Ежовые рукавицы Исполкома, в которых германская компартия оказалась после Третьего конгресса Коминтерна, стимулировали процесс выхода из нее видных функционеров, которые продолжали ориентироваться на традиции и идейную базу Союза Спартака. Правление КПГ еще весной 1921 г. приняло решение о запрете сотрудничества с бывшим председателем партии. Однако число «левитов» продолжало увеличиваться. Прямо на съезде в Йене из партии были исключены Курт Гейер и Бернгард Дювель, раздававшие журналы и брошюры оппозиции на входе в зал заседаний. Елена Стасова, принявшая финансовые дела у Томаса весной 1921 г., сообщала Ленину, что во фракциях КПГ в рейхстаге и прусском ландтаге тон задают сторонники Леви. В руководстве компартии за свою бескомпромиссность и честность Стасова получила прозвище «товарищ Абсолют». Тем более суровым выглядел ее вывод о том, что «на самом деле здесь нет партии и ее надо создавать с самого начала, шаг за шагом»[904].
Пауль Леви не собирался сдаваться без боя. Его публицистическая активность достигла своего пика летом – осенью 1921 г. В своих донесениях Рейх бил тревогу: «Леви формирует новую идеологическую платформу, его талант и неожиданная настойчивость при определенных условиях приведут в его лагерь различные элементы ОКПГ… По моим ощущениям, „тотальное замалчивание“ по ленинскому рецепту, по пути которого Правление так или иначе пойдет в силу собственной недееспособности, не приведет его к поставленной цели, то есть к изоляции Леви»[905]. Осуждение мартовской акции в его журнале «Унзер Вег» постепенно отходило на второй план, уступая место «русскому вопросу». Леви трактовал его двояко: как доминирование большевиков над зарубежными компартиями и как внутриполитическую эволюцию Советской России, которая требует критического анализа европейских социалистов. И в том, и в другом аспекте формальная идентификация интересов Советской России и Коминтерна наносит вред международному коммунистическому движению[906]. Уходя от Ленина, он возвращался к Розе Люксембург, считая самого себя, а не новое поколение лидеров КПГ, законным наследником ее идей.
В письме Цеткин от 21 сентября 1921 г. Леви объяснял, почему настоящие марксисты не должны молчать о промахах большевиков. Наш путь не совпадает с их путем к коммунизму. «Ибо, дорогая Клара, я заявляю открыто: тот багаж, который русские в настоящее время навьючили на коммунизм, мы, немецкие коммунисты (да простит мне Бог, если я причисляю и себя к их числу) не можем больше тащить… В том состоянии, в котором коммунистическое движение находится ныне в Германии и в Европе – Вы видите, я не поднимаю вопроса о вине, – этот багаж нас погубит»[907]. Подобные тезисы многократно повторялись в статьях и переписке Леви с его бывшими соратниками. Пытаясь на «русском вопросе» сформировать некую альтернативу реально существующей компартии, он не имел шансов на успех. Делегация КПГ на Третьем конгрессе была весьма представительной, в нее входили сторонники и левого, и правого крыла. Все они хорошо усвоили главный урок, преподнесенный им лидерами РКП(б), – тому, кто не следует за генеральной линией большевиков, не место в Коминтерне. Ссылки на идейное наследие Розы Люксембург не помогали. Роза была мертва, а Советская Россия торжествовала свою победу в Гражданской войне.
Характерным в этом плане было поведение Клары Цеткин, в которой Леви продолжал видеть интегрирующую фигуру «другого коммунизма». Формально осудив на Йенском съезде пропагандистскую кампанию, развернутую Паулем Леви, она всячески оттягивала окончательный разрыв с ним, ища для себя оправданий. В переписке с сыном Цеткин объясняла свою уступчивость необходимостью «оздоровления партии»[908]. 29 сентября в прессе появилось ее заявление, что по состоянию здоровья она не может участвовать в партийной жизни.
За несколько дней до этого о своем выходе из КПГ заявили Эрнст Деймиг и Адольф Гофман. Партийные функционеры, солидарные с позицией Леви, образовали под его руководством Коммунистическое рабочее сообщество (КРС), образовав собственную фракцию в рейхстаге (в начале 1922 г. в нее входило 15 человек против 11 депутатов, представлявших КПГ[909]). Пауль Леви рассматривал новую организацию как инструмент возвращения компартии на позиции истинного коммунизма, неизменно подчеркивая, что на образование еще одной социалистической рабочей партии он не пойдет. В Москве это трактовалось как заговор изменников, пытающихся завоевать компартию изнутри[910].
Возвращение КПГ к курсу, намеченному Открытым письмом, было с удовлетворением встречено сторонниками ее свергнутого председателя. Признание перспективы рабочего правительства, налоговая программа, ставка на обращение ко всем рабочим в борьбе за переходные требования – все это свидетельствовало о том, что КПГ движется без Леви по «левинскому» пути. Первая конференция КРС, состоявшаяся 20 ноября 1921 г., направила официальной компартии предложение о деловом сотрудничестве. В Москву полетели секретные донесения эмиссаров о том, что немецкая партия выходит из-под контроля, правые вожди, пользуясь решениями Третьего конгресса, пытаются вернуть себе утраченные позиции[911]. На первых порах Радек призывал к осторожности, отказу от крайних мер: «Я самым решительным образом отговариваю Вас от того, чтобы проводить любые изменения в составе Правления. Прежде всего, у нас нет на это права. Правление избрано конгрессом. Без наличия абсолютно бесспорных причин не следует превращать его в проходной двор. Этим мы можем только скомпрометировать партию»[912], – писал он Феликсу Вольфу, представлявшему Исполком Коминтерна в руководстве КПГ.
Однако в Москве доминировали иные настроения. В материале, подготовленном к заседанию ИККИ 3 ноября 1921 г., подчеркивалось: «В Коммунистическое рабочее сообщество вошли те самые партийные и профсоюзные вожди, которых революционная волна занесла в коммунистический лагерь, но которые оказались неспособными участвовать в сложной работе объединения и подготовки германских коммунистов для предстоящей борьбы»[913]. На самом заседании вернувшийся из Берлина Геккерт рассказал о методах борьбы с агитацией КРС: на собрание «левитов» нами было отправлено 150 человек, которые устроили драку и заставили оппонентов покинуть зал. Он потребовал немедленного принятия самых решительных мер, пригрозив, что в противном случае «от партии ничего не останется». В ответ Зиновьев заявил, что вопрос о грозящем расколе КПГ уже обсуждался в ЦК партии большевиков[914].
Резолюция Исполкома транслировала итоги этого обсуждения, требуя исключения из партии всех, кто поддерживает контакты с Леви и его организацией. Посланцы КПГ, прибывшие в Москву, этим не ограничились. 10 ноября Геккерт и Пик добились приема у Ленина. Тот предложил им немедленно вернуться в Германию и вырвать партию из рук приверженцев Леви. «Обнадеженные этими советами, мы в тот же день выехали в Берлин»[915]. Для борьбы с «левитами» были мобилизованы все партийные ресурсы. Важное значение имел голос Клары Цеткин, которая перешла Рубикон, охарактеризовав оппозиционные выступления как «литературный бунт маленького кружка». При этом она пыталась сохранить лицо, настаивая на том, что внутрипартийная дисциплина не должна искоренить партийную демократию. «Исторически понятно, что в нашей партии существуют оппортунистические и революционно-романтические путчистские тенденции. Чтобы изжить их, необходима свобода мнений в партии. Ни одна из этих тенденций не должна единолично определять жизнь и политику партии»[916]. Катализатором конфликта выступили разоблачительные статьи социал-демократической прессы о провокациях, при помощи которых функционеры пытались поднять рабочих на вооруженные выступления в марте. Они основывались на материалах, изъятых в июне 1921 г. на границе у Клары Цеткин, которая везла их в Москву. Жесткую позицию СДПГ поддержала оставшаяся самостоятельной часть НСДПГ[917]. Сразу же после начала публикации серии статей в «Форвертс» (первая из них появилась 25 ноября) Рейтер потребовал от Правления КПГ жестко осудить преступления партийных функционеров, совершенные в дни мартовской акции. Его заявление поддержали представители профсоюзного бюро КПГ во главе с Мальцаном. В течение двух последующих недель в партийном руководстве шли дебаты об отношении к новой порции «отступников». Против отказа от любых контактов с КРС как «антикоммунистической организацией» выступил Эрнст Мейер. Сам Рейтер взял на вооружение тезис Леви о том, что компартия должна обрести финансовую и политическую независимость от Москвы. Рассказы Пика и Геккерта о советах Ленина стали сплачивающим фактором для анти-«левитов». 13 декабря Политбюро упразднило пост генерального секретаря, а Рейтера было решено отправить на «перековку» в Москву.
Цеткин в очередной раз попыталась заступиться за своих единомышленников, написав Зиновьеву, что «Фрисланд хороший организатор, неутомимо старательный, добросовестный в работе, у него больше политического чутья, знаний и теоретической подготовки, чем у большинства в ЦК. „В царстве слепых одноглазый – король“»[918]. Она указывала на неблаговидную роль московских эмиссаров – Феликса Вольфа и Якова Рейха, которые буквально затравили недавно назначенного генерального секретаря партии («к сожалению, наши русские друзья не смогли совсем избежать воздействия атмосферы сплетен»). Однако внутренняя большевизация Клары Цеткин уже состоялась. Ставя во главу угла сохранение монолитного единства партии, она рассматривала существование КРС в качестве главной угрозы для КПГ.
В борьбе с очередным кризисом Исполком ни на йоту не отошел от устоявшейся практики оперативного контроля над германской партией. Радек писал Вольфу, что тот, став членом Правления КПГ, сможет легче легализоваться и отправлять как официальные отчеты в ИККИ, так и неофициальные письма ему лично[919]. 5 декабря 1921 г. руководство КПГ получило радиограмму, подписанную Зиновьевым, Радеком, Бухариным, Брандлером и Бела Куном. В ней содержалась инструкция, как партия должна реагировать на разоблачения социал-демократической прессы. Условием выхода из кризиса назывался отказ от любых попыток сближения с КРС[920].
18 декабря отчет о положении в КПГ на заседании Исполкома Коминтерна сделал приехавший накануне в Москву член Правления партии Герман Реммеле. Он признал, что влияние КРС на партийных функционеров весьма значительно, а Пауль Леви незримо присутствует при обсуждении основных политических вопросов. Члены ИККИ от РКП(б) единодушно признали, что организация «левитов» в настоящий момент является «нашим самым опасным врагом». Они не стеснялись в выражениях, называя ее «контрреволюционной бандой интеллигентов» во главе с «шарлатаном Леви», подрывная работа которого подогревает левацкие настроения в партийной массе[921].
Интересную нотку в дискуссию внес Бухарин, не скрывавший своего негативного отношения к тактике единого рабочего фронта. Решаясь на столь рискованный стратегический маневр, Коминтерн не имеет права терпеть в своих рядах потенциальных предателей. Вскоре такой подход станет алгоритмом коммунистического движения: каждый поворот его генеральной линии будет сопровождаться основательной кадровой чисткой на том направлении, которое задано как будущий вектор. Победители во внутрипартийной борьбе должны были чувствовать себя комфортно в новой политической реальности, предварительно зачищенной от своих предшественников, которые на самом деле являлись реальными инициаторами того или иного поворота. В несколько модифицированном виде этот тезис был включен в письмо Исполкома Коминтерна Правлению КПГ: распространяя на другие компартии тактику, начатую Открытым письмом, мы должны исключить из нее «известное число ликвидаторов, которые внешне ведут себя тише воды, ниже травы, но практически выполняют то, что предписывают им Леви и его клика»[922].
Попавший в число ликвидаторов Рейтер отказался отправиться в Москву и начал сбор подписей с требованием отставки партийных деятелей, скомпрометировавших себя в ходе мартовской акции. 20 декабря 1921 г. вышла в свет его брошюра «Кризис нашей партии»[923], которая подробно излагала суть разногласий. На следующий день 128 функционеров КПГ среднего звена потребовали нового расследования мартовских событий, на что последовал категорический отказ. В последний раз Эрнст Рейтер, Отто Брасс и Генрих Мальцан получили возможность изложить свою позицию на заседании Правления КПГ 22 января 1922 г. Они были заклеймены как «агенты Леви» и исключены из партии. Зиновьев немедленно одобрил этот шаг, назвав его обоснованным разрывом августовского «мирного договора», который правое крыло пыталось использовать для дискредитации партии в целом[924].
Пауль Леви и его соратники считали главным фактором изоляции КПГ на национальной политической сцене ее финансовую зависимость от Коминтерна. Это не было большим секретом: Стасова сообщала Ленину о том, что «сейчас некоторое время извне не получалось денег и весь партийный аппарат готов остановиться… Некоторые товарищи прямо и открыто говорят, что как только у партии не будет субсидий от Коминтерна, то она распадется, ибо все теперь работают, рассчитывая на жалованье»[925]. Однако на деньги Москвы компартия могла содержать солидный аппарат пропагандистов и издавать ежедневные газеты, в то время как КРС оставалась группой энтузиастов, временно вознесенных на коммунистический олимп и вскоре низвергнутых с него. Большинство из них в марте 1922 г. вернулось в ряды НСДПГ, а последняя еще через полгода воссоединилась с социал-демократами большинства.
Попытка «левитов» обеспечить партии самостоятельность была обречена на поражение, ибо противоречила идейному стержню Коминтерна как единой партии «мирового большевизма». Внешний контроль московских инстанций за отдельными секциями, практиковавшийся в годы их становления и нередко принимавший гротескные формы, из детской хвори коммунистического движения превратился в хроническую болезнь, от которой оно не избавилось на протяжении всей своей истории. Не в характере Пауля Леви было сойти с исторической сцены, не хлопнув дверью. В конце 1921 г. он опубликовал работу Розы Люксембург о русской революции – одно из самых известных ее произведений, написанное в тюрьме в 1918 г. Причины того, что лежавшая в его личном архиве рукопись была пущена в ход, были очевидны. Авторитет Розы был нужен для того, чтобы подтвердить собственную правоту и поставить тем самым жирную точку в дискуссии вокруг «русского вопроса».
Одним из первых, кто отреагировал на публикацию, был Троцкий, увидевший в этом скрытое требование Леви вернуть ушедший вперед поезд, чтобы подобрать его самого и вернуть на капитанский мостик. «Публикация критической работы Люксембург против большевизма имеет тот же самый характер слепой мстительности. Нам всем приходилось за эти годы многое уяснить себе и многому учиться под непосредственными ударами событий. Роза Люксембург проделывала эту работу медленнее, потому что она наблюдала события со стороны, из глубины немецких тюрем»[926].
Леви оказался первым из лидеров коммунистического движения, который после вынужденного ухода использовал свой публицистический дар для того, чтобы «выправить» курс официальных компартий. Коминтерновский лексикон с легкой руки Ленина свел их в понятие «ренегатов». В течение 1920-х г г. в их ряды встанут Зиновьев и Троцкий, Радек и Раковский, десятки партийных функционеров рангом поменьше. Они опирались на идеи, впервые поднятые в работах Розы Люксембург, Карла Каутского, Рудольфа Гильфердинга и других деятелей рабочего движения, считавших себя ортодоксальными марксистами. На протяжении всей своей истории Коминтерн и стоявшая за ним РКП(б) будут вести беспощадную борьбу с ренегатами, хотя на первых порах последние не слишком далеко ушли от полемических традиций, сложившихся во Втором Интернационале.
Как только стало известно о публикации Леви, Зиновьев обратился к Кларе Цеткин с настоятельным предложением выступить с протестом в прессе на правах соратницы и старшей подруги Розы Люксембург[927]. Цеткин выполнила и перевыполнила это поручение, написав брошюру, переведенную Коминтерном на многие языки мира[928]. Ее биограф справедливо отмечает, что данный шаг представлял собой «нечто большее, чем простое исполнение воли большевиков». В противовес Паулю Леви, отстаивавшему тезис о несовместимости идей Розы Люксембург и ее русских соратников, брошюра обосновывала их принципиальное и неразрывное единство. Это завершило путь Цеткин в Каноссу, ее превращение в рядового «солдата партии», как она писала своему сыну в ноябре 1921 г. из Москвы[929].
Но даже на этом пути она предупреждала коммунистов об угрозе внутреннего перерождения, в результате которого компартия из выразителя классовых интересов пролетариата превратится в силу, навязывающую ему собственную волю. «Способность и привычка к руководительству может превратиться в грубую командирскую власть, а глубокое доверие масс – в тупое подчинение»[930]. Хотя Цеткин успокаивала своих русских читателей, что мудрая политика РКП(б) не дает ни малейшего повода для подобных подозрений, пройдет всего несколько месяцев после публикации ее брошюры в Советской России, и конфликт личных амбиций начнет разъедать партийное руководство, оставшееся без объединяющего авторитета Ленина.
19 февраля 1922 г. в ЦК РКП(б) было направлено письмо прибывшей из Берлина делегации КПГ о необходимости реорганизации Коминтерна и Профинтерна, а также изменения методов их работы, чтобы затем вынести этот вопрос на Первый расширенный пленум ИККИ. Этот документ предварительно обсуждался на двух заседаниях делегации, в которую входили Цеткин, Брандлер, Тальгеймер и Вальхер, что свидетельствовало о значении, которое руководство КПГ придавало предложенным реформам. Одновременно были отвергнуты подготовленные к пленуму посвященные тому же вопросу тезисы Зиновьева, и немцы занялись подготовкой собственного проекта. Это выглядело как настоящий бунт в непосредственной близи от капитанского мостика – при условии, если бы предложения КПГ были вынесены на коминтерновский пленум, а не направлены «для предварительного обсуждения» в ЦК РКП(б)[931].
В них указывалось: немецкая партия признает свою долю вины в том, что при Леви в ней имелась «скрытая враждебность по отношению к Москве». С другой стороны, не является секретом и то обстоятельство, что все кардинальные вопросы в Коминтерне решаются «русскими товарищами» без привлечения иностранных коммунистов. Обещая еженедельно отправлять в ИККИ развернутые отчеты о партийной работе, делегация предлагала отказаться от «системы личного влияния на партии путем отправки частных писем». Наконец, следовало положить конец практике отправки по всему миру эмиссаров с чрезвычайными полномочиями – представители Исполкома, работавшие в той или иной стране, должны вступить в соответствующую компартию и беспрекословно подчиняться ее дисциплине.
Сама возможность таких перемен увязывалась с произошедшей ликвидацией правого уклона в КПГ и других европейских компартиях[932]. Принятие подобных предложений означало бы серьезное сокращение, изменение структуры и образа действий коминтерновского аппарата, а их обсуждение на пленуме ИККИ могло по-новому оформить иерархию отношений между ним и партийными лидерами. Это несло в себе угрозу «дворцового переворота», и Зиновьев сделал все, чтобы погасить данную инициативу. Он добился того, что Политбюро отказалось от рассмотрения письма КПГ по существу, поручив Зиновьеву, Радеку и Каменеву переговорить с членами немецкой делегации в частном порядке[933]. Остальное являлось делом бюрократической техники – вопрос был тихо похоронен в аппарате ЦК РКП(б)[934].
Расчеты лидеров иностранных компартий на то, что Пленум как новая форма взаимодействия Исполкома и национальных секций внесет свежую струю в повседневную жизнь Коминтерна, не оправдались. Вопрос о едином рабочем фронте стоял лишь десятым пунктом повестки дня, после отчетов о работе крупнейших партий и самого Президиума. Еще дальше, на девятнадцатое место был отодвинут вопрос о перестройке организационной структуры Коминтерна. И наконец, отношение иностранных коммунистов к введению нэпа также осталось без критического рассмотрения – дело ограничилось докладом об экономической политике Советской России, который был заслушан без содержательного обсуждения.
Каждый из «национальных» докладов был выстроен по единой схеме: экономическое положение той или иной страны, политика правящих кругов, программные установки и практическая деятельность коммунистов. Открывал заседания Пленума отчет о работе КПГ, который был разделен между Августом Тальгеймером и Кларой Цеткин. Тот, кто рассчитывал ввиду столь полярного дуэта получить информацию о реальном соотношении сил между правым и левым крылом в руководстве партии, был разочарован. Цеткин уступила лидерство своему оппоненту, согласившись ограничиться сообщением о росте забастовочного движения в начале 1922 г. и не говорить ни об изгнании «левитов», ни о сопротивлении левых тактике единого рабочего фронта. Ее бесцветный доклад как нельзя более точно отражал положение «своей среди чужих», с которым после ухода Леви пришлось смириться штутгартской коммунистке.
Тальгеймер с трудом скрывал свое разочарование по поводу того, что немецкие рабочие отказываются следовать коммунистическим лозунгам. После убийства Эрцбергера массы пришли в движение, в то время как смерть революционных борцов оставляла их безучастными, а сам Эрцбегер был всего лишь «демократическим мелким буржуа»[935]. Причину этого лидеры КПГ видели в политике изоляции и дискредитации коммунистов, которую проводили социалистические партии. Наиболее ярким примером, по мнению Тальгеймера, была серия статей в газете «Форвертс», где разоблачались преступления, совершенные в дни мартовской акции.
Соотношение сил между социал-демократической и коммунистической прессой Германии было удручающим: 130 газет у СДПГ против 23 у КПГ. Доклады представителей последней на пленуме ИККИ избегали критических оценок в адрес тактики единого рабочего фронта. При желании можно было почувствовать завуалированную критику в словах Клары Цеткин о том, что она, «как и сорок лет назад, сохраняет убежденность в том, что вся живая и вся творческая сила масс не может быть им предписана сверху. Напротив, она должна вырасти из элементарных усилий снизу и находить свое выражение в низовых акциях»[936].
Отчет КПГ, продолжавшийся около четырех часов, был принят к сведению без каких-либо комментариев. Предложения партии о реорганизации работы ИККИ не были упомянуты ни в нем самом, ни в докладе о деятельности Исполкома, который зачитал Зиновьев пять дней спустя. Первый расширенный пленум, продолжавшийся менее двух недель, явно уступал динамике предшествовавших конгрессов Коминтерна, хотя и они демонстрировали тенденцию к угасанию дебатов по принципиальным вопросам. Тот, кто подобно Паулю Леви отвергал генеральную линию Москвы, неизбежно оказывался за рамками коммунистического движения. Не пройдет и пяти лет, и там же окажутся лидеры российской компартии, разошедшиеся во взглядах со сталинским большинством.