Менее чем через три года после основания Коминтерна, в условиях завершения Гражданской войны и новой конъюнктуры международных отношений руководство РКП(б) признало крах надежд на «короткую перспективу», которая подразумевала победу рабочего класса в ключевых европейских странах уже в ходе Первой мировой войны или сразу же после ее окончания. «Война не завершилась непосредственно пролетарской революцией», – говорилось в резолюции о мировом положении, принятой на Третьем конгрессе Коминтерна. Новая тактика, вызревавшая на протяжении 1921 г. и получившая название «единого рабочего фронта», в большей степени соответствовала как внешнеполитическим задачам Советской России, так и состоянию зарубежных компартий[937].

В историографии СССР и ГДР переход к новой тактике подавался как стратегический поворот, придавший международному коммунистическому движению мощный импульс, избавивший его от «левацкой шелухи»[938]. При этом связь курса на единый фронт с общеевропейским и внутрироссийским контекстом, анализ которой мог бы поставить ряд неудобных вопросов, попросту игнорировалась, заменяясь стереотипными фразами о «прозорливости» Ленина и его (как правило, не называвшихся) соратников, а также их верностью принципам пролетарского интернационализма. Западные авторы в эпоху холодной войны, напротив, подчеркивали прагматический характер поворота 1921 г., видели в нем тактический маневр, связанный с возвращением Советской России в послевоенную систему международных отношений[939].

Действительно, рационально мыслящие политики, как в самом рабочем движении, так и за ее пределами, ставили в начале 1920-х г г. вопрос о том, не потерял ли смысл его организационный раскол, не приведет ли восстановление единого Интернационала к умножению его политической мощи. Обращаясь к большевикам в лице А. В. Луначарского, писатель В. Г. Короленко выражал мнение многих представителей либеральной интеллигенции на первом году нэпа: «…приходится задуматься о причинах явного разлада между западноевропейскими вожаками социализма и вами, вождями российского коммунизма. Ваша монопольная печать объясняет его тем, что вожди социализма в Западной Европе продались буржуазии. Но это, простите, такая же пошлость, как и то, когда вас самих обвиняли в подкупности со стороны Германии»[940]. В свою очередь левые коммунисты, не желавшие идти на сотрудничество с социал-демократами, называли политику единого рабочего фронта «нэпом во всемирном масштабе».

Курс на политическое сотрудничество различных отрядов рабочего класса стал лейтмотивом деятельности Венского Интернационала, который летом – осенью 1921 г. выдвинул ряд конкретных инициатив, пытаясь усадить за стол переговоров коммунистов, социалистов и социал-демократов[941]. Само понятие единого фронта появилось в документах социалистических партий значительно раньше. Так, в письме Правления НСДПГ Исполкому Коминтерна от 6 июня 1920 г. шла речь об объединении «усилий по сплочению всех сил пролетариата, созданию единого пролетарского фронта»[942]. Годом позже, 7 июня 1921 г. независимцы выступили с обращением «Путь к объединению», в котором изложили свой взгляд на условия и пути этого процесса. Осенью 1921 г. Коминтерн также сделал первые шаги навстречу европейским социалистам, призвав рабочие партии к координации действий при сборе помощи голодающим Поволжья и в борьбе против белого террора в ряде европейских стран[943]. Реагируя на сигналы из Москвы и Лондона, газета «Фрайхайт» 4 декабря 1921 г. выдвинула план совместных действий всех рабочих партий для защиты немецкого рабочего класса от наступления предпринимателей: «…общность экономических интересов должна отодвинуть на задний план наши прошлые разногласия».

Решение Политбюро ЦК РКП(б) от 1 декабря 1921 г., запустившее процесс перехода к новой тактике в Коминтерне, осторожно говорило о возможности «совместных действий с рабочими II Интернационала»[944]. Реализуя эту инициативу, Исполком приступил к рассмотрению вопроса о едином рабочем фронте 4 декабря. Суть новой тактики просматривалась во втором пункте решения Политбюро, который поручал Бухарину подготовить статью об опыте взаимоотношений большевиков с меньшевиками. Следовательно, речь шла о возможности временных блоков с европейскими социал-демократическими партиями, которых советская пресса называла «меньшевистскими». Просмотрев 6 декабря набросок тезисов о едином фронте, Ленин попросил Зиновьева подчеркнуть, что в предреволюционной России расколы с меньшевиками сменялись временными объединениями «не только в силу перипетий борьбы, но и под давлением низов, требовавших проверочных испытаний собственным опытом»[945].

Указаний на успешный опыт РСДРП(б) было недостаточно для того, чтобы убедить зарубежных коммунистов в необходимости столь резкого поворота. На заседании ИККИ лидер КПГ Брандлер поставил вопрос ребром: «Наши товарищи понимают все буквально, они скажут, а зачем тогда вообще раскол, зачем фракции в профсоюзах». Зиновьеву и Бухарину пришлось успокаивать собравшихся. Первый заявил, что речи о роспуске прокоммунистического Профинтерна не идет: «Амстердам – организация буржуазно-демократическая, а мы – организация пролетарская». Второй подчеркнул, что лозунг единого рабочего фронта – не постоянная величина, а временное стечение обстоятельств, которое может измениться уже на следующий день[946].

Неискренность председателя ИККИ сквозила практически в каждом из его аргументов. Он увязал переход к новой тактике не с откатом революционной волны, что было очевидно, а с новым подъемом радикальных настроений в рабочем классе, который должны были оседлать коммунисты. С этим спорил Троцкий на XI конференции РКП(б), выступив против «фаталистических представлений о революционной эпохе как последнем кризисе буржуазного общества, который будет непрерывно углубляться до диктатуры пролетариата»[947].

Трудно было поверить и в обещание Зиновьева отойти от жесткой иерархии в руководстве компартиями, которая прикрывалась принципами интернационализма: «Мы должны считаться с отдельными странами. Мы должны предоставить партиям свободу приноравливать свое поведение к общему положению. Мы должны однако иметь в виду, что мы должны действовать не в немецком или итальянском, а в международном масштабе»[948]. Можно предположить, что индивидуальные беседы руководителей Коминтерна с отдельными представителями компартий оказались более эффективными. В ход шли уже более реалистичные аргументы. Во втором туре дискуссий, состоявшемся в ИККИ 18 декабря, последние прямо говорили, что новую тактику придется принять, так как она поможет преодолеть изоляцию Советской России на международной арене[949].

Внешнее единство лидеров российской компартии являлось на самом деле результатом сложного компромисса, который принимал в расчет и их идейные убеждения, и их личные амбиции. Ленин в очередной раз выступил за то, чтобы пойти на риск политического сотрудничества с социал-демократией, не видя в этом больше экзистенциальной угрозы для компартий, спаянных железной дисциплиной. Настояв год назад на том, чтобы «прощупать красноармейским штыком» Польшу, на сей раз он более внимательно отнесся к точке зрения Радека, который сменил амплуа и из эксперта по польским вопросам превратился в куратора немецких коммунистов. Отстаивая линию Открытого письма, Радек не уставал подчеркивать, что она ни в коей мере не снимает с повестки дня конечных целей Коминтерна. В своих замечаниях на проект тезисов о едином фронте он писал: «…в тех условиях, в каких находится сейчас рабочий класс, любая борьба, даже начавшаяся за частичные цели, будет иметь тенденцию к расширению и углублению и постановке в повестку дня принципиальных вопросов пролетарской борьбы»[950]

Аналогичный компромисс по вопросу о новой тактике предстояло найти и руководству КПГ, где доминировали представители левого крыла. Радек обратился к членам Правления партии со специальным письмом уже 6 декабря, призывая их без колебаний принять курс на единый рабочий фронт[951]. Отвечая на статью «Фрайхайт», выдвинувшую идею политического сотрудничества всех рабочих партий, Рейтер признал такую возможность лишь в тактических вопросах. Любая попытка выработать общую идейную платформу затянет коммунистов в болото оппортунизма. Это может быть и коварным маневром со стороны лидеров независимцев, которые таким образом готовят себе почву для возвращения в ряды СДПГ[952]. Внутрипартийный кризис и отставка Рейтера отвлекли внимание членов Правления КПГ от радикального поворота, провозглашенного в Москве. 21 декабря 1921 г. они единогласно одобрили тезисы ИККИ о едином рабочем фронте, а уже через день газета «Роте Фане» опубликовала предложение о созыве совместной конференции трех рабочих Интернационалов.

Подобные призывы находили позитивный отклик даже у принципиальных противников большевизма. 1 января 1922 г. в газете «Фрайхайт» появилась статья Карла Каутского «Массовая партия или секта», где под сектантами подразумевались коммунисты. «Борьба обоих направлений не должна и не может прекратиться. Она только должна перестать быть борьбой двух различных организаций». В начале февраля в Берлине прошла забастовка немецких железнодорожников, к которым присоединились рабочие остальных коммунальных предприятий. В условиях обострившейся инфляции стачечники требовали приведения зарплаты рабочих в соответствие с уровнем цен. В дни забастовки было достигнуто единство действий профсоюзных функционеров рабочих партий. Под давлением СДПГ стачечники прекратили борьбу уже 8 февраля, однако демонстрация силы и сплоченности рабочего класса сыграла свою роль в последующих событиях.

В начале 1922 г. в Германию отправился Карл Радек, облеченный полномочиями наладить политические и экономические отношения между двумя странами. После успешного продвижения тактики единого рабочего фронта он находился в зените своего влияния и, как это часто бывало в его биографии, пытался найти себя в новых сферах деятельности. Вместе со своими бывшими коллегами по НКИД Радек сформулировал «германскую линию» советской внешней политики на предстоявшей в апреле международной конференции в Генуе, целью которой было урегулирование экономических конфликтов, порожденных эпохой Первой мировой войны. Радек предлагал продолжить лавирование между двумя империалистическими группировками: «Наша задача состоит в том, чтобы добиться реальных экономических уступок [от немцев. – А. В.], или знать, что этой картой не располагаешь, что надо договариваться с союзниками, ибо не имея никакой экономической помощи со стороны Германии, мы куражиться не можем»[953].

Сосредоточившись на контактах с немецкими дипломатами, Радек отодвинул коминтерновские дела на второй план (его брошюра с разъяснением тактики единого рабочего фронта была выпущена на немецком языке под псевдонимом[954]). Он довел до конца чистку руководства КПГ от «левитов», признав, что данная кампания стала тяжелым испытанием для партии: «…не подлежит сомнению, что мы потеряем несколько тысяч человек и что это не последний кризис, основа кризиса – подавленное настроение, убеждение, что революция кончилась»[955].

В своем первом донесении из Берлина Радек был далек от изложения радужных перспектив: у партии нет кадрового резерва, от нее отворачивается молодежь, «в рабочих массах настроение гнилое». Переходя с национального на международный уровень, он подробно изложил свои представления о будущей встрече трех рабочих Интернационалов. Ее планировалось провести во Франции или в Германии. Чтобы смягчить «анти-московское настроение среди ближайших людей», имея в виду лидеров компартий, Радек предложил провести Первый расширенный пленум ИККИ, посвященный обсуждению тактики единого рабочего фронта, в Берлине[956].

Уехав из Германии в середине февраля, он вновь вернулся в страну 19 марта 1922 г., чтобы принять участие в подготовке и проведении встречи представителей трех рабочих Интернационалов. Позже туда приехал Бухарин, в делегацию Коминтерна вошли также Клара Цеткин, поляк А. Варский и француз Л. Фроссар. Лидеры РКП(б) настаивали на скорейшем проведении встречи, чтобы организовать совместные акции рабочих партий еще во время Генуэзской конференции.

Зиновьев в характерной для себя манере отрицал очевидное, когда говорил делегатам XI съезда партии, что данный фактор не играл для Коминтерна никакой роли: преодолевая отвращение, мы пошли на контакт с шейдемановцами «в силу интересов международного рабочего движения, а не в силу эгоистических, узких интересов наших, как Советской страны». Однако буквально в следующем предложении ему пришлось признать, что главным препятствием для налаживания сотрудничества является русский вопрос. Оба социалистических Интернационала говорят нам, напоминал Зиновьев: «Хорошо, единый фронт, но тогда и в России раскройте тюрьмы»[957], имея в виду нараставшие репрессии против российских соратников социал-демократии – членов партий меньшевиков и эсеров.

Вопрос набрал особую остроту после того, как в Москве начали подготовку первого показательного политического процесса против 47 видных деятелей партии правых эсеров. Советская пресса называла их террористами, местные партийные организации проводили митинги, участники которых требовали для подсудимых смертной казни. 16 марта Объединение немецких профсоюзов, примыкавшее к СДПГ, напрямую обратилось к Ленину: «…от имени восьми миллионов организованных рабочих Германии мы просим амнистии для обвиняемых… Судьба международного рабочего движения зависит от прекращения насильственного подавления и преследования братских партий» в России[958].

Встреча, открывшаяся 2 апреля в здании рейхстага, гораздо больше походила на переговоры о перемирии трех враждебных держав, нежели на дружескую беседу вчерашних единомышленников[959]. О своем отношении к предстоящему мероприятию Зиновьев говорил в уничижительных тонах: «Мне, к счастью, не придется принять участие в этом собрании, иметь удовольствие сидеть с этими людьми… Пришлось на это осудить вместе с Радеком и т. Бухарина. Мы в утешение ему советовали – пусть он постарается использовать свой талант карикатуриста и привезет нам карикатуры на этих людей»[960].

Предсказывая неизбежный и скорый крах предпринятой попытки наладить сотрудничество с социалистами, председатель Исполкома Коминтерна ничем не рисковал. За годы тесного общения с Лениным он нутром чувствовал настроения и угадывал планы последнего. К 1922 г. лидер партии большевиков превратился в зрелого государственного деятеля, ставящего отстаивание суверенитета Советской России выше абстрактных интересов европейских рабочих. Требование европейских социалистов прекратить преследование их единомышленников в России, рассмотреть вопрос о «красной интервенции», подразумевая под ней возвращение в ее состав закавказских республик, не добавляло оптимизма тем, кто всерьез рассчитывал на преодоление раскола в международном рабочем движении.

Пресса СДПГ еще до завершения Берлинской конференции также предсказывала ей провал, акцентируя внимание на «невозможности разумного сотрудничества с московитами. Речи Клары Цеткин и Радека были не чем иным, как большевистской пропагандой, предназначенной для использования коммунистической прессой». Здесь сказывалась традиционная антироссийская направленность общественного мнения Германии, усугубленная военной пропагандой и домыслами бульварной прессы об «ужасах большевизма». На страницах местной социал-демократической прессы Россия также представлялась читателям как «страна кнута и виселицы. У нас в западноевропейских демократиях политику ведут иными средствами»[961]. Центральная газета партии «Форвертс» 4 апреля возлагала на большевиков вину даже за наступление реакции: «Большинство социалистов Европы… считает, что большевики своими неудавшимися экспериментами самым серьезным образом скомпрометировали дело социализма и своей раскольнической деятельностью играют на руку лишь реакции и капитализму».

То, что после трех дней непрерывных пикировок стороны все же достигли компромисса, согласившись начать подготовку всемирного рабочего конгресса и провести до завершения Генуэзской конференции совместные демонстрации под антиимпериалистическими лозунгами, выглядело как настоящее чудо. «Представители II Интернационала сняли требование отказа от создания партийных ячеек в профсоюзах, но настояли на исключении из списка политических лозунгов призыва к борьбе против Версальского мира»[962]. Свою часть пути к компромиссу прошли и посланцы Коминтерна, согласившись на участие в судебном процессе по делу эсеров защитников из числа зарубежных социалистов.

Газеты независимцев после завершения встречи вышли с броскими заголовками: «Налажен мост братского примирения», «результат превзошел самые смелые ожидания», «открыт путь для совместной борьбы»[963]. В Москве не разделяли подобных восторгов. Ленин со страниц «Правды» обрушился с критикой на представителей Коминтерна, которые «заплатили слишком дорого» за призрачную перспективу поддержки советской позиции в Генуе[964]. Радек не поверил, что это «фактический взгляд Владимира Ильича», а не дипломатическая игра, но все же дал свою трактовку исхода встречи трех Интернационалов: рассмотрев ее протокол, вы «признаете, что мы были принципиально правы, не допуская срыва конференции на русских делах, но и что мы никакой высокой цены не уплатили»[965].

O реальных настроениях, царивших в здании Исполкома Коминтерна на Моховой, можно судить по дискуссии, которая состоялась на заседании ИККИ в день завершения берлинской встречи. Зиновьев пустился в пространные рассуждения о том, как будет выглядеть диктатура пролетариата в других странах. «Я по крайней мере не могу себе представить, что в Германии диктатура пролетариата будет возможна при сохранении свободы для социал-демократов». Его рассуждения перебила реплика Генриха Брандлера: это все-таки не исключено, но «лишь в том случае, если они будут мертвы»[966].

В отчете делегации Коминтерна по итогам берлинской встречи отмечалось, что главными противниками коммунистов на ней были лейбористы и немецкие социал-демократы. «Опасность совместных действий с КПГ становится для вождей социал-демократии тем больше, чем больше становится влияние КПГ и чем хуже – положение рабочего класса»[967]. Под предлогом того, что в Советской России не была развернута агитация за скорейший созыв всемирного рабочего конгресса, СДПГ саботировала совместную демонстрацию 20 апреля в Берлине. Вместе с коммунистами в ней участвовали только независимцы.

Динамичное развитие контактов между рабочими партиями усиливало подозрения коминтерновских функционеров, что коммунисты Германии в очередной раз выходят из-под оперативного контроля Москвы. Сразу после завершения берлинской встречи Секретариат ИККИ высказывал свое возмущение тем, что газета «Роте Фане» уделяет мало места вопросу о Грузии и процессе над эсерами, не разоблачает «ложь реформистской прессы»[968]. Газета немецких коммунистов практически не замечала подписанное в Рапалло советско-германское соглашение, так как оно плохо вписывалось в партийную стратегию борьбы с собственным государством как проводником интересов буржуазии[969]. Напротив, Чичерин выступал за то, чтобы немецкие коммунисты приглушили кампанию дискредитации правительства Вирта, так как «мы сильнейшим образом нуждаемся в сохранении Рапалльского договора»[970]. Москва все большее внимание обращала на немецких националистов, во время своего второго за год пребывания в Германии Радек встречался с генералами рейхсвера не реже, чем с лидерами КПГ. Впрочем, еще летом 1921 г. в письме руководству РКП(б) он поднимал вопрос о поддержке антиантантовских кругов в Германии, не обращая внимания на их политическую ориентацию[971].

С этим было связано и то, что Карл Радек, несмотря на выговор от Ленина, в полном объеме сохранил свои полномочия, полученные от Политбюро. Боевая ничья по итогам берлинской встречи привела его к выводу, что Коминтерн начал политику единого рабочего фронта не с того конца – вначале нужно было показать ее практическую пользу в отдельных странах, не выходя на европейский уровень. Хотя прусское министерство внутренних дел запретило Радеку выступать на пленуме ЦК КПГ 14 мая 1922 г., основные положения доклада, который зачитал Эрнст Мейер, были продиктованы именно им. Так, апрельская встреча была расценена как большой успех Коминтерна, который открыл период практического взаимодействия всех рабочих партий.

Пусть с серьезными оговорками, но был дан зеленый свет образованию социал-демократических кабинетов при парламентской поддержке коммунистов в Саксонии, Тюрингии и Брауншвейге[972]. В то же время участники пленума критиковали отдельные «правые ошибки» и «оппортунистические перегибы» на местах, где ячейки КПГ отказывались от сохранения собственного лица и даже создавали подготовительные комиссии для слияния всех рабочих партий. Не получил поддержки участников пленума и проект резолюции, внесенный левой оппозицией. Он предлагал осудить уступчивость коминтерновцев в ходе берлинской встречи.

Наряду с оперативным руководством КПГ и налаживанием дипломатических контактов Радек прилагал максимум усилий для того, чтобы как можно скорее обеспечить созыв «девятки» – консультативной группы, в которую делегировалось по три представителя от каждого из Интернационалов. После того как Москва ратифицировала соглашение, достигнутое в Берлине, он просил смягчить тон в отношении социалистов: «Я считаю, что в данной стадии развития всякая зубодробительная линия означает срыв этих слабых связей, которые удалось завязать»[973]. В случае, если Политбюро откажется поддерживать выработанную им и Бухариным линию, Радек требовал немедленного отзыва из Берлина, что было равнозначно угрозе отставки. Важным аргументом в стиле «цель оправдывает средства» являлась его ссылка на то, что поддержка рабочих Интернационалов станет важным подспорьем для советской делегации в Генуе.

Социалистические контрагенты Коминтерна, напротив, не спешили, предпочитая не вступать в конфликт со своими правительствами до выяснения итогов Генуэзской конференции. 10 мая 1922 г. Радек сообщал в Москву, что социал-демократы «девятку созовут, но будут тянуть со съездом до результатов процесса [эсеров. – А. В.]. Съезда они не хотят, но боятся отклонить, ибо идея становится с каждым днем все более популярной среди рабочих. Поэтому будут ждать, что им процесс даст возможность отклонить. Главная задача теперь: тут организовать нажим в массах. Это будет туго, ибо организационные способности наших людей минимальны»[974]. Под «нашими людьми» Радек подразумевал функционеров КПГ, фактически находившихся на жалованье из бюджета Советской России. Они весьма осторожно относились к сотрудничеству с социалистами, которое имело, пусть минимальный, но шанс завершиться воссоединением рабочих партий, в рамках которого добрая половина партийных бюрократов осталась бы без работы.

Секретариат «комиссии девяти», тон в котором задавал австриец Фридрих Адлер, получал огромное количество коллективных писем от германских рабочих, требовавших противопоставить коалиции капиталистов в Генуе, направленной против Советской России, единый фронт пролетарских организаций. В городе Пфорцхайм местные отделения трех рабочих партий приняли развернутую резолюцию, завершавшуюся словами: «Мы клянемся не допустить, чтобы капиталистический мир превратил в рабов пролетариев Советской России. Мы ожидаем от конференции трех Интернационалов твердой поддержки борьбы русских рабочих и крестьян и тем самым – поддержки освободительной борьбы мирового пролетариата»[975]. На крупных предприятиях, таких как металлургический завод Круппа в Эссене, избирались делегации для вручения петиций лично членам «девятки».

Вряд ли это было делом рук одних только коммунистических агитаторов – воссоздание единого социалистического движения представлялось большинству рабочих Европы верным средством для того, чтобы выбраться из послевоенного кризиса. Казалось, старый лозунг «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» вновь обрел былую силу и привлекательность. Однако это было временным настроением. Находившийся в Берлине функционер ИККИ Евгений Варга писал в Москву, что «требование всемирного рабочего конгресса, по-видимому, до сих пор не получило живого отклика и даже коммунистическими рабочими воспринимается скорее как обязательная часть резолюций, нежели как необходимое условие ежедневной борьбы пролетариата за свои непосредственные интересы»[976].

После безрезультатного для России завершения Генуэзской конференции советские лидеры потеряли интерес к единому рабочему фронту как инструменту давления на правительства западных держав. Москва продолжала чередовать уступки и ультиматумы скорее по инерции. Майский пленум РКП(б) потребовал поставить вопрос о созыве Всемирного рабочего конгресса в «девятке» ультимативно. На следующий день это решение продублировал Президиум ИККИ. Еще через день Сталин от имени ЦК РКП(б) предложил Исполкому Коминтерна снять выдвижение лозунга защиты Советской России как условие международного рабочего единства, «чтобы не давать Второму Интернационалу какой-либо возможности маскировать действительное положение вещей, в целях саботажа единого пролетарского фронта»[977]. В тональности письма уже чувствовался реквием по последнему.

Единственная встреча «девятки» состоялась 23 мая 1922 г. Карл Радек обнародовал ультиматум Москвы (его текст был написан Зиновьевым), после чего повестка дня оказалась исчерпанной. Сразу после этого делегация Коминтерна известила своих вчерашних партнеров об аннулировании Берлинского соглашения, вернувшись к традиционному разоблачительному тону: «После того как Вы отвергли созыв Всемирного рабочего конгресса, Вы разоблачили свои заботы о жизни 47 эсеров как пустое вранье. Головы подсудимых были для Вас всего лишь разменной монетой, при помощи которой Вы закрывали глаза политическим простачкам, рассчитывая тем самым отвлечь их внимание от Вашего позорного союза с буржуазией»[978].

Фактически РКП(б) и Коминтерн перенимали тактику Второго Интернационала, отказывавшегося от создания единого фронта сверху, хотя еще в феврале на Первом расширенном пленуме ИККИ Радек обещал: «Мы будем идти нашим путем борьбы до конца, даже если мы проведем еще десять конференций с социал-патриотами»[979]. Разрыв, пусть очень тонкой, но все-таки реальной нити, связывавшей международные рабочие организации, в конечном счете оказался на руку как правому крылу социал-демократического движения, так и левацким элементам Коминтерна. Радеку не оставалось ничего иного, как просить разрешения вернуться в Москву, где он собирался «написать роман о берлинских событиях»[980].

Там набирал обороты суд над членами ЦК партии правых эсеров, предварявший в своей логике показательные процессы сталинской эпохи[981]. Защитники, делегированные Вторым Интернационалом, были встречены на Белорусском вокзале Москвы свистом и улюлюканьем специально подобранных активистов. Один из адвокатов, независимец Курт Розенфельд, сообщал в панике председателю партии Георгу Ледебуру, что в Москве они находятся фактически в заточении, не имеют доступа к материалам суда и при первой же возможности отправятся домой[982].

Немецкие социалисты проявляли максимальную активность в попытках добиться смягчения для обвиняемых ожидаемого смертного приговора. Эта кампания стала важным фактором сближения СДПГ и НСДПГ (их объединительный съезд состоялся в сентябре 1922 г.). Фракции обеих партий в рейхстаге, их местные организации отправляли в советское полпредство в Берлине письма и телеграммы протеста. «Ввиду того, что обвиняемым социалистам-революционерам грозит смертная казнь, мы апеллируем к Вашей человечности и интересам, объединяющим всех социалистов, которые будут навсегда дискредитированы неправосудным приговором», – говорилось в обращении Кенигсбергской организации НСДПГ от 20 июля 1922 г.[983]

Вслед за Рапалльским договором суд над правыми эсерами стал вторым неприятным сюрпризом для немецких коммунистов, которым все труднее было отстаивать светлый образ «родины всех трудящихся» перед своими единомышленниками. Чтобы сгладить негативное эхо, которое вызвал процесс в европейских странах, 30 июля 1922 г. Цеткин и Брандлер написали письмо в ЦК РКП(б), попросив не приводить в исполнение смертный приговор. В нынешних условиях «это было бы политически неумно», утверждали они, посоветовав своим российским товарищам оставить приговоренных в живых, используя их в роли заложников[984].

Голос авторитетных немецких коммунистов был услышан – на завершившемся 7 августа судебном процессе 12 человек были приговорены к смертной казни, однако приведение приговора в исполнение отложили на неопределенный срок, увязав его с отказом остававшихся на свободе эсеров от политического террора. Неделю спустя нарком иностранных дел Чичерин докладывал Сталину из Берлина, что в европейских странах и США неуклонно падают симпатии левых кругов к Советской России: «Мы наблюдаем перемещение настроений: капиталистические круги склоняются к сближению с нами, в то время как враждебная агитация умеренных социалистов и рабочих лидеров по поводу эсеров, духовенства и Грузии и вообще по поводу наших деспотических приемов распространяет охлаждение в тех слоях, которые нас поддерживали в период интервенции»[985].