Вначале 1923 г. взгляды лидеров Коминтерна были обращены на Германию, где разразился серьезный внутриполитический кризис, порожденный оккупацией Рурской области войсками Антанты. «Техническое правительство» Вильгельма Куно, начавшее свою работу в ноябре предшествующего года, сделало ставку на пассивное сопротивление планам Антанты по выжиманию из Германии репараций. СДПГ, отказавшись от вхождения в кабинет с доминированием буржуазных партий, заявила о своем лояльном отношении к «скрытому президиальному кабинету», считая, что беспартийному менеджеру Куно будет легче провести непопулярные экономические реформы.

Союзническая комиссия по репарациям, в которой доминировали представители Франции, дважды направляла предупреждения о том, что Германия не выполняет свои обязательства. Было очевидно, что на третий раз последуют не только угрозы, но и действия, иначе правительство Раймона Пуанкаре лишится общественной поддержки в своей стране. И речь шла не только о презренном металле. Смысл победы, одержанной с колоссальными жертвами, для большинства французов заключался в подчинении и покорности восточного соседа, которые должны были сохраняться неизменными на протяжении последующих поколений.

Версальский мир, творцы которого руководствовались принципом «горе побежденному», сразу же после своего подписания стал объектом обоснованной критики. Если Великобритания выступала за постепенное ослабление узды, наброшенной на Германию, то Франция пыталась «добрать» то, что ей не удалось получить на мирной конференции. Речь шла о территориях по левому берегу Рейна, на которых находились войска Антанты. Но экономическое сердце Германии, Рурский бассейн, находился на правом берегу, и его оккупация стала бы лучшим залогом для того, чтобы обеспечить себе беспрекословное послушание поверженного врага.

В ответ на наступление французских и бельгийских войск, начавшееся 11 января 1923 г., правительство Куно провозгласило «пассивное сопротивление», призвав владельцев шахт прекратить добычу угля, поскольку его могли реквизировать оккупанты. Вслед за этим в Руре остановились и металлургические предприятия. Зарплата рабочим и компенсации промышленникам выплачивались из государственных фондов, причем наличность добывалась методом форсированного использования печатного станка. Стоимость немецкой марки, курс которой к началу оккупации Рура держался в районе 20 тыс. за доллар, в мае упала вдвое. После этого национальная валюта перешла в свободное падение, и в середине августа за один доллар (обменные пункты возникали как грибы после дождя в любой подходящей будке каждого берлинского парка, вспоминали жившие в Берлине русские эмигранты) давали уже 3 млн марок. Германия переживала невиданную инфляцию, которая в повседневной жизни каждого немца была не меньшим унижением, чем военное поражение 1918 г. и Версальский мир.

В германо-французских отношениях набирала обороты война ультиматумов. Пуанкаре требовал прекращения саботажа репараций для того, чтобы сесть за стол переговоров, Куно, напротив, считал их непременным условием ухода оккупантов из Рура. Все это было очередным изданием «реальполитик» или проявлением межимпериалистических противоречий, как это виделось экспертам Коминтерна. И они не были одиноки в своих оценках. Пацифистские движения и левые социалисты во многих европейских странах указывали на то, что Версаль является слабым отражением Бреста и предсказывали послевоенной системе международных отношений недолгую жизнь. Франко-бельгийская оккупация Рура привела не только к новому внутриполитическому кризису в Германии, но и к широкой волне общенационального сплочения против интервентов. Игнорировать ее не могли даже коммунисты.

Тактика единого рабочего фронта могла получить новое, «национальное» измерение. КПГ уже 10 января призвала к всеобщей стачке, но ее проигнорировали. Газета «Роте Фане» накануне оккупации продолжала выдавать стандартные лозунги: только рабочее правительство сможет отстоять национальные интересы Германии, а это будет означать «конец буржуазной германской нации как инструмента господства и эксплуатации»[1014]. Без руководящих указаний из Москвы руководство КПГ не решалось на радикальное изменение своей политической линии. Пойти на мировую с правящими кругами Германии было совершенно немыслимо. Объявление нейтралитета в конфликте германских и французских империалистов угрожало упреками в предательстве национальных интересов. «Бейте Пуанкаре на Руре и Куно на Шпрее!»[1015] – таков был новый лозунг, выброшенный партийной прессой 22 января. Мы присоединяемся к сопротивлению рабочих, которые отказываются отгружать уголь французским оккупантам, но это не означает для нас «единого фронта» с германскими империалистами, утверждали лидеры КПГ.

Идеи единого фронта впервые получили не только национальное, но и международное звучание. Представители германской и французской компартий развернули в Руре совместную работу среди оккупационных войск, которую координировал эмиссар ИККИ В. Вуйович. Готовилось даже издание газеты на арабском языке для марокканских частей, входивших в состав французской армии[1016]. Фабрично-заводские комитеты Рурского бассейна приняли на себя руководство стачечным движением, отодвинув на второй план партийных активистов. В ответ на активизацию правых радикалов, которые устраивали подрывы железных дорог, делали несудоходными реки и каналы, коммунисты усилили антифашистскую агитацию, предлагая создавать рабочие отряды самообороны. Ряд земельных организаций СДПГ, где доминировали левые настроения (Саксония, Тюрингия), поддержали эту инициативу.

16 января 1923 г. ИККИ и Профинтерн обратились с призывом к европейской стачке в ответ на оккупацию Рура, предложив для ее подготовки созвать в Берлине конференцию представителей трех политических и двух профсоюзных Интернационалов[1017]. Георг Ледебур телеграфировал в Вену Фридриху Адлеру, что считает необходимым принять предложение Коминтерна. Но лидер Амстердамского Интернационала профсоюзов Эдо Фиммен, взявший инициативу в свои руки, пригласил на обсуждение ситуации в Руре, состоявшееся 26–27 января 1923 г., только Второй и Венский Интернационалы[1018].

В отличие от немецких коммунистов, поспешивших заявить о назревании революционной ситуации в стране, советское руководство избегало публичных заявлений в поддержку Германии, считая, что «нам ни к чему связывать себя конкретными обещаниями» и тем самым провоцировать Польшу[1019]. Для него было важно не дальнейшее ослабление Германии, а сохранение советско-германского союза как фактора, дестабилизирующего Версальскую систему в целом. Параллельно следовало готовиться к новому вооруженному конфликту на западных границах Советского Союза. В таком духе было выдержано постановление Политбюро от 18 января 1923 г., посвященное внешнеполитическим вопросам[1020].

Особую тревогу вызывали в Москве планы Польши по вторжению в Германию с востока. 15 января, на третий день после начала оккупации Рура, полпред Крестинский и Радек были приняты генералом Сектом, который являлся фактическим главой рейхсвера. В центре внимания на переговорах находился вопрос о скорейшем налаживании сотрудничества военных ведомств двух стран[1021]. Первый кредит на эти цели был получен летом того же года[1022]. В то время как советские представители направлялись в здание военного министерства на Бендлерштрассе, в центре Москвы перед зданием Коминтерна на Моховой собралась огромная демонстрация московских рабочих и солдат. С балкона, выходящего на Кремль, их приветствовали Бухарин и иностранные коммунисты. На следующий день демонстрация повторилась вновь под лозунгами солидарности с растерзанной Германией, собравшиеся требовали оказать немедленную помощь приближающейся пролетарской революции в Западной Европе[1023]. Представительство КПГ при ИККИ просило использовать этот факт в немецкой коммунистической прессе, отмечая, что «можно говорить даже о воинственном настрое демонстрантов»[1024].

Такой настрой являлся, с одной стороны, следствием сохранявшейся изоляции Советской России от внешнего мира, а с другой – эхом безудержной пропаганды большевиков. Сотрудник представительства КПГ в Москве Эдвин Гернле жаловался в Берлин, что ему приходится черпать информацию о событиях в Германии со страниц газеты «Правда»[1025]. Тем выше ценились доклады тех, кто находился в горниле конфликтов и обладал способностью подняться над схваткой. Таким ключевым звеном в информационной цепочке между Москвой и Берлином на протяжении всего 1923 г. будет выступать Карл Радек. В первые дни оккупации Рура он сообщал в Москву: положение КПГ очень тяжелое, ибо она – «принципиальная противница Версаля, принуждена говорить: господа, платите», обращаясь к собственной буржуазии. Таким образом, она «играет роль фактора против обострения внешнеполитического конфликта. Если же принять под учет хотя бы малейшую возможность, что мы будем втянуты, то она с точки зрения революционной не должна идти чересчур далеко в своем пацифизме. Положение здесь очень сложно специально для меня. Я не могу с ними [руководством КПГ. – А. В.] говорить начистоту, не зная, не разболтают ли они, и поэтому лучше, чтобы по крайней мере до выяснения нашей позиции меня здесь не было»[1026].

Неделей позже он сообщал в Москву, что пытается побудить германскую компартию к активным действиям в Руре, пусть даже это будет выглядеть как поддержка национальной буржуазии[1027]. Компартии нужен совет и поддержка, так как она осталась без руля и без ветрил. Радек отказывался брать на себя ответственность за выработку конкретной линии действий: я готов остаться до партийного съезда, но «выступать на нем не буду, считая невозможным не говорить ничего и считая невозможным говорить то, что надо», т. е. отделываться ничего не значившими революционными фразами.

Еще не представляя себе расстановку сил в Политбюро после отхода от дел Ленина, Радек одновременно писал и официальные письма Сталину, и неофициальные Троцкому. Последний одобрил двойной лозунг: «Совершенно правильным является сочетание со стороны германской компартии борьбы против оккупации Пуанкаре с борьбой против правительства Куно». «Мы против войны, поэтому делайте все возможное, чтобы отговорить немецких партнеров от авантюр военного конфликта». Но при защите своих интересов германское правительство найдет в России верного союзника: «Только такая постановка вопроса создает благоприятную почву для агитации в Германии за рабочее правительство под лозунгом обороны страны»[1028].

Призыв руководителя Красной армии был как будто услышан в Лейпциге, где в тот же день, 28 января, открылся очередной съезд КПГ. В его решениях содержалась установка на образование таких правительств на национальном и земельном уровне. Не исключалось и вхождение в них представителей компартии, если партнеры по коалиции будут находиться под контролем и давлением рабочих масс. На первых порах Радек сдерживал свое обещание и даже не появился на съезде. Бухарин, которого ждали в качестве официального гостя из Москвы, так и не смог выехать в Германию. Но без участия авторитетных русских товарищей дебаты на съезде вышли из-под контроля президиума, зажигательные речи левых оппозиционеров определяли настроение значительной части делегатов. Маслов и Фишер прекрасно знали о сочувственном отношении к себе самого Зиновьева и его окружения. 13 января Президиум ИККИ потребовал ввести на предстоявшем съезде одного представителя левых в Правление КПГ[1029]. Расчет делался на то, что такой шаг скорректирует удары по левому крылу, которые в прошлые годы наносил Леви, а заодно и поможет избавить партию от «родовых пятен социал-демократизма».

Получив 31 января сигнал бедствия от Брандлера и Цеткин, Радек примчался в Лейпциг и принялся наводить порядок в партийном руководстве. Позже он возложил ответственность за разгоревшийся конфликт на обе стороны – Правление игнорировало берлинцев, а те саботировали его решения, причем к этому моменту за левыми шло уже ²/₅ делегатов. «Выступления Тельмана производили впечатление, что Правление для него хуже классового врага»[1030]. Вмешательство Радека и его беседы с делегатами в кулуарах съезда привели к тому, что до открытого раскола дела не дошло.

Самую острую дискуссию на съезде вызвал доклад о перспективе рабочего правительства в Германии, с которым выступил Брандлер. Он добросовестно воспроизвел все расплывчатые формулировки, о которых вот уже год как спорили в Коминтерне. Такое правительство должно было опираться на внепарламентское движение в свою поддержку и в то же время использовать буржуазную демократию, не уничтожая ее. Содоклад Маслова подкупал революционным азартом: настоящее рабочее правительство должно быть ответственно перед рабочими Советами, все разговоры о том, что коалиция социалистов и коммунистов в парламенте приведет к власти пролетариат, напоминают легенду о непорочном зачатии.

Яркие аргументы левых возымели свое действие, голосование по этому вопросу продемонстрировало растущий раскол в партии: за проект резолюции, предложенный Правлением, было подано 118, против – 59 голосов[1031]. Ситуация в партии не дотягивала даже до «худого мира», скорее это был гнилой компромисс, который не устраивал никого. Сколько-нибудь осмысленной политики в отношении оккупации Рура в этих условиях выработать было невозможно[1032]. По итогам съезда в Правление КПГ вошли четверо представителей левой оппозиции, однако сам орган был расширен с 14 до 21 человека, так что о полной победе левых говорить не приходилось.

Через неделю после завершения Лейпцигского съезда Радек уже солировал при обсуждении немецкого вопроса в Москве, на заседании Исполкома Коминтерна. Докладчик подчеркнул, что КПГ в ее нынешнем состоянии практически недееспособна. «Если мы в качестве лозунга выдвигаем революционный маневр и при этом видим, что девять десятых партийцев не признают решений штаба, руководящего маневром, то при его реализации это приведет к тому, что в девяти десятых случаев он закончится поражением»[1033]. Компартия ведет политику, являющуюся зеркальным отражением социал-демократической, утверждал Радек: если СДПГ проводит реформы, забывая о конечной цели, то КПГ видит только эту цель, не думая о реформах. В таких условиях без нормализации внутрипартийной жизни и восстановления авторитета Правления любое движение вперед завершится «вырождением партии в две секты».

Об оккупации Рура на заседании ИККИ говорили лишь пунктиром, признав, что тактика борьбы на два фронта являлась временным компромиссом. Радек возлагал главные надежды на то, что в разрешении кризиса свое веское слово скажут французские коммунисты, которые заставят Пуанкаре вывести войска из Рура. Фактически он расписывался в полном бессилии КПГ и ее изоляции от национальной повестки дня. Дискуссия о французской оккупации Рура продолжалась в ИККИ 11 февраля и завершилась принятием общей резолюции о необходимости продолжать тактику единого фронта, сделав акцент на его международное измерение[1034].

В условиях угрозы нового вооруженного конфликта это измерение становилось все более очевидным. Выступая в Гамбурге в середине февраля 1923 г., Фиммен подчеркнул: «Никогда еще воздух не был так насыщен войной, как сейчас», но пролетарии не должны повторить ошибок четырнадцатого года[1035]. Профсоюзные боссы в тот момент были готовы протянуть друг другу руки, утверждая, что «наши ошибки еще не означают предательства». Однако идея проведения всеобщей забастовки рабочих Европы так и осталась на бумаге. И Фиммен, и лидер Профинтерна Лозовский обвиняли в этом националистические предубеждения немецких и французских пролетариев.

В таком же духе были выдержаны тезисы Зиновьева о задачах Франкфуртской конференции международных рабочих организаций, с инициативой которой выступил Коминтерн. Речь на ней должна была пойти о совместных антивоенных акциях с реформистскими Интернационалами. Ради достижения результата коммунисты выражали готовность пойти на серьезные уступки, в том числе более активно использовать в своей пропаганде национальные тона. Речь шла уже не о завоевании рабочего класса, а об улавливании средних слоев, которые все больше склонялись на сторону фашистов. «Самое важное – это мир, хотя бы и купленный дорогой ценой»[1036]. Умеренные установки Зиновьева, вытекавшие из внешнеполитических решений Политбюро, вызвали непонимание иностранных членов Исполкома. Завесу секретности приоткрыл Радек, заявивший, что Рурский конфликт перешел в новую стадию: германская буржуазия готова капитулировать, а потому курс на революционную войну снят с повестки дня[1037].

Франкфуртская конференция начала свою работу 17 марта 1923 г., хотя от участия в ней отказались Лондонский и Амстердамский Интернационалы. С главной речью, посвященной угрозе фашизма и борьбе с ней, выступила Клара Цеткин. Призыв к проведению в апреле международной недели протеста против оккупации Рура не был услышан потенциальными союзниками. Адлер удостоил Коминтерн холодным ответом: «Исполком МРОСП не считает, что участие в обсуждении предложенных Вами вопросов будет иметь хоть какое-то практическое значение»[1038]. Однако левое крыло венцев делало различие между компартиями и Советской Россией, которую стоило защищать. Ледебур подчеркнул, что «большевики, несмотря на все их частные ошибки, остаются выразителями пролетарской власти в России. Мне кажется, не может быть и речи о всеобъемлющем Интернационале, если мы исключим то направление пролетариата, которое имеет реальные успехи в революционном преобразовании своей страны»[1039].

Лондонцы также находились в состоянии внутренней нестабильности и апатии. Это было связано с тем, что крупнейшая из социал-демократических партий – СДПГ – переживала не лучшие времена. В Веймарской республике «немецкая социал-демократия оказалась зажатой между двумя борющимися лагерями, один из которых лишал ее национальных лозунгов, а другой – революционного ореола»[1040]. Амстердамский Интернационал профсоюзов выражал осторожную готовность к совместным антивоенным действиям. В марте 1923 г. Фиммен несколько раз побывал у советского полпреда в Берлине Крестинского, проинформировав того о военных приготовлениях Польши, направленных против Германии и России, а также предложив конкретную помощь: саботаж перевозок вооружения европейскими докерами и моряками[1041].

Практическую работу местных организаций КПГ в оккупированном Руре невозможно понять без учета позиции Москвы, которая объявила конфликт очередным обострением межимпериалистических противоречий. Партия воздерживалась от поддержки локальных попыток изгнания военных властей и диверсий на водных и железнодорожных путях, которые приводили к репрессиям вплоть до казни виновных. Упорство рурских горняков на первых порах вызывало удивление – несмотря на то что их и без того скромную зарплату съедала инфляция, они не только не спускались под землю, но и блокировали доступ в шахты штрейкбрехерам. К концу мая число забастовщиков достигло 300 тыс. человек. Представители КПГ в фабзавкомах добились от берлинских властей значительного повышения материальной поддержки шахтеров Рура, однако удерживали их от радикальных акций в духе «отечественной войны» против французских оккупантов[1042].

В теоретическом плане КПГ отвечала на поворот Коминтерна к национальной повестке дня. Зиновьев предлагал коммунистам «резко подчеркивать, что рабочее правительство будет оборонять социалистическое отечество» против наступления войск Антанты[1043]. На XII съезде РКП(б), говоря о последствиях оккупации Рура, Бухарин отмечал уникальность сложившейся ситуации, которая «требует от Коммунистического Интернационала, чтобы он различал между французским империализмом и немецкой национальной буржуазией. Это не есть простое повторение конфликта 1914 г., и поэтому мы можем сейчас брать для Германии более резкие „национальные тона“. Это значит, что мы считаем необходимым, чтобы Коммунистическая партия в Германии выступала и имела смелость сказать немецкому рабочему классу, что она сейчас защищает и будет вести за собой весь немецкий трудящийся народ. Она действительно выступает защитником немецкой нации против буржуазии, которая национальные интересы Германии предает»[1044].

Развивая такие установки Москвы, Тальгеймер рассуждал о том, не играют ли в нынешней ситуации националистические круги германской буржуазии ввиду соглашательства либерального лагеря «объективно революционную роль» в рурском конфликте. Он проводил параллели с эпохой Бисмарка, когда буржуазные партии против своей воли приняли участие в «революции сверху»[1045]. Ему вторил Радек, утверждавший, что без игры на национальных чувствах немцев невозможно обратить на сторону коммунистов мелкобуржуазные средние слои, которые катастрофически разоряются и попадают под влияние фашистов[1046].

4 апреля 1923 г. германский вопрос обсуждался на заседании Президиума ИККИ. Установка на особое отношение к «революционной немецкой буржуазии», которая вынуждена бороться с антантовским империализмом, была обоснована Бухариным в противовес оппонентам, считавшим, что в Европе повторяются события кануна Первой мировой войны. Современная Германия неспособна вести агрессивную политику, и лозунги 1914 г. в этой ситуации неприемлемы, утверждал докладчик. Его поддержал Радек, указавший на то, что национальный фронт в Германии облегчит Коминтерну глобальную борьбу против главных империалистических держав, ибо он будет подрывать прочность Версальской системы[1047].

В ходе дискуссии Зиновьев продемонстрировал свои симпатии левой оппозиции, рассматривая ее лидеров как «рупор революционного нетерпения авангарда» и равноправную сторону внутрипартийного противостояния. Механическое исключение левых из КПГ означало бы потерю таких пролетарских бастионов, как Берлин, Гамбург, Эссен и Франкфурт[1048]. В центре внимания Президиума находился вопрос о вхождении коммунистов в саксонское правительство, впервые возникший во время Четвертого конгресса Коминтерна. За прошедшие полгода ситуация в Саксонии изменилась в пользу рабочих партий. Вопреки воле берлинского руководства СДПГ земельная конференция партии высказалась за поиск партнера вне буржуазного блока. В ходе переговоров об образовании коалиции социал-демократы приняли два главных условия, выдвинутых КПГ: создание «пролетарских сотен» – вооруженных отрядов для противодействия вылазкам правых радикалов, а также «контрольных комиссий» – органов, призванных бороться с дороговизной и спекуляцией продовольствием.

18 марта 1923 г. саксонский ландтаг проголосовал за однопартийное правительство СДПГ, которое поддержала фракция коммунистов. Его председателем стал бывший министр юстиции Эрих Цейгнер, молодой и амбициозный политик, взгляды которого сформировались под влиянием революционной конъюнктуры[1049]. Вслед за саксонцами в переговоры о коалиции с коммунистами вступили тюрингские социал-демократы[1050]. Конфликт между Правлением СДПГ и влиятельными земельными организациями, в которых доминировало левое крыло, продолжал нарастать, достигнув пика в начале осени. Социал-демократическая партия балансировала на грани внутреннего раскола. На конференции земельной организации СДПГ Цейгнер обвинил берлинское Правление во всех мыслимых грехах: сотрудничестве с вооруженными отрядами правых, коррупции при распределении дотаций для Рура и т. д. Подобные обвинения, хотя и не были подтверждены документально, привели к моментальному взлету популярности Цейгнера среди массовой базы партии[1051].

Готовность социал-демократов к сотрудничеству с коммунистами мотивировалась необходимостью борьбы с фашистской угрозой, которую олицетворяла Бавария, ставшая после поражения Мюнхенской коммуны прибежищем «белых» и «коричневых» радикалов. Саксония и Тюрингия находились на пути последних, если бы те решили повторить знаменитый «марш на Рим» Муссолини, отправившись из Мюнхена в Берлин. Однако для берлинского руководства СДПГ «красные» были ничем не лучше врагов республики всех остальных цветов. С весны 1923 г. местные организации партии стали создавать собственную военизированную организацию «рейхсбаннер». Президент Эберт и его окружение видели главную гарантию стабильности не в переговорах с левыми радикалами, а в возвращении к власти веймарской коалиции, рассчитывая, что она возьмет реванш на ближайших выборах в рейхстаг.

За разногласиями в лагере социал-демократов внимательно следили в Москве. На заседании Президиума ИККИ 4 апреля 1923 г. победила точка зрения сторонников пассивно-выжидательной тактики. Гернле признавал, что не смог побудить Исполком к открытому осуждению оппозиционеров в КПГ, резко выступавших против любых форм сотрудничества партии с саксонскими социал-демократами. Он справедливо увязал данное обстоятельство с «неуверенностью русских товарищей по поводу того, насколько далеко они могут зайти в реализации тактики единого фронта»[1052].

Зиновьев в своих выступлениях призывал не спешить с вхождением в саксонское правительство, даже если коммунистам удастся сделать условием будущей коалиции «допущение производственных советов как фактора власти». Социал-демократы все равно найдут возможность обмануть коммунистов, отстаивая свою линию постепенных реформ без выхода за рамки существующего строя. Действительно, сколько-нибудь заметных шагов в наступлении на правых радикалов и спекулянтов правительством Цейгнера предпринято не было. Однако в Саксонии продолжали формироваться и вооружаться «пролетарские сотни» для борьбы с ожидаемым фашистским наступлением из Баварии (в Пруссии они были запрещены указом министра внутренних дел Карла Зеверинга от 12 мая 1923 г.[1053]).

Саксонский опыт дал левой оппозиции в КПГ центральный аргумент в борьбе с партийным руководством – берлинцы обвиняли Правление в гнилом парламентаризме, слепом следовании нормам буржуазной демократии, пассивности и «хвостизме»[1054]. В борьбе за лидерство в КПГ группа Фишер – Маслова не стеснялась в аргументах и выражениях, хотя в полной мере отдавала себе отчет в том, что построить островок благополучия в масштабе отдельно взятого региона Германии не представлялось невозможным.