Несмотря на регулярные обещания прекратить дискредитацию Правления КПГ, последнее из которых было дано в кулуарах Лейпцигского съезда, левая оппозиция сплачивала свои ряды и неуклонно увеличивала число своих сторонников. На протяжении предшествующих лет в партию влились бывшие независимцы, а также группы анархистов и синдикалистов, которых отталкивало требование железной дисциплины. Многие из них сохраняли убежденность в том, что дни парламентской демократии сочтены, а тактика единого рабочего фронта – уловка для того, чтобы ускорить ее бесславный конец. Они продолжали верить в чудодейственную силу «русского примера» и всерьез относились к перспективе создания Советской Германии. Чем больше КПГ походила на другие партии Веймарской республики, тем меньше симпатий она вызывала у левых радикалов. Подобные настроения достаточно точно описывал один из их главных лозунгов: «Назад ко Второму конгрессу Коминтерна!».

Не только Радек, но и другие наблюдатели, находившиеся в Германии, отмечали весной 1923 г., что партия движется к расколу на «две секты». Руководство Коминтерна стояло перед нелегким выбором. На личные симпатии и антипатии функционеров РКП(б), командированных на работу в Коминтерне, начинала накладываться логика внутрипартийной борьбы за ленинское наследство. Клара Цеткин несколько раз просила Зиновьева вмешаться, чтобы уберечь авторитет руководства КПГ от нападок слева. Тот уклонялся от ответа, ссылаясь на приглашение представителей обоих течений в Москву, обещал не предпринимать резких шагов, учитывая опыт прошлых расколов: «Новый Гейдельберг, о котором ныне так часто говорят, был бы абсолютно недопустимой вещью для нашей партии»[1055].

В конце апреля – начале мая в Москве состоялись переговоры членов Президиума ИККИ и делегации КПГ, в которую входили Брандлер, Бетхер, Герхард, Рут Фишер, Маслов и Тельман. Взяв бразды правления в свои руки, Зиновьев впоследствии хвалил самого себя: «Исполком в три дня помог разрешить вопросы, которые занимали бы партию в течение трех лет»[1056]. Немецкие коммунисты не вошли даже в рабочую комиссию по выработке резолюции, Бухарин заявил, что хватит и личных консультаций с ними. Это вызвало решительные протесты председателя КПГ. За него заступился Радек: «Я понимаю озабоченность Брандлера. Исполком выступает то в роли карающей десницы, то в роли доброго дядюшки из Америки, и из подобных бесед с лидерами партии потом вырастает множество слухов»[1057]. Ход переговоров укрепил позиции Радека как куратора КПГ, на его сторону стал склоняться Бухарин, которого все больше раздражала претензия Зиновьева на единоличное руководство коминтерновскими делами.

Итоги серии встреч, закончившейся 4 мая, были в тот же день одобрены Президиумом ИККИ. Стороны поклялись хранить как зеницу ока партийное единство, что формально обеспечивало внутрипартийное status quo. Но кадровые решения были в пользу левых. В Правление были введены от оппозиции Рут Фишер и Эрнст Тельман, еще один представитель левых был кооптирован в созданное на Лейпцигском съезде Политбюро, другой вошел в редакцию газеты «Роте Фане». Брандлер продолжал чувствовать себя ущемленным в принятии решений, ему казалось, что лидеры Коминтерна считают его скрытым независимцем, исподволь выстраивая свои отношения с левой оппозицией[1058]. В этом была как минимум толика правды – такое отношение Москвы мобилизовало руководителя КПГ на решительные действия, хотя бы для того, чтобы опровергнуть сложившийся у «русских товарищей» образ пассивного и неуверенного в себе политика. В политическом плане партии давалась установка на развертывание массовых выступлений против правительства Куно, в том числе и с участием социал-демократов.

7 мая 1923 г. в Берлин в очередной раз направился Карл Радек. В характерной для себя манере он провел серию блиц-встреч с каждой из фракций в руководстве КПГ, в ходе которых разъяснил линию Москвы. Не менее показательной была и роль демиурга, которую посланец Коминтерна каждый раз исполнял с видимым удовольствием. «Мне удалось достигнуть согласия Централе [Правления. – А. В.], всеми голосами против Вальхера, который подчиняется, на московский компромисс. Клара больна. Пик в Швеции, но вряд ли посмеют публично оппонировать. С оппозицией имел конференцию. Единодушно приняла московские решения»[1059].

Помимо контроля над выполнением решений ИККИ в отношении КПГ, Радек должен был нащупать почву для восстановления диалога с Амстердамским Интернационалом профсоюзов. Момент был крайне благоприятный – в ответ на ультиматум Керзона и убийство советского полпреда Воровского с пацифистскими заявлениями в Великобритании выступили либеральные круги и лейбористы. Радек встречался с Фимменом накануне его отъезда в Чехословакию на международный конгресс железнодорожников. Тот «обещал делать все для поднятия масс, сгруппировать вокруг себя все живые элементы амстердамцев. Произвел на нас всех впечатление человека, который хочет помочь. Смерть Воровского взбудоражила рабочие массы, затрудняет Керзону работу»[1060].

Уже в Праге Фиммен заявил, что видит в дипломатическом демарше Великобритании новые шаги к военной расправе с диктатурой большевиков. «Советская Россия, несмотря на свои ошибки, служит опорой всемирного рабочего движения. Ее поражение знаменовало бы конец свободного рабочего движения в Европе. Поэтому капитализм прилагает все усилия к тому, чтобы сокрушить новой войной советский режим. Мы победим, когда Москва и Амстердам солидаризируются»[1061]. В условиях новой военной угрозы ответ Коминтерна на вопрос о том, какой характер будет носить будущая война для немецких пролетариев, пришелся очень кстати.

Использование в партийной пропаганде лозунгов защиты отечества сделало КПГ одним из заметных участников внутриполитического процесса. 13 мая партия вывела на митинг против оккупации Рура и угрозы войны в центре Берлина около 100 тыс. своих сторонников. Комментируя этот успех, Радек рекомендовал сохранить акцент на проведение массовых акций, дополнив его точечными кампаниями: «Центр тяжести теперь в том, чтобы создавать рабочие сотни, которые сделают невозможным какое бы то ни было передвижение вооружения в Польшу другим путем, чем через море»[1062].

Правые радикалы в Германии также набирали влияние и вербовали своих сторонников, утверждая, что только фашистская диктатура по типу итальянской сможет остановить гибель Германии. «Вся Европа живет под знаком фашизма», – утверждалось в докладе Брандлера на заседании ЦК КПГ, состоявшемся 16 мая 1923 г. Принятая по его итогам резолюция конкретизировала установку на «улавливание» мелкобуржуазных элементов, увлеченных идеями «национал-большевизма» – пестрого идейного течения, к которому примыкали как некоторые левые радикалы, так и сторонники «консервативной революции»[1063].

Силы сторонников Веймарской республики неуклонно таяли. Либеральные партии и СДПГ не имели большинства в рейхстаге, ключевыми фигурами республиканского лагеря оставались рейхспрезидент Эберт и премьер-министр Пруссии Отто Браун. Предпринимателей занимал вопрос о сохранении своего бизнеса, а не о политическом режиме в стране. Наибольшую активность проявляли магнаты тяжелой индустрии Рура, потерявшие контроль над своими шахтами и домнами. Первоначальная установка «пассивного сопротивления» – добывать уголь и выплавлять сталь, но не отдавать их французам – не срабатывала. Саботажников жестоко наказывали военные власти, да и сами рабочие отказывались работать за деньги, на которые уже ничего нельзя было купить.

28 мая 1923 г. Радек дал следующую характеристику ситуации в Руре: под прикрытием националистических лозунгов крупнейшие предприниматели с февраля не поднимали зарплату своему персоналу. В результате забастовки, в которой участвовало до 200 тыс. рабочих, удалось добиться значительных уступок. Руководство местными фабзавкомами перешло в руки коммунистов и профсоюзных оппозиционеров. Обеспокоенные таким развитием событий, хозяева шахт и заводов потребовали допуска немецкой полиции для борьбы со стачечниками, «указывая на то, что французская оккупационная армия подвергнется разложению и что движение может перекинуться во Францию». Коммунисты должны способствовать дальнейшему развертыванию борьбы рабочих, заключал Радек, «пытаясь при этом, насколько это зависит от партии, избегать вооруженных столкновений. Главная задача состоит в том, чтобы подогнать во всей стране движение хотя бы до уровня рурского, т. е. до уровня крупных экономических забастовок»[1064].

Гиперинфляция (в июне за доллар давали уже 150 тыс. марок) приводила к разрушению привычных хозяйственных связей по всей стране. Предприятия переходили на прямой продуктообмен, люди, имевшие доступ к долларам или франкам, занимались валютными спекуляциями. Дороговизна продуктов первой необходимости и припрятывание их торговцами до лучших дней привели к тому, что по всей стране стихийно создавались контрольные комиссии из рабочих активистов, чтобы сдерживать цены и отлавливать спекулянтов. Зарубежные наблюдатели, пусть и с разными аргументами, сходились в том, что дни Веймарской республики сочтены.

В Москве видели в немецких событиях зимы – весны 1923 г. признаки классической революционной ситуации, свидетельствующей об исторической обреченности капитализма. В связи с надеждами на близкий социальный взрыв в Германии вновь обострились отношения между Наркоминделом и Коминтерном. При отправке бастующим немецким рабочим помощи от советских профсоюзов в сто тысяч рублей золотом Политбюро приняло предложение Троцкого, чтобы передать эти деньги через ЦК КПГ, а не через советское полпредство[1065].

То, что внешняя политика для руководителей СССР была неотделима от интересов мировой революции, не являлось большим секретом для руководителей западных держав. Вслед за Лондоном, в мае выступившим со знаменитой «нотой Керзона», к протестам в адрес Москвы подключился и Берлин. В ходе беседы в Наркомате иностранных дел 4 июня 1923 г. германский посол Ульрих Брокдорф-Ранцау заявил: «У германского правительства складывается впечатление, что у вас имеются два течения: одно – наркоминдельское, стоящее за постепенное и медленное разрушение Германии, второе – коминтерновское, считающее настоящий момент вполне подходящим для более решительных действий»[1066]. Несмотря на протесты принимавшего его Литвинова, слова посла достаточно точно описывали расстановку сил в высшем эшелоне большевиков.

Как и осенью 1918 г., в Берлин зачастили эмиссары Коминтерна, как правило, прикрывавшиеся статусом дипломатов, журналистов и сотрудников внешнеторговых организаций. Их доклады и сообщения, несмотря на всю предвзятость, являются важным источником для исследования, посвященного взаимоотношениям российских и германских коммунистов. 21 мая 1923 г. Чичерин сообщал Зиновьеву, что германское правительство не возражает против приезда в Германию даже такой одиозной фигуры, как Бела Кун, хотя «не ручается за его безопасность, есть будто бы указания, что на него могут быть покушения»[1067].

Активизировалось и движение в обратном направлении. Состав представительства КПГ в Исполкоме Коминтерна неоднократно менялся. Как правило, приезжавшие на какое-то время в Москву партийные лидеры (для участия в официальных мероприятиях или просто на отдых) также считались членами представительства. Летом 1923 г. его постоянными сотрудниками были Эдвин Гернле и Август Эндерле, временно в его состав входили Пауль Бетхер, Якоб Вальхер, Клара Цеткин и Артур Эверт. Их частные письма и официальные отчеты сопоставимы по своей информативности с перепиской большевистских вождей того периода, когда в России отсутствовала надежная телефонная связь[1068].

Как когда-то Курту Гейеру, новичкам приходилось осваиваться в незнакомой, даже чуждой среде. Официальные представители КПГ были отрезаны от привычных каналов информации, мешал и языковый барьер, и тот факт, что их тут же помещали в «золотую клетку». Но главной проблемой для новоприбывших оказывалось непонимание реальных механизмов функционирования партийной диктатуры. Неформальный доступ к тому или иному вождю РКП(б) открывал гораздо больше возможностей, нежели продавливание тех или иных решений через нагромождение бюрократических структур Коминтерна.

Это сразу же бросилось в глаза молодому и амбициозному Гернле, прибывшему в Москву 11 января 1923 г. Он был крайне удивлен тем, что дискуссия о спасении немецкой компартии завершилась ничем, лидеры Коминтерна как будто забыли о собственных предложениях подготовить соответствующее письмо Правлению КПГ или привлечь в него лидеров левой оппозиции. «Мне пришлось выбирать, настаивать ли на решении назревших вопросов или предпочесть вслед за ними пассивное выжидание (dilatorische Behandlung). Я решил вести себя по второму сценарию. Выяснение того или иного вопроса в ходе пленума Исполкома или его Президиума невозможно, путем к его разрешению могут быть только прямые личные переговоры с русскими товарищами»[1069].

Прибывшая в июне в Москву Клара Цеткин уже уверенно использовала механизмы двойной коммуникации в партийной верхушке. Вот как сообщала она о своем первом разговоре с Зиновьевым и Бухариным: «Поскольку собралось достаточно много товарищей, разговор получился „официальным“, поверхностным… Более интимные разговоры происходили у меня [дома]»[1070]. Под последними Клара понимала содержательные дискуссии в узком кругу единомышленников, где не нужно было сверять каждое сказанное слово с марксистскими канонами и передовицами «Правды». Более того, в кругу «своих» можно было обсуждать собственные интриги и осуждать интриганство других, критиковать бодряческий тон официальной пропаганды и высказывать сомнения в правильности избранного курса.

Чтобы привлечь к себе внимание «верхов», немецким представителям приходилось отдавать должное парадным мероприятиям, демонстрируя свое восхищение достижениями большевиков и готовность следовать их примеру. С не меньшей помпой, чем конгрессы, в Москве с 1922 г. стали проходить расширенные пленумы Исполкома Коминтерна, на которые приглашались ведущие функционеры иностранных компартий. Третий пленум ИККИ открылся 12 июня 1923 г. в Андреевском зале Кремля, его участники увидели и услышали тройку руководителей РКП(б), ответственных за работу Коминтерна. Зиновьев сделал отчет о деятельности ИККИ, Радек рассказал о международном положении, Бухарин выступил арбитром конфликта со скандинавскими партиями, которые сопротивлялись сверхцентрализации коминтерновского руководства. На заседаниях пленума незримо присутствовал и Сталин, пробовавший свои силы в разрешении международных вопросов. Его предложение дополнить лозунг рабочего правительства прилагательным «крестьянское» было добросовестно представлено и разъяснено Зиновьевым, тогда еще верным соратником генсека[1071].

Единственным иностранцем, который вклинился в группу лидеров РКП(б), оказалась Клара Цеткин, выступившая на пленуме с докладом о фашистской угрозе и борьбе с ней международного рабочего класса. Немецкая коммунистка была больна, стенограмма отмечает, что «ее вносят в зал и речь свою она принуждена держать, сидя в кресле»[1072]. В ее докладе фашизм трактовался как боевой отряд мировой буржуазии, ее последнее средство в борьбе за выживание в новой исторической эпохе. В то же время он выступал как «наказание пролетариату за то, что он не развернул шире начатой в России революции»[1073]. Признавая, что существенной частью фашистских движений является «белый террор», Цеткин акцентировала внимание участников пленума на другом – на широкой социальной базе, которую сумели мобилизовать в свою поддержку вожди фашизма.

Наряду с марксистскими догмами об агонии капитализма и нападками на социал-демократов, якобы равнодушно взирающих на подъем правого радикализма, в докладе содержались новаторские идеи, которые имели практическое значение для становления антифашистского движения. Фашизм «стал прибежищем для всех политически бесприютных, потерявших почву под ногами, не видящих завтрашнего дня и разочарованных», утверждала Цеткин, не исключая из их числа и представителей рабочего класса[1074]. Ключевые моменты фашистской идеологии – культ нации и авторитарного государства, стоявшего над всеми общественными слоями, необходимость революционного разрыва со старым миром – являются угрозой и для буржуазной легальности, что создает основу для формирования широкого блока антифашистских сил, который мог бы включить в себя и средние слои, и преуспевающую в материальном плане интеллигенцию.

Самокритично звучало утверждение Цеткин, что «идя к фашистам, широкие массы… жаждут новых ярких надежд, новых незыблемых идеалов, мировоззрения, дающего ключ к пониманию природы, общества и собственной жизни – мировоззрения, которое бы не ограничивалось бесплодной формулой, но обладало бы творческой действенной силой»[1075]. Именно так можно было бы описать притягательность идей мировой революции пролетариата пять-семь лет тому назад, когда цивилизованные народы стояли у пропасти, которую разверзла перед ними мировая война. Доклад не формулировал конкретных рецептов, но мог стать основой для выработки практической политики как коммунистов, так и их потенциальных союзников в странах, в которых угроза прихода к власти фашистов была достаточно велика. Этому мешало одно важное обстоятельство, на которое обратил внимание немецкий историк Леонид Люкс – многое в фашистском движении выглядело как отражение в кривом зеркале теории и практики большевиков[1076].

Одной из стран, в которых быстро росло праворадикальное движение, была Германия. Хотя НСДАП на тот момент являлась не самой заметной силой в лагере крайних националистов, имя Гитлера звучало в ходе дебатов неоднократно. В то время как Цеткин сосредоточила свое внимание на режиме Муссолини, выступивший после нее Радек сделал акцент на Германии, выбрав совершенно неожиданный для ортодоксального марксиста подход – представив психологический портрет рядового фашиста. Его речь о Шлагетере стала символом рискованного маневра Коминтерна, который так и не был доведен до конца летом 1923 г., но на протяжении последующего столетия неизменно привлекал внимание историков, занимавшихся историей коммунистического движения.

Лео Шлагетер – активный участник акций саботажа в Руре, расстрелянный французскими оккупантами, являлся для Радека не просто заблудшей овечкой, прибившейся к чужому стаду. Этот «мужественный солдат контрреволюции заслуживает того, чтобы мы, солдаты революции, мужественно и честно оценили его». Ставя перед правыми радикалами (попутно назвав их «путниками в никуда») вопрос, против кого они хотят бороться – «против капитала Антанты или против русского народа?», Радек фактически предлагал им союз с Советской Россией для «совместного свержения ига антантовского капитала».

Основой для такого союза, к которому неизбежно должны были подключиться и немецкие коммунисты, выступала капитуляция правящих кругов Германии в борьбе за Рур. О том, что в условиях иностранной оккупации экономического сердца страны, когда «Германия грозит превратиться в индустриальную колонию Европы», коммунисты не должны отдавать на откуп правым радикалам национальную идеологию, говорили в партии многие[1077]. Очевидно, что данный фактор был преходящим, поэтому о долговременной ставке КПГ на «национал-большевизм» говорить не приходится[1078]. Речь шла лишь о первой попытке использовать реваншизм и великодержавный национализм, доминировавшие в послевоенном немецком обществе, для того, чтобы навязать ему левую повестку дня.

Сам Радек считал свою речь на пленуме очень важной и просил Брандлера обеспечить ей максимальное внимание в партийной прессе, чтобы вынудить фашистов откликнуться. Он как заклинание повторял идею о необходимости расколоть фашистское движение, оторвать мелкобуржуазную массу от «феодальных и капиталистических вождей»[1079]. Несмотря на то что газеты КПГ предоставили свои страницы для дискуссии с идеологами «консервативной революции», отклик правых радикалов на речь о Шлагетере был минимальным. Фелькишское движение, организация «Оргеш» и нацисты Гитлера мало что понимали в борьбе идей. Радек являлся евреем, и этим было все сказано. Его речь, закрывавшая дебаты по докладу Цеткин, вряд ли была экспромтом. Экспромтом являлось ее публицистическое оформление. Волна, поднятая этой речью на пленуме ИККИ, быстро улеглась, хотя в сентябре 1923 г. в ИККИ все еще считали возможным «активный боевой союз с честными фашистами при дальнейшем обострении обстановки» в Германии[1080].

Второй канал коммуникации между Исполкомом и национальными секциями Коминтерна во время пленума также использовался с удвоенной силой. Делегации КПГ и РКП(б) провели двустороннюю встречу практически в том же составе, что и в начале мая – с российской стороны в ней участвовали Зиновьев, Бухарин, Радек и Пятницкий. В центре внимания находилось уже не внутрипартийное положение, урегулированное двумя месяцами ранее, а политика коммунистов в рамках саксонского эксперимента. Большевики согласились с общим анализом ситуации, который представили немецкие коммунисты: «Положение в стране становится все более невыносимым для правительства Куно. Его обострение вплоть до вооруженного конфликта с саксонским правительством представляется неизбежным». В то же время они выступили за более решительные действия, подталкивающие Цейгнера влево, поручив компартии не переходить красной черты – его правительство должно существовать и дальше, являясь «элементом разложения социал-демократии». Партийному руководству досталось за то, что оно не осудило нападение саксонской полиции на демонстрацию безработных: «Вы превращаетесь в игрушку в руках Цейгнера и его клики»[1081]. Принципиальная позиция должна исходить из того, что «мы не намерены ни единого мига терпеть правительство, оставляющее на свободе палачей рабочего класса»[1082].

Благодаря переписке членов представительства КПГ с Берлином мы знаем не только о решениях, принятых на неформальных встречах, но и об эмоциях, сопровождавших этот процесс. Член немецкой делегации Пауль Бетхер заметил, что «настроение русских товарищей в конце двусторонней встречи было гораздо менее боевым, чем в начале. Мне кажется, что они смотрят на вещи слишком абстрактно и неконкретно… Зиновьев считает, что берлинцы настроены правильно, хотя и признает, что в выборе средств они ведут себя глупо»[1083]. В донесениях немецких коммунистов из Москвы подчеркивался страх первых лиц Коминтерна перед повторением событий в Болгарии, где местная компартия осталась равнодушной к государственному перевороту 9 июня[1084].

Более критичен в своих оценках был Гернле, который также присутствовал на встрече делегаций КПГ и РКП(б) 28 июня. С его точки зрения, лидеры Коминтерна рассматривают пролетарские сотни в Саксонии как органы вооруженной борьбы, хотя для немецких коммунистов они являются прежде всего политическими инструментами единого фронта. Он выражал надежду на то, что Клара Цеткин при выработке окончательных резолюций сможет расширить зиновьевское понимание единого фронта, подчеркнув, что его задачей является не только разоблачение реформистских вождей, но и «сплочение широких рабочих масс для завоевания реальных позиций в органах власти»[1085].

Зиновьев не видит реальной ситуации в Германии, писал Гернле в Правление КПГ, а потому делает ставку исключительно на подготовку вооруженного восстания. «Совершенно неверно прямо сейчас рассматривать борьбу против фашизма как вопрос о немедленном начале вооруженной гражданской войны»[1086]. Следовало бы срочно объяснить председателю ИККИ, что он заблуждается в оценке готовности партии к вооруженной борьбе за власть. Естественно, поправлять «русских товарищей» никто не решался, но их мысли и настроения оказывали серьезное воздействие на лидеров зарубежных компартий. В рамках неформальной коммуникации важным было не то, что вошло в официальные резолюции Третьего пленума ИККИ, а общий вектор ожиданий Москвы, который не могли не уловить немецкие коммунисты.

Закрыв пленум и дав руководящие указания немецким коммунистам, Зиновьев и Бухарин оставили на хозяйстве в Коминтерне Радека и отправились на Северный Кавказ, где в перерывах между нарзаном и грязевыми ваннами формировалась коалиция противников Троцкого[1087]. Клара Цеткин и Эдвин Гернле продолжали снабжать их материалами, которые компрометировали берлинских оппозиционеров[1088]. Позже, присоединившись к руководителям ИККИ в Кисловодске, Цеткин продолжала настаивать на том, что судьба российской революции зависит от единства и сплоченности партии большевиков. Вопреки всем благим пожеланиям борьба за лидерство в РКП(б) после того, как уход Ленина из политической жизни стал очевидным, вступала в решающую стадию. Каждая из сторон отдавала себе отчет в том, что и сам Исполком Коминтерна, и входящие в него партии неизбежно будут задействованы в этой борьбе.