставки Куно[1112]. Газета «Форвертс», напротив, призывала не лить воду на мельницу коммунистов, которые «вершат свою подрывную работу, опираясь не на разум, а на инстинкты»[1113]. Оптимальный выход из кризиса виделся Правлению СДПГ в образовании не единого фронта рабочих партий, а коалиционного правительства, которое включит в свой состав все ключевые партии, представленные в рейхстаге. Однако для этого следовало провести новые парламентские выборы. Лидеры социал-демократии считали, что время для них было крайне неподходящее – в последние месяцы коммунисты неизменно получали прирост голосов при переизбрании фабрично-заводских комитетов[1114]. В своей пропаганде КПГ не только использовала страх рабочих перед невиданной ранее инфляцией, но и умело раздувала угрозу близкого фашистского переворота.
10 августа правительство запретило выход коммунистических газет, но такие решения только обостряли противостояние власти и левых радикалов. В этот день Брандлер писал в Москву: напряжение нарастает по всей стране, партия готова к решающей схватке за власть[1115]. Тогда же съезд фабзавкомов Берлина по инициативе КПГ принял решение о трехдневной всеобщей забастовке. На следующий день многие предприятия столицы остановили свою работу, в том числе и типографии, в которых печатали стремительно дешевевшие деньги. Среди политических лозунгов доминировали требования роспуска рейхстага и образования рабочего правительства. В Гамбурге и других крупных городах рабочие демонстрации грозили перерасти в голодные бунты, в них самое активное участие принимали женщины, устраивавшие перепалки и потасовки с полицейскими.
12 августа 1923 г. под угрозой вотума недоверия в рейхстаге состоялась давно ожидаемая отставка правительства Куно. Предложение о голосовании было внесено фракцией коммунистов, и социал-демократы в условиях всеобщей стачки отказались поддерживать правительство, лишившееся последнего доверия. Отставка охладила пыл рабочих, сказалось и то, что предприниматели, увидев масштаб социальных протестов, пошли на серьезные уступки. Вместо ничего не стоивших денег рабочим на некоторых предприятиях стали выдавать продовольственные пакеты.
Евгений Варга сообщал из Берлина в Москву, что дикие забастовки начались еще до призывов КПГ, прозвучавших 10 августа, но лозунги коммунистов придали борьбе остроту и единство. После завершения забастовки коминтерновский аналитик ожидал постепенного спада активности рабочих[1116]. Аналогичную информацию давал и полпред Крестинский по линии Наркоминдела. 13 августа он писал Чичерину, что «движение уже достигло своего кульминационного пункта и пойдет на убыль, как только будет организовано коалиционное правительство с социал-демократами»[1117]. Новым канцлером правительства большой коалиции стал лидер Немецкой народной партии Густав Штреземан, который позже войдет в историю Веймарской республики как инициатор примирения Германии и Франции.
Коммунисты имели все основания записать смену кабинета министров на собственный счет, хотя сама по себе она не приближала перспективы решающих боев. Следовало искать новые пути закрепления авторитета компартии, который были вынуждены признать и ее политические конкуренты. КПГ сделала шаг навстречу потенциальным союзникам, поддержав решение о прекращении стачки, принятое берлинскими фабзавкомами 14 августа[1118]. Более того, ряд местных газет КПГ, не имея руководящих указаний сверху, приветствовал образование большой коалиции как важную победу немецких рабочих.
Действительно, впервые после капповского путча трудящиеся добились реальных успехов в борьбе за свои права, заставили власть считаться со своими требованиями. Теперь вопрос стоял о том, как воспользоваться этой победой. С точки зрения берлинской оппозиции, в повестку дня вернулся лозунг вооруженного восстания. «Партия не должна ограничиваться переходными лозунгами, а должна уже сейчас ясно и доступно пропагандировать свою программу действий на второй день после завоевания власти». На пути к этому следует обеспечить «скорейший переход фабзавкомовского движения в организацию рабочих Советов» и нанести главный удар по левой социал-демократии, которая «своими радикальными фразами способна вводить массы в заблуждение и поэтому опаснее правой»[1119]. В случае вхождения коммунистов в земельные правительства последние должны быть поставлены в зависимость не от парламентов, а от местных съездов Советов.
Левое крыло КПГ продолжало видеть ближайшее будущее в духе обветшавшей теории наступления – идти вперед, несмотря ни на что, хотя на деле это означало бы повторение мартовской акции двадцать первого года, включая ее трагический итог. С позицией левых были солидарны многие коминтерновские и советские эмиссары, находившиеся на тот момент в Германии. Так, Шкловский настаивал на том, что «вопрос о вооруженном восстании есть конкретный вопрос завтрашнего дня… Мы можем по инерции или из дипломатии еще продолжать говорить о едином фронте, но практически мы с ним считаться больше не должны»[1120].
Требование снять лозунг рабочего правительства («мы должны строить нашу тактику в расчете на то, что рабочие массы все больше и больше будут собираться под знамена компартии, и что эта партия в своей борьбе за власть будет одинока», – писал Шкловский) вполне импонировало настроениям самого Зиновьева. Новое правительство Штреземана с участием СДПГ усилило нападки на КПГ, в том числе уговаривая Цейгнера разорвать сотрудничество с коммунистами в Саксонии. «Вероятнее всего, что правительство большой коалиции попытается достичь соглашения с французами, во внутриполитической сфере нанесет главный удар по коммунистическому движению, опираясь на поддержку правого крыла социал-демократии и верхушки профсоюзов»[1121].
Спешно отмежевавшись от осторожного Радека, Куусинен сообщил Зиновьеву о резком обострении обстановки в Германии – «она требует Вашего пребывания здесь»[1122]. Отпускники вернулись из Кисловодска только к заседанию Политбюро, которое было назначено на 22 августа. Одновременно в Москву были вызваны Брандлер, Тельман и Рут Фишер, однако Правление КПГ сочло их поездку нецелесообразной[1123].
В Исполкоме Коминтерна были подготовлены материалы, где большая коалиция во главе со Штреземаном расценивалась как керенщина, т. е. последняя ступенька перед захватом власти коммунистами[1124]. В таком же ключе были выдержаны тезисы Зиновьева по германскому вопросу, подготовленные еще в Кисловодске. Они ориентировали «всю партию и все находящиеся под ее влиянием слои на неизбежность и необходимость в ближайшем будущем вооруженного восстания и решающего боя». Не менее масштабные задачи ставились и перед российскими коммунистами – подразумевалось, что победа пролетарской революции в Германии вызовет агрессию в эту страну вооруженных сил Антанты, и как следствие – военный конфликт последних с Советской Россией[1125].
Хотя и не дословно, тезисы Зиновьева легли в основу резолюции Политбюро о международном положении. Согласно воспоминаниям технического секретаря Политбюро Бориса Бажанова, первую скрипку на заседании 22 августа играл Троцкий, увязавший судьбу грядущей революции с перспективой европейской войны. «Если германская революция удастся, капиталистическая Европы не сможет ее допустить и попытается раздавить ее силой оружия. Мы со своей стороны должны бросить в борьбу все наши силы, так как исход борьбы решит все. Или мы выиграем, и победа мировой революции обеспечена, или мы проиграем, и тогда проиграем и первое пролетарское государство в мире, и нашу власть в России»[1126].
В этом с Троцким были согласны все участники заседания, хотя они и не поддержали его предложение о назначении календарного срока вооруженного выступления. «ЦК считает, что германский пролетариат стоит непосредственно перед решительными боями за власть», и этот факт был назван главной тенденцией текущей ситуации в стране. В резолюции была обозначена военная и экономическая помощь германским рабочим, предусмотрена соответствующая пропагандистская кампания в советской прессе. Для большей оперативности была создана особая «комиссия по международным вопросам», решения которой не требовали дополнительного одобрения Политбюро.
Вошедшие в комиссию Чичерин и Троцкий ставили во главу угла уже не продвижение вперед мировой революции, а государственные интересы нэповской России, не готовой к новому военному столкновению с западными державами. Последний в письме своему заместителю Э. М. Склянскому от 25 августа 1923 г. подчеркивал, что «все усилия нашей дипломатии должны быть и будут направлены на то, чтобы немецкая революция не осложнилась международными военными конфликтами». Следует отдавать себе отчет в том, что антантовская интервенция в Германии станет «только вступлением к удару против Советского Союза», который следует оттягивать на возможно поздний срок[1127].
Зиновьеву удалось серией закулисных интриг перетянуть на свою сторону Сталина, который в конце концов согласился с установкой на то, что дни Веймарской республики сочтены и ее наследником будет либо фашистская реакция, либо коммунистическая диктатура («революция назрела, надо взять власть, нельзя давать власть фашистам»[1128]). Чтобы не отстать от поезда мировой революции, Радеку пришлось отказаться от своей ставки на постепенность подвода партии к решающим схваткам. В течение трех недель он резко полевел и обнаружил в Германии четкую альтернативу: либо мы, либо фашисты возьмут власть в свои руки. «И мы решили взять ее»[1129].
Представитель КПГ в ИККИ достаточно точно выразил общий настрой лидеров РКП(б), нашедший свое отражение в резолюции Политбюро. В письме, розданном участникам заседания 22 августа, Брандлер высказывал мнение, что развитие внутриполитического кризиса в стране может через 6–8 месяцев привести коммунистов к борьбе за власть. Такие осторожные прогнозы вызвали недоумение в Политбюро партии большевиков. «Здешние товарищи ведут речь о гораздо более быстром темпе развития событий [в Германии. – А. В.]. Главную задачу партии они видят в организационно-технической подготовке [восстания. – А. В.]. Политическая же ситуация сама собой будет развиваться в нужном нам направлении, и партия в какой-то момент может оказаться не на высоте положения»[1130]. Диссонансом такому подходу звучали предупреждения Евгения Варги, который писал Зиновьеву: «Я опасаюсь, что там у Вас темп революционного развития будет расцениваться гораздо выше, чем он есть на самом деле»[1131].